В тайге и тундрах (Мечников) — ДО

ВЪ ТАЙГѢ И ТУНДРАХЪ.

Незнанье — жалкая вина. А. Пушкинъ.

Въ одномъ американскомъ романѣ, случайно попавшемся мнѣ подъ руку, является героемъ наслѣдникъ будущяго богатства своего отца. Наслѣдство это состоитъ изъ земель въ Теннеси или какомъ-то другомъ плодородномъ, но мало заселенномъ штатѣ. Дальновидный батюшка, имѣя въ виду благополучіе своего сынка и убѣжденный въ томъ, что современемъ обширныя пустоши, которыя онъ пріобрѣталъ цѣною тяжелыхъ трудовъ и лишеній, сдѣлаются источникомъ неисчерпаемаго богатства, воспиталъ своего сына въ полной увѣренности будущаго обладателя этими богатствами. Сынъ выросъ, какъ обыкновенно ростутъ батюшкины сынки, надѣясь, что его будущее впередъ обезпечено., Эта надежда портятъ всю жизнь его; она мѣшаетъ ему устроиться въ такихъ положеніяхъ, гдѣ человѣкъ самаго зауряднаго ума и энергіи, но только неимѣющій за собой земель въ Теннеси, т. е. такого богатства, которое рано или поздно должно свалиться съ неба въ его руки, извернулся-бы преблагополучно; она вырабатываетъ изъ довольно способнаго юноши безпомощнаго и жалкаго Митрофанушку. Достигнувъ, наконецъ, зрѣлаго возраста, герой нашъ додумывается до той мысли, что наслѣдство отца оказало ему дурную услугу; съ проклятіемъ оставляетъ онъ свои заповѣдныя богатства въ Теннеси казнѣ въ уплату накопившейся на нихъ недоимки въ 50 доларовъ, а самъ на эти-же 50 доларовъ отправляется въ Нью-Йоркъ, гдѣ и принимается за устройство своей скромной судьбы уже не съ юношескими илюзіями воображаемаго богача, а на основаніи собственнаго труда, знанія и таланта, и подъ конецъ жизни добивается прочнаго общественнаго положенія. Но горькій упрекъ въ прежнихъ илюзіяхъ и напрасно потерянномъ времени не оставляетъ нашего героя до самой смерти и онъ, бросая печальный взглядъ на свое прошлое, умираетъ съ тяжелымъ сознаніемъ своей непоправимой ошибки.

Не напоминаетъ-ли намъ этотъ романическій наслѣдникъ нашей собственной исторіи, не рисуетъ-ли онъ намъ въ фантастическихъ богатствахъ Теннеси нашихъ вовсе не фантастическихъ тундръ Сибири? Не пора-ли и намъ отложить паши надежды на то, что «земля наша велика и обильна», и взглянуть на это обиліе болѣе хладнокровно, послѣдовавъ примѣру теннесійскаго мечтателя, отрезвленнаго суровымъ житейскимъ опытомъ? Чтобы отвѣтить на эти вопросы фактически, мы намѣрены заглянуть здѣсь въ наши сибирскія тайги и тундры.

Капитальный бытовой фактъ, оставленный намъ отъ нашего прошлаго, есть ненормальное распредѣленіе нашихъ рабочихъ рукъ по лицу «великой и обильной» земли русской. Благодаря историческому бродяжеству русскаго населенія и его смутнымъ стремленіямъ къ колонизаціи, ему приходилось селиться не тамъ, гдѣ естественныя условія почвы и климата обѣщали наибольшее вознагражденіе за трудъ, а въ тѣхъ непріютныхъ пустыряхъ и дебряхъ, которые не давали ему ничего, кромѣ вѣрной защиты отъ татарскаго набѣга, крѣпостного права и другихъ житейскихъ невзгодъ. Но когда народъ неотразимою историческою случайностью загоняется въ скудныя и непріютныя мѣста, не имѣя, такъ-сказать ничего за душой, то онъ естественно употребляетъ всю свою мощь и энергію на то, чтобы возможно лучше примѣниться къ условіямъ среды, его окружающей, чтобы извлечь изъ этой среды все, что она способна дать ему, и въ-концѣ-концовъ непремѣнно извлекаетъ изъ нея что-нибудь, такъ-какъ нѣтъ на свѣтѣ такой злополучной територіи, которая, при разумной и энергической разработкѣ ея, не прокормила-бы своихъ обитателей. Чего-бы, казалось, ожидать обездоленной горной Швейцаріи въ этомъ отношеніи, кромѣ голодной смерти: ни полей, ни морей, ни горныхъ богатствъ у нея нѣтъ; а вѣдь жмветъ-же на ней разноязычное племя, ухитрившееся разыграть даже довольно видную роль въ исторіи общеевропейской цивилизаціи и культуры.

Совершенно иное было положеніе русскаго народа, нетерявшаго въ самыя трудныя минуты своей исторической жизни смутнаго сознанія, что онъ богатый наслѣдникъ неисчислимыхъ теннесійскихъ богатствъ, какихъ-то «кисельныхъ береговъ» и «молочныхъ рѣкъ», которыя рано или поздно свалятся на него точно съ неба. И вотъ въ ожиданіи этихъ обѣтованныхъ богатствъ, онъ не позаботился ни о развитіи своихъ наличныхъ силъ, ни о примѣненіи ихъ къ даннымъ условіямъ своей бытовой дѣйствительности, а ковырялъ какъ попало и гдѣ попало свои пустоши и все надѣялся, что «молочныя рѣки» сами притекутъ къ нему. Одъ даже о географическомъ положеніи обѣтованныхъ ему странъ имѣетъ довольно скудныя понятія: на Волгѣ-ли онѣ или на Днѣпрѣ? въ Крыму или въ Сибири? — до поры, до времени это ему все равно; а вотъ придетъ оно — статья-то и обнаружится. Эта сбивчивость географическихъ свѣденій о положеніи своихъ «теннесійскихъ помѣстій» отнюдь, однакожъ, не мѣшала ему стремиться туда всей душой, и мы вступили во второе тысячелѣтіе нашей исторіи все тѣми-же богатыми владѣльцами невѣдомо гдѣ лежащихъ теннесійскихъ помѣстій, временно осужденные скитаться по міру съ одной надеждой и ожиданіемъ несмѣтныхъ богатствъ. Разумѣется, оказывались въ наличномъ владѣніи и мѣста, способныя при энергіи и трудѣ производить не въ примѣръ больше, чѣмъ они производятъ; да кому-же охота тратить умъ и энергію на то, чтобы устроиться на временномъ кочевьѣ, когда вотъ-вотъ придетъ оно — и перебирайся вновь на «кисельные берега» да. на «молочныя рѣки». Всякій срывалъ съ своего кочевья, что могъ, а могъ сорвать, при своемъ кочевническомъ отношеніи къ нему, конечно, очень мало, потому что не онъ управлялъ природой, а природа вездѣ господствовала и помыкала имъ.

Ненормальное распредѣленіе рабочихъ силъ по отношенію къ производительнымъ богатствамъ страны было неизбѣжнымъ послѣдствіемъ нашего историческаго скитанія по землѣ русской, той капитальной ошибкой, за которую мы уже не дешево поплатились. Послѣ освобожденія крестьянъ она сдѣлалась еще болѣе очевидной; теперь стало ясно, что эта вѣковая ошибка составляетъ такой краеугольный фактъ, отъ исправленія котораго зависитъ устойчивость и дальнѣйшій ходъ всей отечественной культуры. Литература съ разныхъ сторонъ указывала на этотъ фактъ, и вопросъ, поднятый нашей жизнью, — вопросъ о новомъ и болѣе раціональномъ распредѣленіи рабочихъ силъ по государственной територіи, иносказательно говоря-вопросъ о ликвидаціи тепнесійскихъ богатствъ, былъ всегда самымъ жизненнымъ и жгучимъ вопросомъ нашего экономическаго быта.

Но увы! послѣдствія очень скоро показали, что о дѣйствительномъ положеніи этихъ теннесійскихъ имуществъ наши почтенные публицисты имѣли свѣденія столь-же скудныя, какъ и тѣ, которыя почерпались темными массами русскихъ тружениковъ отъ бѣглыхъ солдатъ и перехожихъ скитниковъ о существованіи «кисельныхъ береговъ» съ «молочными рѣками». Сами публицисты слишкомъ поторопились своимъ выводомъ, что приведеніе въ равновѣсіе населенности сѣвера и юга одной только европейской Россіи, гдѣ густота народонаселенія, словно на зло теоріи Рикардо, такъ таки и остается до сихъ поръ обратно пропорціональна плодородію почвы, — можетъ если не вполнѣ исправить, то навѣрное существенно облегчить вѣковую культурную ошибку. Въ послѣднія 5—6 лѣтъ мы стали догадываться, что наши теннесійскія поля лежатъ вовсе не тамъ, гдѣ ихъ предполагали; что и въ Поволжьѣ, и въ Новороссіи, гдѣ мы думали при помощи одного только свободнаго перехода прокормить не знаю сколько миліоновъ сѣверныхъ крестьянъ, обдѣленныхъ природой, сами коренные жители уже начинаютъ жаловаться на скудость своихъ черноземныхъ почвъ и терпѣть голодухи.

«Эхма! анъ кисельные-то берега совсѣмъ не тутъ!» приходится воскликнуть обманувшимся публицистамъ, хотя въ существованіи кисельныхъ береговъ имъ все еще не хочется усомниться и разочароваться. Вопросъ о переходѣ крестьянъ изъ нѣкоторыхъ малоземельныхъ мѣстностей принимаетъ нѣсколько новую постановку, благо подъ руками оказывается Сибирь, т. е. почти сказочное обиліе пустопорожнихъ полей, на мѣстѣ которыхъ тѣмъ удобнѣе можно предполагать все, что подскажетъ намъ услужливая фантазія, ибо того, что въ дѣйствительности лежитъ на этихъ необозримыхъ сибирскихъ пространствахъ, и но сіе время не знаетъ никто, ни даже самъ западно-сибирскій генералъ-губернаторъ, по откровенному признанію котораго имѣющихся о Сибири точныхъ свѣденій недостаточно даже и для административныхъ цѣлей.

Въ этой покой постановкѣ вопроса о переселеніи все до такой степени своеобразно и неожиданно, что не знаешь, чему болѣе дивиться: тому-ли, что вопросъ о колонизаціи возникаетъ въ нашемъ отечествѣ съ его классическимъ черноземомъ тогда, когда среднее народонаселеніе европейской Россіи едва достигаетъ 12½ душъ на одну квадратную версту; тому-ли, что передовая группа нашихъ публицистовъ продолжаетъ искать экономическаго благосостоянія все въ тѣхъ-же кисельныхъ берегахъ да молочныхъ рѣкахъ, о производительныхъ свойствахъ которыхъ она сама, говоря откровенно, не имѣетъ никакихъ опредѣленныхъ свѣденій.

Первый фактъ, повидимому, крупнѣе и многознаменательнѣе. Въ самомъ дѣлѣ, рѣчь идетъ ни болѣе, ни менѣе, какъ о томъ, что мы своимъ кочевническимъ, хищническимъ отношеніемъ къ естественнымъ богатствамъ своей родины успѣли истощить плодороднѣйшія отъ природы доля, не добившись даже того уровня матеріальнаго благосостоянія, который могъ-бы кое-какъ обезпечить среднимъ числомъ тринадцать человѣкъ, разбросанныхъ на квадратной верстѣ. Нѣтъ сомнѣнія, что сибирскія пространства необозримы; однакожъ, если мы съ тѣми-же пріемами и съ тою же степенью власти надъ силами природы, которыя выказывали до сихъ поръ, примемся за эксплуатацію и этихъ необозримыхъ пространствъ, то навѣрное и тутъ получится тотъ-же результатъ нашей умственной безпомощности и хозяйственнаго запустѣнія. Изъ 25½ миліоновъ квадр. верстъ всего пространства западной и восточной Сибири мы не знаемъ съ точностью, какая именно часть годна для воздѣлыванія. Принимая во вниманіе, что изотермическія линіи быстро понижаются къ востоку вообще, что значительная часть даже южной Сибири занята высокими горами и т. п., обыкновенно допускаютъ, что только ⅓ всего ея пространства можетъ считаться удобною для заселенія. Разсчетъ этотъ скорѣе преувеличенъ, чѣмъ ниже дѣйствительности; но допустимъ даже, что въ Сибири найдутся 10,000,000 квадр. верстъ, могущихъ дать пріютъ и обезпечить существованіе человѣку. Такъ-какъ, во всякомъ случаѣ, мѣстности Сибири, уже по одной причинѣ своего отдаленія отъ центровъ администраціи и торговли, несомнѣнно менѣе удобны въ экономическомъ отношеніи, чѣмъ мѣстности южной Россіи, такъ-какъ и для европейской Россіи средній терминъ въ 12½ душъ на одну квадр. версту оказывается уже превышающимъ ваши культурно-хозяйственныя силы, то въ результатѣ окажется, что эти необозримыя пустыни, о которыхъ мы мечтаемъ, какъ о кисельныхъ берегахъ, — это пресловутое «золотое дно» едва-едва можетъ дать просторный пріютъ менѣе чѣмъ 100 миліонамъ душъ. Допустимъ, что нынѣшнее народонаселеніе Россіи удвоится и ему уже станетъ тѣсно въ предѣлахъ русской територіи. Максимумы относительнаго народонаселенія опредѣлить теоретически нѣтъ никакой возможности. Можно согласиться, что Бельгія и нѣкоторыя части Италіи, гдѣ густота населенія превышаетъ 150 и даже 170 душъ на 1 квадр. версту, дѣйствительно уже перенаселены; что даже средній уровень населенности Англіи, съ Шотландіею и Ирландіей) (болѣе 100 душъ на 1 квадр. версту), тоже слишкомъ великъ и поддерживается только ненормальнымъ напряженіемъ производительности этой страны, окупается язвою пауперизма и опирается на экономически-политическую отсталость другихъ странъ, которыя Англія путемъ фритредерства эксплуатируетъ нещадно. Франція въ Европѣ представляетъ собою въ этомъ отношеніи дѣйствительно золотую середину; почти половина (48 %) ея народонаселенія (въ Англіи только 12 %) животъ сельско-хозяйственнымъ трудомъ и ни одного признака перенаселенности въ ней еще не оказалось. Между тѣмъ народонаселеніе здѣсь, дойдя уже до 70 слишкомъ душъ на 1 кв. версту, возрастаетъ совершенно естественнымъ путемъ и притомъ даже въ далеко не цвѣтущія годины ея политическаго и экономическаго быта. Что-же будетъ, читатель, когда и наше русское народонаселеніе дойдетъ до этихъ нормъ, сохранивъ свои нынѣшніе культурно-хозяйственные пріемы? Да вѣдь намъ не то, что нынѣшней государственной територіи, съ Сибирью и Кавказомъ, съ средне-азіятскими владѣніями, а и цѣлаго земного шара окажется недостаточно. Или утѣшать себя тѣмъ, что до этого дѣло не дойдетъ, что мы благоразумно воздержимся или судьба воздержитъ насъ отъ такого ненормальнаго размноженія? Да, оно можетъ быть и такъ, по утѣшительно-ли такое утѣшеніе — не думаю.

Нашъ разсчетъ могутъ упрекнуть въ мальтузіанствѣ и въ банальности, потому что кто-же изъ насъ заботится о будущемъ? Но намъ хотѣлось-бы убѣдить читателя, что и наше настоящее въ дѣйствительности вовсе не такъ умилительно, какъ его рисуютъ намъ кисельные публицисты, что никакихъ неисчерпаемыхъ богатствъ у насъ за душою нѣтъ и что само пресловутое сибирское раздолье можетъ быть исчерпано очень скоро, даже непремѣнно скорѣе, чѣмъ явствуетъ изъ этого разсчета, если только исчерпывающая наша способность окажется прежней.

Въ нашихъ народныхъ массахъ, — мы это слышимъ со всѣхъ сторонъ, — все сильнѣе и сильнѣе сказываются стремленія къ переселенію за. Волгу, за. Уралъ, ни, Дарью рѣку или въ другія, столь-же невѣдомыя имъ палестины. Стремленіе это — результатъ вѣковой нашей исторіи и только смутное, стихійное стремленіе, а отнюдь не сознательный продуктъ свѣденій, хотя-бы отрывочныхъ и неполныхъ, о вожделѣнныхъ мѣстностяхъ и о той судьбѣ, которая дѣйствительно ждетъ переселенцевъ въ этомъ повѣдомомъ для насъ краю. Никакая публицистика но вытравитъ изъ нихъ этого стихійнаго порыва, и въ этомъ отношенія, конечно, правы тѣ, кто возстаетъ противъ стѣснительныхъ мѣръ, сдерживающихъ свободное колонизаціонное движеніе. Mo слѣдуетъ-ли изъ этого, что добросовѣстной публицистикѣ ничего по остается болѣе дѣлать по этому, сравнительно, новому вопросу о переходѣ крестьянъ, какъ платонически воздыхать объ отмѣнѣ этихъ стѣсненій? Конечно, нѣтъ.

Мы уже сказали, что ближайшій капитальный вопросъ, который предстоитъ разрѣшить, не теоретически, а чисто-бытовымъ путемъ, нашей русской дѣйствительности, заключается въ нормальномъ распредѣленіи рабочихъ силъ по лицу нашей государственной територіи. Допустимъ, что крестьянамъ открытъ совершенно свободный переходъ изъ одной мѣстности въ другую. Что-же ручается намъ за то, что начавшееся тогда переселеніе за Волгу, за Уралъ, на Дарью рѣку или въ другія обѣтованныя окраины, будетъ дѣйствительнымъ началомъ того нормальнаго распредѣленія, о которомъ здѣсь идетъ рѣчь? Вѣдь нельзя-же стихійное стремленіе самихъ крестьянъ къ сытовымъ рѣкамъ съ кисельными берегами предоставить совершенно случайному и табунному передвиженію. Вѣдь нужно-же кому нибудь быть руководителемъ этихъ передвиженій. Или въ духѣ новой маниловщины, нежданно возрождающейся на столбцахъ и страницахъ не только почвенныхъ, но и другихъ нашихъ толстыхъ и тощихъ повременныхъ изданій, намъ скажутъ, что и безъ руководителей одна русская смекалка до всего доведетъ?

Изъ всѣхъ европейскихъ странъ одна Швейцарія до сихъ поръ возвела у себя переселенія отдѣльныхъ личностей и массъ на степень государственнаго учрежденія, — Швейцарія, гдѣ географическія свѣденія распространены въ самыхъ темныхъ слояхъ крестьянскихъ массъ; но и та нашлась вынужденною принять это дѣло подъ свое особое руководство и контроль А прослѣдите хоть по журнальной статьѣ исторію европейскихъ эмиграцій въ Америку!

Наша Америка, — скажутъ мнѣ, — не за морями. Это такъ; но она за горами, да и едва-ли болѣе вѣдома тому, кому придется заселять ее, чѣмъ самые отдаленные края за-атлантическихъ материковъ вѣдомы ирландскимъ, нѣмецкимъ и швейцарскимъ переселенцамъ. Къ тому-же у насъ дѣло переселенія представляетъ совершенно иной оборотъ: рѣчь идетъ не о томъ, чтобы сбыть въ чужіе края избытокъ своего народонаселенія, а во сто врать усложняется тѣмъ, что наше переселеніе должно — какъ уже повторено было нѣсколько разъ — стать началомъ новой эпохи равномѣрнаго распредѣленія рабочихъ силъ соотвѣтственно производительнымъ источникамъ страны. Въ западныхъ государствахъ дѣло это совершалось исподволь, вѣками, а потому и прошло почти незамѣченнымъ, словно все размѣстилось стройными рядами само собою. Намъ приходится совершить этотъ элементарный культурный шагъ уже въ позднемъ періодѣ историческаго развитія. Поэтому-то оно и не можетъ обойтись у насъ безъ дѣятельнаго и раціональнаго руководства… А между тѣмъ намъ говорятъ, что даже въ офиціальныхъ кружкахъ еще не имѣется свѣденій объ обширнѣйшихъ государственныхъ областяхъ, — свѣденій, которыхъ было-бы достаточно для ежедневнаго административнаго" обихода…

II.

Скоро отпразднуемъ мы 300-лѣтній юбилей присоединенія Сибири къ Россіи. Можно предсказать, что не ознаменуемъ мы его выставкою на подобіе той, которою Соединенные Штаты празднуютъ теперь 100-лѣтнюю годовщину своего независимаго существованія; не окончимъ и но начнемъ мы къ тому времени желѣзной дороги черезъ Сибирь къ Тихому океану, о которой ораторствовать въ Обществѣ бездѣйствія промышленности такъ легко, но которую проводить въ дѣйствительности такъ безполезно и трудно. Но нельзя предвидѣть, какой сборникъ издадутъ къ этому торжественному дню иркутскіе литераторы, оживится-ли хоть на мгновеніе замирающая Кяхта, этотъ «клочекъ элегантнаго Парижа въ монгольской степи», какъ еще недавно выражался о ней одинъ иностранный ея посѣтитель, и сколько выпьютъ шампанскаго красноярскіе купцы. Впрочемъ, послѣдняго, я думаю, будетъ выпито много. Да и не шутка: 300 лѣтъ! Посмотрите, что успѣли сдѣлать даже за меньшій срокъ англичане въ Индіи, въ Америкѣ, въ Австраліи. Менѣе тридцати лѣтъ понадобилось, на нашихъ глазахъ, для основанія въ калифорнской глуши образцоваго города, уже имѣющаго въ себѣ одномъ больше народонаселенія, чѣмъ всѣ вмѣстѣ взятые губернскіе города западной и восточной Сибири. А вѣдь Сан-Франциско, который мы почему-то привыкли считать за образецъ, за nec plus ultra необычайно быстраго городского развитія, въ дѣйствительности, однакожь, уступаетъ австралійскимъ городамъ, Мельберну и Сидни, разростающимся точно не по днямъ, а по часамъ, и прельщающимъ европейцевъ своею красотою, богатствомъ и удобствами. А вѣдь ни объ англійской Америкѣ, ни тѣмъ паче объ Австраліи, не было и помину еще въ тѣ времена, когда Ермакъ Тимофеевичъ уже билъ челомъ Грозному царю вновь завоеваннымъ царствомъ Кучума. Но, положимъ, тутъ дѣйствовала англо-саксонская раса, не даромъ славящаяся на весь міръ своею необыкновенною энергіею и предпріимчивостью. Но вотъ и другія націи, которыя, подобно намъ, не отличаются особенной расторопностью, а именно испанцы и португальцы; имъ также, какъ и намъ, приходится нести на своей исторіи тяжелые слѣды поздняго иноплеменнаго завоеванія и они стоятъ несравненно ближе къ намъ во своимъ государственнымъ и соціальнымъ способностямъ и стремленіямъ; а между тѣмъ и они успѣли за эти триста лѣтъ покрыть большую часть заатлантическаго материка цѣлою плеядою хотя и туго, по все-же развивающихся федерацій, республикъ, и даже создали бразильскую монархію съ 7-ми миліоннымъ населеніемъ. Обыкновенно на такія паралели смотрятъ, какъ на укоръ нашему патріотическому гонору, который особенно въ настоящій моментъ занесся превыше облакъ небесныхъ, но только путемъ сравненій и аналогій можно опредѣлить самое дѣйствительное положеніе, а опредѣливъ его, понимать, чего мы дѣйствительно стоимъ. Въ такихъ сложныхъ дѣлахъ, каково заселеніе новыхъ странъ и образованіе обширныхъ колоній, проявляются, такъ-сказать, въ общемъ синтезѣ самыя разнообразнѣйшія стороны и черты національнаго характера, цивилизаціи и бытовыхъ условій колонизующихъ народовъ; поэтому то подобныя паралели, въ смыслѣ самопознанія черезъ сравненіе, должны бы быть особенно плодотворны… Не судьба-же насъ, полно, обидѣла до того, чтобы даже помѣсь испанскихъ флибустьеровъ съ краснокожими индѣйцами представляла но отношенію къ намъ высшую культурную породу, и если мексиканцы, перуанцы и бразильцы обгоняютъ насъ въ дѣлѣ одушевленія культурною жизнью громадныхъ пространствъ, прежде вовсе безлюдныхъ или дикихъ, то должны-же быть этому какія-нибудь причины, не прямо обусловленныя природою или судьбою, а генеалогическими или сандальными особенностями.

Иногда приходится слышать мнѣніе, будто обѣ Америки и Австралія находятся въ положеніи, несравненно болѣе благопріятномъ, чѣмъ наша Сибирь, для водворенія въ нихъ европейской цивилизаціи. Выгоды всего прибрежья Атлантическаго океана въ этомъ отношеніи, дѣйствительно, очевидны, но такъ-какъ и за изъятіемъ этого прибрежья еще остается въ Новомъ Свѣтѣ много странъ, тянущихъ съ давнихъ поръ свою болѣе или менѣе гармоническую поту въ общемъ хорѣ цивилизованныхъ государствъ, то такое мнѣніе могло бы быть принято только послѣ весьма обстоятельной и подробной провѣрки. Припять же безусловно, будто Сибирь, по самому своему положенію, или вовсе неспособна быть мѣстомъ жительства цивилизованнаго народа, или будетъ способна стать имъ только тогда, когда наша власть надъ природою значительно расширится, когда дальнѣйшее развитіе желѣзныхъ дорогъ и телеграфовъ дастъ возможность побѣждать громадность разстояній съ сравнительно малыми издержками, когда успѣхи техники научатъ насъ извлекать и при неблагопріятныхъ климатическихъ и почвенныхъ условіяхъ большія количества продукта и т. п., — признать это, говорю я, — значило-бы стать въ вопіющее противорѣчіе съ тѣми фактами, которые уже достовѣрно извѣстны намъ относительно Сибири.

Крайне скудны тѣ свѣденія, которыя до сихъ поръ добыты по части исторіи Сибири и мѣстными археологами, вродѣ князя Кострова, и изрѣдка наѣзжающими сюда изъ Петербурга изслѣдователями, начиная съ Лопухина и кончая г. Пейзеномъ, издававшими свои труды по-русски и не въ однихъ только спеціальныхъ изданіяхъ. Нѣсколько болѣе посчастливилось нѣмцамъ, начиная съ Палласа, Вера, Гельмерсена, Гумбольдта, кончая Кильбергомъ, Эрнаномъ, Кастроломъ, Миддендорфомъ (окончаніе путешествія котораго, начатаго, если, не ошибаюсь, еще въ 1845 г., вышло только въ концѣ прошлаго года) и др. Хотя большая часть изъ нихъ и путешествовали но Сибири на счетъ русской казны или академическихъ суммъ, однако, труды ихъ принадлежатъ все-таки къ нѣмецкой литературѣ, которая и оказывается до сихъ поръ самою полною изъ всѣхъ литературъ о Сибири. Помимо такихъ, болѣе или менѣе вѣскихъ и капитальныхъ сочиненій, которыя большею частью и по цѣпѣ, и но изложенію доступны далеко не всѣмъ, нѣмцы имѣютъ уже нѣсколько популярныхъ книгъ, рисующихъ жизнь нашей Сибири съ разныхъ сторонъ и на-столько полно и добросовѣстно, на-сколько это возможно при неудовлетворительномъ состояніи научныхъ свѣденій о Сибири. Изъ числа послѣднихъ, я могу рекомендовать читателямъ небольшую книжку Альбина Кона (Kolm) «Sibirien» (сибиряки); ничего подобнаго мы, конечно, не имѣемъ въ нашей отечественной литературѣ. Копъ пробылъ въ Сибири нѣсколько лѣтъ и пишетъ преимущественно о тѣхъ ея частяхъ, которыя ему самому привелось видѣть. Въ видѣ дополненія къ его, во всякомъ-случаѣ, уважительному труду, тотъ-же издатель поручилъ извѣстному географу Ричарду Андре составить описаніе крайняго востока Сибири и Амурскаго края. Въ этой прекрасной компиляціи нѣмецкаго географа, находится, между прочимъ, и обстоятельный разсказъ о камчатскомъ бунтѣ Беніовскаго, который намъ самимъ сталъ такъ недавно извѣстенъ. Замѣчательно, что даже изъ немногочисленныхъ сибирскихъ авторовъ нѣкоторые предпочитаютъ издавать свои труды по-французски (напримѣръ, г. Ник. Паткинъ, издавшій въ 1875 году свой «Aperèu général de l’arrondissement de Krasnoyarsk»). Приводимъ мы этотъ знаменательный фактъ не какъ укоръ кому-бы то ни было, а только какъ несомнѣнное указаніе на то, что нѣмцы и французы больше насъ самихъ интересуются Сибирью, хотя о кисельныхъ берегахъ за Ураломъ или Сыръ-Дірьей они и не думаютъ мечтать.

Какъ ни скудны свѣденія, которыя маѣ удалось почерпнуть изъ отечественныхъ и иностранныхъ источниковъ о прошломъ Сибири, можно, однакожь, съ полною достовѣрностью сказать, что Сибирь уже похоронила въ себѣ днѣ цивилизаціи, изъ которыхъ древнѣйшая и интереснѣйшая — чудская цивилизація, играла, по всей вѣроятности, и дли европейской Россіи немаловажную роль.

Уже Лопухинъ, въ изданномъ имъ въ 1771 г. «Дневникѣ путешественника», говоритъ о чудскихъ могилахъ въ южныхъ частяхъ уральскаго хребта. Здѣсь, въ покинутыхъ теперь, хотя едва-ли еще истощенныхъ серебряныхъ и мѣдныхъ рудникахъ находятся окаменѣлыя деревянныя, а отчасти и каменныя земледѣльческія орудія, оставленныя, конечно, но киргизами, до сихъ поръ незнающими земледѣлія. Подлѣ Абацка въ тобольской губ., въ равнинѣ, близь самой большой дороги, по которой ежегодно тысячами проводятся партіи ссыльныхъ, находятся большія четырехгранныя возвышенія, называемыя здѣсь «чудскими буграми». Всего больше такихъ искуственныхъ возвышеній въ Минусинскомъ округѣ, гдѣ ихъ называютъ «чудскими курганами». Г. Пейзенъ изслѣдовалъ эти курганы въ пятидесятыхъ годахъ и опубликовалъ свои труды въ «Запискахъ Географическаго Общества» и въ «Современникѣ». Въ Чичскомь хребтѣ, составляющемъ западное продолженіе Малаго Алтая, нерѣдки совершенно особаго вида доисторическіе памятники, которые называютъ «чудскими столбами», а въ самомъ Маломъ Алтаѣ, у теплаго, такъ-называемаго «Святого озера», находятся два большіе каменные всадника, по общему характеру весьма сходные съ изваяніями, которыя удалось извлечь изъ чудскихъ могилъ.

Всего обстоятельнѣе ознакомилъ насъ съ этики доисторическими памятниками нѣмецъ Кольбергъ, изслѣдовавшій ихъ въ Забайкальѣ и собравшій изрядную колекцію чудскихъ древностей. Кельбергъ по оставляетъ никакого сомнѣнія насчетъ того, что въ Забайкальѣ существуютъ остатки двухъ совершенно различныхъ цивилизацій, которые иногда смѣшиваютъ между собою подъ общимъ именемъ чудской. Остатки эти относятся къ различнымъ эпохамъ; причемъ замѣчательно то, что остатки позднѣйшаго періода, т. е. монгольскіе или, точнѣе, татарскіе (о чемъ прямо свидѣтельствуютъ нерѣдко находимыя въ нихъ надписи) — выражаютъ болѣе низкую степень культуры, чѣмъ остатки первобытные или собственно чудскіе, такъ-какъ откуда-нибудь да взялось-же это названіе, встрѣчаемое въ Сибири на каждомъ шагу, отъ Урала сплошь до Забайкалья. Позднѣйшія изслѣдованія вполнѣ подтвердили мнѣніе Кольберга.

Сопоставляя вмѣстѣ всѣ эти отрывочныя данныя, мы можемъ съ достаточною достовѣрностью нарисовать слѣдующую картину: въ эпоху, предшествовавшую появленію первыхъ варяжскихъ князей на русской землѣ, уже существовало вполнѣ культурное племя по обѣ стороны Урала, сплошь до Забайкалья. Западную границу этого племени опредѣлить не легко, за неимѣніемъ сколько-нибудь достовѣрныхъ данныхъ. Если допустить (а на это имѣются нѣкоторыя основанія), что племя это было чудь и притомъ та самая чудь, которую мы уже въ историческія времена находимъ на берегахъ Финскаго залива, то общій предѣлъ распространенія этой, до сихъ поръ почему-то вовсе не изслѣдованной нашими историками культуры, окажется очень уважительнымъ. Шафарикъ и Лелевель потратили немало труда и ума, чтобы доказать этимологическимъ путемъ тожество этой загадочной чуди съ чудянами; но вмѣсто этого ученаго дилетантизма было-бы гораздо полезнѣе разъяснить наконецъ, въ какихъ отношеніяхъ стояла, дѣйствительно, эта сибирская чудь къ тѣмъ нашимъ доисторическимъ, но несомнѣнно культурнымъ предкамъ, которые оставили но себѣ изслѣдованныя г. Григорьевымъ куфическія могилы.

Объ ископаемыхъ остаткахъ по эту сторону Урала уже было говорено на страницахъ «Дѣла» за этотъ годъ, о сибирской-же культурѣ мы можемъ сказать слѣдующее:

Она несомнѣнно пережила нѣсколько послѣдовательныхъ ступеней развитія, такъ-какъ до сихъ поръ сохранились еще нѣкоторые памятники, относимые къ каменному періоду. Преобладаютъ, однакожь, бронзовые остатки, а впослѣдствіи являются и другія металическія издѣлія: золотыя я серебряныя, иногда съ украшеніями изъ сапфира и другихъ драгоцѣнныхъ камней. Альбинъ Копъ называетъ поляка, долго прожившаго въ Сибири и теперь перевезшаго въ Германію свою замѣчательную колекцію чудскихъ древностей, собранную имъ главнѣйшимъ образомъ въ нерчинскомъ управленіи, близь Баргузинска. Въ числѣ прочихъ упоминается о золотомъ кубкѣ чрезвычайно художественной и изящной отдѣлки. Г. Степановъ въ Красноярскѣ имѣетъ колекцію мѣднаго оружія, нерѣдко находимаго въ золотыхъ пріискахъ. Изъ Селенгинска и другихъ забайкальскихъ мѣстностей не мало интересныхъ образцовъ разнаго рода вывезено Кольбергомъ и Эрманомъ.

Основываясь на всѣхъ этихъ открытіяхъ и изслѣдованіяхъ, можно утверждать, что чудь занимались земледѣліемъ, которому киргизы еще такъ недавно стали учиться и котораго большая часть сибирскихъ инородческихъ племенъ не знаетъ и до сихъ поръ. Она. занималась горными промыслами, глубоко чтила своихъ мертвыхъ, и большая часть теперь находимыхъ кургановъ есть ничто иное какъ гробницы. Чудь имѣла столь распространенный и до сихъ поръ между многими азіятскими и американскими племенами обычай погребать вмѣстѣ съ мертвецомъ и нѣкоторые предметы его домашняго обихода: утварь и оружіе, а также изваянія, вѣроятно, игравшія роль идоловъ или амулетовъ. Замѣчаютъ, что эти чудскія изваянія похожи на древніе памятники ацтековъ. Въ иныхъ мѣстностяхъ или въ иныя эпохи покойники погребались въ сидячемъ положеніи. Могилы часто внутри выкладывались кирпичемъ. — Тотъ-же Кельбергъ нашелъ въ Забайкальѣ остатки чудскихъ водопроводовъ и мельницъ, а между тѣмъ въ настоящее время еще многіе русскіе переселенцы въ Сибири мелятъ зерна на ручныхъ жерновахъ!

Рядомъ съ этими мертвыми остатками чудской культуры слѣдуетъ упомянуть и о двухъ органическихъ представителяхъ этого, Богъ вѣсть когда отжившаго міра: о вишнѣ и свиньѣ. Извѣстно, что въ Сибири въ настоящее время вишня не принимается. Г. Трапезниковъ, послѣ нѣсколькихъ, очень дорого ему стоившихъ опытовъ разведенія плодовыхъ деревьевъ въ Сибири, такъ-таки и былъ вынужденъ ограничиться отрицательными результатами. Правда, Альбинъ Конъ, будучи самъ спеціалистомъ по части огородничества и садоводства, утверждаетъ, что опыты эти производились при нарочито-нераціональныхъ условіяхъ. Мы тѣмъ охотнѣе вѣримъ на этотъ разъ А. Кону, что, по свидѣтельству очевидцевъ, еще въ недавнее время между чудскими могилами близь Абацка виднѣлось нѣсколько вишневыхъ деревъ; послѣднее исчезло лѣтъ тридцать тому назадъ. Въ Сибири также имѣется особая мѣстная порода свиней, которая ростомъ и дородствомъ значительно превосходитъ аклиматизированную здѣсь русскую породу. Ее называютъ чудского, и родина ея, кажется, нерчинское управленіе, мѣстности котораго, особенно: же Баргузинскъ, изобилуютъ ископаемыми чудскими древностями.

Когда исчезла эта высшая изъ культурныхъ степеней, до сихъ поръ осуществленныхъ на сибирской почвѣ, — этого съ достовѣрностію рѣшить нельзя; несомнѣнно только, что она умерла не собственною своею смертью. Въ Тобольскѣ, Рыбинскѣ, Тарѣ до сихъ поръ еще сохранились преданія о какихъ-то кровопролитныхъ битвахъ. На западѣ отъ Тары до сихъ поръ уцѣлѣли высокія — футовъ въ 40 или 50земляныя насыпи конической формы, которыя считаются у спеціалистовъ памятниками, воздвигнутыми на мѣстѣ этихъ битвъ побѣдителями. Что побѣдители эти стояли на, низшей степени культурнаго развитія, чѣмъ побѣжденные, — въ этомъ не оставляютъ никакого сомнѣнія памятники второй изъ вышеупомянутыхъ категорій. Побѣди гели эти были, во всей вѣроятности, тѣ-же самые монголы, которые отсюда двинулись позднѣе на западъ и оставили столь неизгладимые слѣды и на достовѣрней исторіи нашего отечества. Кстати замѣтимъ, что монголы въ современной этнографіи составляютъ такую сбивчивую и ничего собою невыражающую категорію, которую даже и употреблять совѣстно въ сочиненіяхъ, претендующихъ на какую-бы то ни было степень научной точности. Ключомъ къ сколько-нибудь систематической классификаціи сѣверноазіятскихъ расъ служитъ изученіе нашихъ сибирскихъ инородцевъ. А между тѣмъ по этой части до сихъ поръ еще но сдѣлано почти-что ничего: Симонъ Далласъ до настоящаго дня долженъ оставаться настольною книгою каждаго, интересующагося этими вопросами. Кастренъ, безспорно, сдѣлалъ много для изученія самоѣдскаго, тунгузскаго и остяцкаго языковъ; но, во-первыхъ, онъ слишкомъ исключительный лингвистъ; во-вторыхъ, одъ умеръ, не успѣвъ привести въ порядокъ вывезенный имъ изъ послѣдняго сибирскаго путешествія матеріалъ. Миддепдорфъ, котораго послѣдній выпускъ исключительно посвященъ этнографіи и снабженъ къ тому-же великолѣпными рисунками, даетъ не мало весьма драгоцѣнныхъ, но, къ сожалѣнію, очень неполныхъ, отрывочныхъ свѣденій… Что же касается нашихъ ученыхъ соотечественниковъ, то они сами побираются кой-какими свѣденіями о своей родинѣ у тѣхъ-же нѣмцевъ. Такимъ образомъ недостатокъ свѣденій вообще, а свѣденій о близко-касающихся насъ предметахъ въ особенности, составляетъ Ахиллесову пяту нашего культурнаго быта по преимуществу. Онъ-то и поддерживаетъ въ насъ пылкія мечты о нашихъ неисчерпаемыхъ богатствахъ…

III.

Итакъ, нѣтъ сомнѣнія, что чудская культура существовала въ Сибири, что эта цивилизація пала, очевидно, не подъ вліяніемъ какихъ-нибудь неблагопріятныхъ мѣстныхъ условій, а только вслѣдствіе завоеванія, или, точнѣе говоря, вслѣдствіе цѣлаго ряда завоеваній, такъ-какъ едва-ли возможно допустить, чтобы всѣ разноязычныя и разнохарактерныя племена, которыхъ бренные останки еще остаются здѣсь и послѣ двухъ вѣковъ хроническаго вымиранія, явились сюда одновременно, подъ властью одного какого-нибудь вождя. Но куда-же дѣвалась самая чудь — этотъ безспорно интереснѣйшій изъ древнихъ обитателей сибирской територіи? И почему-же патріархъ исторіи и этнографіи Сибири, Мюллеръ, не упоминаетъ о чуди въ числѣ племенъ, которыя существовали здѣсь во времена Ермака и Кучума, хотя онъ и насчитываетъ много такихъ племенъ, которыхъ въ настоящее время и слѣдъ простылъ, такъ-что у насъ не остается никакихъ данныхъ рѣшить, что это были за племена, Впрочемъ, не только со временъ Кучума, но даже съ конца XVII столѣтія, нѣкоторыя племена уже успѣли здѣсь исчезнуть безслѣдно. Такъ, напримѣръ, г. Ник. Латкинъ упоминаетъ о совершенномъ исчезновеніи ариновъ и качинцевъ, которые въ половинѣ XVII столѣтія были еще на-столько сильны, что даже нападали на Красноярскъ.

Молчаніе Мюллера о чуди, впрочемъ, еще ровно ничего не доказываетъ. Весьма вѣроятно, что «чудь» просто было собирательное прозвище, обозначавшее цѣлую федерацію многочисленныхъ народцевъ, носившихъ каждый свое особое названіе, хотя и принадлежавшихъ къ финскому семейству. Федеративная форма политическаго быта, по свидѣтельству достовѣрнѣйшихъ нашихъ историковъ, была очень распространена въ древности, по крайней мѣрѣ, по сю сторону Урала. Если такъ, то легко могло быть, что, съ уничтоженіемъ федеративной связи подъ вліяніемъ завоеванія, исчезло и самое названіе, а оставшіяся въ живыхъ семейства каждаго отдѣльнаго народца разбрелись въ разныя стороны, всего болѣе на сѣверъ, а отчасти и за Уралъ. По крайней мѣрѣ, племя зырянъ въ пермской губерніи, во 1-хъ, съ этнографической точки зрѣнія, весьма загадочно, во-2-хъ, one носитъ на себѣ явные слѣды давней и давно утраченной культуры. Наконецъ, нѣкоторыя части исчезнувшей чудской народности могли остаться и на прежнихъ мѣстахъ, уступая и подчиняясь вліянію завоевателей.

Чрезъ сумбуръ офиціальной классификаціи инородческихъ племенъ легко, однакожь, установить слѣдующія главныя ихъ группы:

I. Финская, къ которой относятся вогулы, остяки, самоѣды и юраки.

II. Монголы, которыхъ наиболѣе типическими представителями въ Сибири служатъ буряты, тунгузы и манджурскія народности.

III. Татары, къ которымъ, кромѣ сибирскихъ собственно татаръ (тарскихъ, турскихъ, уйгурскихъ солнцепоклонниковъ), надо отнести якутовъ съ долганами и киргизовъ съ ихъ болѣе опредѣленнымъ тюркскимъ характеромъ.

Въ эту классификацію не входятъ народы крайняго сибирскаго Востока, о которыхъ мы не можемъ до сихъ поръ сказать рѣшительно ничего, что-бы имѣло хотя тѣнь научной достовѣрности. Кастренъ на основаніи своихъ лингвистическихъ, а Миддендорфъ — своихъ антропологическихъ изслѣдованій, равно отрицаютъ возможность создать изъ этихъ народностей какую-то особую расу. Впрочемъ, всѣ эти соображенія очень мало вяжутся съ главнымъ предметомъ моей статьи; но установить три выше названныя группы было необходимо въ видахъ удобства дальнѣйшаго изложенія.

Очень вѣроятно, что народы первой, т. е. финской группы, если не были самою чудью, то несомнѣнно были причастны къ чудской цивилизаціи. Всѣ они, очевидно, носятъ на себѣ слѣды народовъ не первобытно-дикихъ, а утратившихъ свою древнюю культурность отъ вѣковыхъ столкновеній съ сильнѣйшими ихъ варварскими побѣдителями — монголами. Позднѣе другихъ, по крайней мѣрѣ, въ западно-сибирскихъ предѣлахъ, пали остяки и сродные съ ними вогулы, которыхъ мы потому и рекомендуемъ, какъ представителей средняго термина этой группы. Слѣдовъ прежней культуры читатель въ нихъ найдетъ ужо мало; но они, по крайней мѣрѣ, не отступили ни передъ древними своими побѣдителями, ни передъ русскими цивилизаторами. Во времена Ермака остяки, по свидѣтельству Мюллера, составляли сильное и не вполнѣ подчиненное татарскимъ завоевателямъ племя; по крайней мѣрѣ, они, на правахъ союзниковъ, выслали на помощь Ку чуму противъ казаковъ 20,000-ную армію. Даже при теперешнемъ своемъ упадкѣ, они все еще не дошли до той крайней степени униженія, которую мы встрѣчаемъ на каждомъ шагу между сибирскими инородцами. Они воздѣлываютъ особое растеніе, волокна котораго даютъ нити болѣе прочныя и вмѣстѣ съ тѣмъ болѣе нѣжныя, чѣмъ конопля; изъ этой ткани они дѣлаютъ свои одежды, называемыя «мазницами». Отъ нихъ русскіе узнали противоскорбутныя свойства черемши. Ирбитскіе, тобольскіе и тюменьскіо купцы ведутъ съ остяками довольно дѣятельную торговлю и даже имѣютъ для этой цѣла постоянныхъ агентовъ въ Березовѣ и Нарышѣ, куда остяки являются платить свой ясакъ. Притѣсненія и надувательства, которымъ подвергаются при этомъ эти кроткія, хоть и одичалые потомки когда-то цивилизованныхъ отцовъ, можно легче вообразить, чѣмъ описать; мы бы не стали даже упоминать о столь обыкновенномъ въ этихъ мѣстахъ дѣлѣ, если-бы остяки не выказывали весьма необычнаго въ инородцахъ протеста противъ такого образа дѣйствій своихъ просвѣтителей. Альбинъ Копъ разсказываетъ сцену, которой ему пришлось быть свидѣтелемъ во время его плаванія по Оби: на одной станціи остяки явились обмѣнивать рыбу на кумачъ, гвозди, бусы и т. п. товары, которые везъ для этой цѣли агентъ какого-то тобольскаго торговаго дома. Окончательная сдѣлка была умышленно отложена до той минуты, когда пароходъ уже трогался въ путь, и остякамъ оставалось, не посмотрѣвъ, забрать то, что имъ давалъ ловкій спекуляторъ, и убираться второпяхъ на свои байдары. На этотъ разъ операція, должно быть, оказалась особенно выгодною для купца, потому что одинъ изъ остяковъ, нагнавъ удаляющійся пароходъ вплавь, зарѣзалъ мошенника на глазахъ пасажировъ и матросовъ и бросился за бортъ прежде, чѣмъ его успѣли схватить.