Культурное значение демонизма (Мечников) — ДО

КУЛЬТУРНОЕ ЗНАЧЕНІЕ ДЕМОНИЗМА.

Демонизмъ или, говоря проще, чертовщина въ исторіи человѣческой культура занимаетъ одно изъ первостепенныхъ мѣстъ. Онъ такъ-же вѣченъ, какъ зло въ природѣ, человѣкѣ и обществѣ, и нельзя не сознаться, что роль чорта у всѣхъ человѣческихъ расъ и на всѣхъ ступеняхъ цивилизаціи — подавляющая роль, заслуживающая, въ научномъ отношеніи, нашего полнаго вниманія.

Къ сожалѣнію, вопросъ о демонизмѣ такъ тѣсно переплетается съ общимъ культурнымъ развитіемъ человѣчества, въ особенности съ этнографіей, что выдѣлить его изъ этой сферы нѣтъ никакой возможности. А этнографія, какъ извѣстно, наука новая и почти непріобрѣтшая еще себѣ правъ гражданства въ ученомъ мірѣ. По правдѣ сказать, до тѣхъ поръ, пока она держится исключительно описательнаго направленія, т. е. пока она просто пересказываетъ намъ подробности быта разныхъ отдаленныхъ народовъ, — подробности, заимствованныя ею, по большей части, изъ вторыхъ или третьихъ рукъ, изъ разсказовъ путешественниковъ, обыкновенно купцовъ, промышленниковъ или мисіонеровъ, она даже едва-ли заслуживаетъ названія науки и можетъ интересовать насъ, только какъ пестрое собраніе всякихъ курьезовъ, несвязанныхъ никакимъ внутреннимъ единствомъ, неосвѣщенныхъ никакою руководящею мыслью.

Совершенно иное дѣло, когда она принимается обобщать, т. е. строить изъ этого разрозненнаго матеріала осмысленное и цѣльное зданіе. Тогда, безспорно, она, даже въ глазахъ непосвященныхъ, получаетъ первостепенный интересъ, обѣщая бросить лучъ свѣта на многія темныя стороны нашего собственнаго современнаго быта. Всѣ мы знаемъ очень хорошо, что нѣсколько десятковъ, нѣсколько сотенъ лѣтъ толу назадъ, мы были совершенно иными, чѣмъ теперь, и никто не думаетъ, что мы на безконечное время впредь останемся тѣмъ, чѣмъ мы теперь. Какъ незамѣтно для себя мы участвуемъ въ двоякомъ вращательномъ движеніи земли, такъ точно, незамѣтно и безсознательно, мы участвуемъ и въ другомъ всемірномъ движеніи, о которомъ всякому полезно и желательно было бы имѣть по возможности опредѣленное и точное понятіе. Изучать это другое всемірное движеніе для имъ, собственно говоря, еще необходимѣе, чѣмъ познавать астрономическія и космографическія явленія, потому что къ вращательнымъ движеніямъ земли мы вынуждены относиться пасивно, а въ великомъ культурномъ движеніи мы сами, по большей части, безсознательно и незамѣтно для насъ, играемъ въ то-же самое время активную роль двигателей. Никакою энергіею, никакою умѣлостью мы не можемъ приблизить или отдалить хоть на одинъ мигъ моментъ весенняго равноденствія или лѣтняго солнцестоянія; а, между тѣмъ, наше ближайшее культурное будущее исключительно зависитъ отъ той степени энергіи и умѣлости, которую вы да я, каждый изъ насъ порознь и всѣ мы вмѣстѣ взятые, обнаружимъ при этомъ ежечасномъ и совершенно неотразимомъ для насъ творчествѣ. Чѣмъ мы были, и куда мы идемъ? Знать это рѣшительно необходимо даже для матеріальнаго благосостоянія я насъ самихъ, я нашихъ дѣтей. Научная этнографія обѣщаетъ намъ дать возможно-обстоятельный отвѣтъ именно на эти вопросы; но для этого она должна прежде стать научною, т. е., по французскому опредѣленію, она должна перестать быть этнографіей и сдѣлаться этнологіей, а по-моему она просто должна научиться групировать свои факты и критически относиться къ нимъ. Не всѣ точки земного шара участвуютъ съ равной скоростью въ вращательномъ движеніи нашей планеты; такъ точно и не всѣ группы человѣчества достигаютъ въ одно и то-же время одинаковыхъ предѣловъ въ томъ всемірномъ культурной. движеніи, о которомъ я говорилъ. Какіе-нибудь Батокуды Бразиліи, Даяки Борнео и тому подобныя отсталыя племена сегодня представляютъ намъ совершенно ту-же ступень развитія, какую мы сами переживали въ тѣ отдаленныя времена, о которыхъ мы уже утратили всякое воспоминаніе, но которыя, тѣмъ неменѣе, положили свою неизгладимую печать на нашъ личный и общественный строй, — которымъ мы и теперь еще платимъ нерѣдко тягостную, во всегда безсознательную и непроизвольную дань. Но и Батокуды, и Дакки, и всякіе имъ подобные нынѣшніе дикари живутъ при условіяхъ нѣсколько иныхъ, чѣмъ тѣ, въ которыхъ жили мы, когда были такими-же, какъ они, полудикарями и полуварварами. Ученый этнографъ долженъ умѣть отрѣшать бытъ этихъ отсталыхъ народовъ отъ всякихъ такихъ случайностей я особенностей и вырисовывать изъ нихъ такую картину, которая наглядно выяснила-бы вамъ внутренній строй даннаго момента культурнаго развитія человѣчества. Когда такимъ образомъ будетъ разработано значительное количество этнографическаго матеріяла, когда мы будемъ имѣть вередъ собой цѣлый рядъ такихъ картинъ, изображающихъ различные моменты культурнаго развитія, тогда осуществится желаніе, высказанное уже въ половинѣ прошлаго столѣтія президентомъ де-Броссъ (de-Brosses), однимъ изъ даровитѣйшихъ мыслителей этой, вообще богатой геніальными дѣятелями, эпохи. «Человѣка должно изучать не въ возможности, а въ самомъ человѣкѣ» — говоритъ онъ, и эти его замѣчательныя слова Эдв. Тэйлоръ избралъ эпиграфомъ къ своему превосходному сочиненію о Первобытной культурѣ, «мы не должны теряться въ догадкахъ о темъ, что человѣкъ могъ-бы или долженъ-бы былъ дѣлать по натнмъ соображеніямъ, а изучать то, что онъ дѣйствительно дѣлалъ и дѣлаетъ». Сказать себѣ, что человѣчество до сихъ поръ дѣлало только такуй вздоръ, который даже не заслуживаетъ вашего изученія, было-бы непростительнымъ легкомысліемъ съ нашей стороны; кромѣ того, подобный взглядъ на наше культурное прошлое разбивалъ-бы всякую надежду на существенное улучшеніе въ будущемъ: не по наитію-же, въ самомъ дѣлѣ, тотъ, кто без надежно заблуждался втеченіи нѣсколькихъ тысячъ лѣтъ, внезапно образумится и выступитъ на путь истины. Тѣ свѣтлые проблески, которые встрѣчаются въ исторіи самыхъ отсталыхъ и грубыхъ народовъ, объясняются очень легко повсюду присущимъ человѣку желаніемъ устроить какъ можно лучше свою судьбу и несомнѣнною, хотя и далеко не равномѣрною, способностью всего человѣчества къ цѣлесообразной дѣятельности. Гораздо болѣе нуждаются въ изученіи и объясненіи тѣ мрачныя вліянія, которыя сказываются слишкомъ очевидно во всякомъ, даже и въ самомъ просвѣщенномъ, быту, которыя сковываютъ или парализуютъ нашу способность къ цѣлесообразной дѣятельности, извращаютъ ее до того, что заставляютъ насъ поворачиваться спиною къ желанной цѣли съ твердою вѣрою, что это и есть кратчайшій и надежнѣйшій путь къ ея достиженію. Я приведу здѣсь одинъ крайне рѣзкій примѣръ такого замѣчательнаго извращенія. Около 200 миліоновъ индусовъ, въ очень понятномъ для насъ стремленіи имѣть много лошадей, коровъ и рису, пользоваться здоровьемъ, долголѣтіемъ и многочисленнымъ потомствомъ и т. п., твердо убѣждены, что лучшее средство къ пріобрѣтенію всѣхъ этихъ благъ заключается въ отрицаніи всякаго труда, въ созерцательной праздности и въ отдачѣ самихъ себя на беззавѣтную эксплуатацію браминовъ. Прочтите въ переводѣ и извлеченіяхъ Макса Мюллера ихъ литаніи и псалмы, которые они втеченіи болѣе двухъ тысячъ лѣтъ поютъ своимъ Индрѣ и Агни и т. п., и вы легко убѣдитесь, что я не клевещу на нихъ, не искажаю факта, а передаю его во всемъ его дикомъ безобразіи. Всѣ подобныя извращенія человѣческаго творчества должны найти себѣ объясненіе въ той научной этнографіи или этнологіи, о которой я говорю, но которая и до сихъ поръ еще находится въ зародышномъ состояніи.

А, между тѣмъ, какъ я уже замѣтилъ, исторія демонизма всецѣло опирается на этнографію, и, касаясь первой, невозможно не коснуться и второй. Это сильно затрудняло меня затронуть вопросъ, подъ которымъ фактическая почва еще такъ непрочна и плохо воздѣлана; но совершенно непредвидѣнная встрѣча вывела меня изъ нерѣшительности… Проходя мимо книжной лавки моего пріятеля Т. Мюллера, я увидѣлъ чорта…

Это не былъ бредъ или оптическій обманъ. Веельзевулъ (богъ мухъ), Веельзевулъ (богъ нечистотъ), Люциферъ, — такъ какъ зажженная свѣча, жалкая эмблема утренней звѣзды, сверкала на его рогатомъ лбу, — назовите его, какъ хотите, потому что онъ имѣетъ равныя права на всѣ эти названія… Сатана (противникъ) или Дьяволъ (разрушитель), онъ точно былъ предо мной со всѣми своими классическими и хорошо вамъ знакомыми принадлежностями: съ коровьимъ хвостомъ, съ козьими догами, унаслѣдованными имъ отъ эллинскихъ сатировъ. Вѣчный циникъ, чтобы сочетать свою первобытную наготу съ требованіями нашей полиціи нравовъ, онъ препоясалъ свои чресла какимъ-то фантастическимъ поясомъ, на которомъ крупными нѣмецкими буквами было пропечатано: Naturgeschichte des Teufels, drei Vorträge von Medicinal-Rath doctor Karsch (Естественная исторія чорта, три чтенія медицинскаго совѣтника д-ра Карша), Это небольшая брошюрка, надѣлавшая очень недавно много шума въ Германіи, уже переведенная, между прочимъ, и на итальянскій языкъ, красуется и теперь въ окнахъ всѣхъ главнѣйшихъ книгопродавцевъ. Успѣхъ этихъ чтеній ученаго нѣмецкаго Medicinal-Rath’а служилъ мнѣ несомнѣннымъ ручательствомъ за то, что именно на этомъ чертовскомъ поприщѣ этнографія, даже въ нынѣшнемъ ея незаконченномъ и недодѣланномъ видѣ, можетъ оказать моимъ читателямъ довольно цѣпныя услуги.

Я не думаю умалять достоинства и заслуги почтеннаго нѣмецкаго конферента, который съ замѣчательнымъ остроуміемъ и званіемъ дѣла изложилъ своимъ слушателямъ въ сжатой формѣ, такъ-сказать, всю соль и суть очень солиднаго и мало-доступнаго публикѣ труда вѣнскаго професора Роскофа «Исторія Дьявола», появившагося уже нѣсколько лѣтъ тему назадъ и пользующагося совершенно заслуженною извѣстностью въ ученомъ мірѣ. Я замѣчу только, что докторъ Каршъ читалъ свои лекціи въ Мюнстерѣ, одномъ изъ главнѣйшихъ центровъ ультрамонтанскг.го движенія Германіи. Изъ-за готическихъ шлицевъ и средневѣковыхъ куполовъ своего родного города ученый врачъ очень естественно долженъ былъ видѣть этотъ интересный вопросъ въ нѣсколько съуженномъ его видѣ. Полемическій тонъ становился для него обязательнымъ при той неутѣшительной обстановкѣ, при которой онъ читалъ свой публичный курсъ.

Не подлежитъ никакому сомнѣнію, что за послѣднія десять-пятнадцать лѣтъ въ нѣкоторыхъ слояхъ католическаго населенія западной Европы (и притомъ не только въ самыхъ пасшихъ и невѣжественныхъ его слояхъ) обнаруживается ретроградное движеніе, снова выводящее на сцену нѣкоторые вопросы, съ которыми уже привыкли считать доконченными всѣ счеты добрыхъ полтора вѣка тому назадъ. Изъ политическихъ честолюбивыхъ стремленій такъ-называемая клерикальная или ультрамонтанская партія напрягаетъ послѣдніе остатки своей жизненности и вліянія на то, чтобы разжечь народный фанатизмъ до его крайняго предѣла, и побѣдоносному прусскому орлу приходится нешутя считаться съ этимъ средневѣковымъ пугаломъ. Здѣсь неумѣстно было-бы пересказывать всѣ тѣ скандальныя и невѣроятныя продѣлки нѣмецкихъ ультрамонтановъ въ Эльзасѣ, въ Мсйрингедѣ, весь этотъ Wunderschwindel (мистическое мошенничество), который совершается и теперь еще на вашихъ глазахъ, вынуждая просвѣщенныхъ и свободомыслящихъ людей прибѣгать къ охранѣ прусскихъ жандармовъ, — что само-по-себѣ уже очень печально и нежелательно. Замѣчу только, что это неожиданное возрожденіе мракобѣсія ограничивается не одною только Пруссіею, ни даже католическою Германіей. Оно едва-ли даже не сильнѣе во Франціи, гдѣ процвѣтаетъ совершенно своеобразная литература, достойная занять мѣсто наряду съ самыми чудовищными порожденіями демонологіи XIV или XV столѣтій. Я говорю не о какихъ нибудь трущобныхъ произведеніяхъ, продающихся по грошамъ я предназначенныхъ для того, чтобы смущать какихъ-нибудь деревенскихъ кумушекъ политическою вѣстью о томъ, что антихристъ уже народился и прозывается Бисмаркъ или Кар.ть Марксъ, Гарибальди или Гамбетта я т. п. Этого мало. Одна изъ извѣстнѣйшихъ парижскихъ издательскихъ фирмъ (Plon et Со), напечатавшая нѣсколько очень почтенныхъ ученыхъ трудовъ, имѣетъ, между прочимъ, своею спеціальностью изданіе цѣлой библіотеки трудовъ монсиньора Гома (Gaume), отца Вентуры и нѣсколькихъ свѣтскихъ авторовъ, вродѣ кавалера Гужно де-Муссо (Gougenot des Mousseaux), маркиза де-Мервиля и т. п., гдѣ всѣ невѣроятности и безобразія папскихъ буллъ и инквизиторскихъ наказовъ излагаются ученымъ и изящнымъ языкомъ, выставляются за послѣднее слово истинной пауки, продаются въ видѣ изящныхъ томиковъ, съ нарочитою рекомендаціею архіепископовъ и другихъ вліятельныхъ свѣточей французскаго офиціальнаго міра. Французскіе я бельгійскіе доблестные рыцари, собравшись на копгрееѣ въ Малинѣ всего нѣсколько лѣтъ тому назадъ, даютъ другъ другу и самимъ себѣ клятвенныя обѣщанія перомъ и мечомъ повсюду сокрушатъ ежечасно возростающее могущество демоновъ и майи, которая будто-бы, подъ различными, болѣе или менѣе благовидными, названіями, совершенно опутала собою западную Европу. «Миліоны демоновъ, насъ окружающихъ, становятся все дерзостнѣе и предпріимчивѣе съ каждымъ днемъ», говорится въ сочиненіи епископа Гома, изданномъ подъ нарочитымъ покровительствомъ папы Пія IX, Кардиналъ Донпэ, епископъ бордосскій, пишетъ въ особомъ письмѣ въ вышепомянутому кавалеру Гужно: «искореняйте одну изъ главнѣйшихъ язвъ нашего времени — чародѣйство, какъ-бы ни называлось оно и какою-бы личиною оно ни прикрывало себя»…

Суевѣріе, остроумно замѣчаетъ Андрэ Дефевръ, — составляетъ живую противоположность пресловутому «колосу на глиняныхъ ногахъ». Это колосъ съ пустою головою, но глубоко пустившій корни въ самые мрачные тайники нашего быта. Удары, столько разъ уже нанесенные въ его пустую голову, какъ ни были они тяжеловѣсны и мѣтки, не нанесли ему пика кого вреда. Пора подкопаться подъ самые егі корни. Эту-то именно благодѣтельную работу всего лучше способно совершить добросовѣстное и спокойное этнографическое разслѣдованіе. По, съ другой стороны, легко понять, что людямъ здравомыслящимъ, осужденнымъ жить и дѣйствовать среди только-что помянутаго чертобѣсія, не пойдутъ на умъ спокойныя научныя изслѣдованія, и что они впадаютъ въ ту односторонность и въ тотъ политическій тонъ, которые, съ вашей точки зрѣнія, значительно ослабляютъ значеніе конференціи доктора Парша. Дли него гораздо больше, чѣмъ для его ученаго предшественника Густава Роскофа, суевѣрія и чертовщина представляются созданіемъ людей, готовыхъ изъ своекорыстныхъ, властолюбивыхъ замысловъ спекулировать на невѣжество к грубость своихъ собратій. «Какъ невѣжественная нянька, говоритъ онъ, — путаетъ непослушныхъ дѣтей букою или трубочистомъ, такъ точно ультрамонтанство, едва замѣтивъ въ своихъ адептахъ попытку самостоятельности и непочтенія, спѣшитъ показать имъ чорта съ его кипящими котлами и прочими ужасами». «Ультрамонтанство и чортъ, продолжаетъ онъ, — срослись пуще всякихъ сіамскихъ братьевъ; каждая попытка ихъ разлучить приведетъ неизбѣжно къ погибели того и другаго»… Короче говоря, лекціи доктора Карша касаются почти исключительно и единственно чорта въ ультрамонтанствѣ. По его мнѣнію, у народовъ языческихъ чертовщина существуетъ только въ зародышномъ состояніи, или, выражаясь его живописнымъ языкомъ, чортъ у дикарей и у древнихъ былъ еще наивнымъ младенцемъ, совершенно неспособнымъ играть той первостепенной исторической роли, которая ждала его при его совершеннолѣтіи, т. е. начиная, главнымъ образомъ, съ XIV столѣтія, когда онъ встрѣтилъ себѣ мощнаго и дѣятельнаго сотрудника, въ лицѣ приверженцевъ свѣтской власти папъ, искажавшихъ ради политическихъ цѣлей нравственный смыслъ христіанскаго ученія.

Невозможно отрицать, что народныя суевѣрія были всегда золотымъ дномъ эксплуатаціи для всякаго рода шарлатановъ, маговъ, жрецовъ, галовъ, метагиртовъ, дѣлателей дождя, колдуновъ, ворожей и т. п., черпавшихъ изъ этого смраднаго болота единственную опору своего вліянія и могущества. Нельзя отрицать также и того, что римско-католическое духовенство не гнушается, даже въ настоящее время, приставать къ этому позорному ряду фокусниковъ и обманщиковъ суевѣрнаго закала. Вотъ что пишетъ по этому поводу въ 1864 г. Падре Вентура, генералъ ордена театинцевъ, экзаминаторъ епископовъ римско-католическаго клира и совѣтникъ извѣстной римской конгрегаціи, къ вышепомянутому кавалеру Гужно де-Муссо по поводу его сочиненія «Высшія проявленія магіи»: «Изобличая сатанинскія дѣянія, вы установляете одинъ изъ существеннѣйшихъ догматовъ католицизма, — догматъ, служащій основою нашему ученію, и безъ котораго вѣра была-бы пустымъ словомъ». Впрочемъ, подобными признаніями самоновѣйшихъ столповъ ультрамонтанства можно-бы исписать нѣсколько страницъ. Однако, лягушки не создаютъ того болота, въ которомъ онѣ копошатся я кишатъ съ превеликимъ наслажденіемъ; также точно неснисобны создавать я эту мрачную трущобу человѣческихъ суевѣрій и безумій тѣ, которые, какъ я только-что замѣтилъ, глубоко пускаютъ въ нее свои корни и черпаютъ изъ нея элементы своего могущества. Ошибочно было-бы смотрѣть на всякое общественное и нравственное зло, какъ на продуктъ заговора ловкаго и беззастѣнчиваго меньшинства противъ невѣжественнаго. большинства. Какъ ни невѣжественно это большинство, но согласитесь, что въ немъ должна существовать большая охота быть обманутымъ, если оно такъ добродушно отдаетъ себя на жертву перваго охотника нагрѣть свои руки на-счетъ его легковѣрія. Господство египетскихъ жрецовъ или халдейскихъ маговъ можно было объяснять тѣмъ несомнѣннымъ умственнымъ и культурнымъ превосходствомъ, которое возвышало ихъ надъ общимъ уровнемъ; но въ нынѣшнихъ эксплуататорахъ суевѣрій толпы прежде всего бросается въ глаза то, что сами они далеко ни отличаются ни умственными, ни культурными заслугами. Если въ странахъ римско-католическихъ они до нѣкоторой степени пользуются прикрытіемъ или даже содѣйствіемъ свѣтской власти, то мы все-же не должны забывать, что, напримѣръ, въ свободныхъ Соединенныхъ Штатахъ Сѣверной Америки, предоставленные своимъ собственнымъ средствамъ, эксплуататоры народныхъ суевѣрій процвѣтаютъ не въ примѣръ больше, чѣмъ въ Европѣ. Доблестные потомки пуританъ, покинувшихъ свое отечество и потерпѣвшихъ мученичество для того, чтобы не преклониться передъ «папскимъ идолопоклонствомъ», скоро чуть-что не поголовно обратятся въ спиритизмъ, а въ Европѣ они уже втеченіи многихъ лѣтъ являются главнѣйшими насадителями этого чуть-что недопотопнаго мракобѣсія. Замѣчательно, что спириты въ Европѣ имѣютъ наибольшій успѣхъ именно въ тѣхъ странахъ, гдѣ ультрамонтанство не играетъ рѣшительно никакой роли, и гдѣ свѣтская власть вовсе не считаетъ нужнымъ поощрять, или хотя-бы только освящать своимъ признаніемъ эти опоздавшія на три или четыре вѣка попытки обращать насъ къ блаженнымъ временамъ Торквемады и колдуновъ… Докторъ Каршъ, поглощенный борьбою съ отживающимъ. но еще далеко не безвреднымъ, политическимъ врагомъ, можетъ, — да, пожалуй, даже и долженъ, — упускать изъ вида всѣ эти соображенія, которыя для насъ, — жителей страны, обставленной счастливѣе, по крайней хѣрѣ, въ этомъ отношеніи, — естественно выдвигаются на первый планъ. Увѣримся въ одномъ — было-бы болото, а черти заведутся — и для насъ рѣшительно все равно, какъ-бы ни назывались она: ультрамонтанами, спиритами, гипнотистами, месмеристами или еще какимъ-нибудь инымъ, болѣе мудренымъ, прозвищемъ. Отецъ Вентура совершенно справедливо замѣчаетъ, что подъ всѣми этими прозвищами укрывается одно — сатанизмъ, по-нашему — чертовщина. Станемъ-же изучать самое болото и оставимъ на-время въ покоѣ кишащихъ въ немъ гадовъ. Мы коснемся ихъ тогда, когда придетъ ихъ законный чередъ въ этомъ обзорѣ вредныхъ суевѣрій, игравшихъ или играющихъ въ нашей современной жизни болѣе или менѣе замѣтную роль. Само собою разумѣется, что въ этомъ обзорѣ я вынужденъ выпустить рѣшительно все, касающееся чуждой моимъ изслѣдованіямъ теологической стороны этого вопроса, и замкнуться въ одной строго-этнографической области.

Какъ мало современная этнографія приспособилась еще къ тому, чтобы давать обстоятельные и вразумительные отвѣты на вопросы, безспорно подлежащіе ея вѣденію, но способные интересовать собою не только однихъ адептовъ этой scienza nuov’а нашего времени, но и мыслящихъ людей вообще, — объ этомъ вы легко можете судить по нижеслѣдующему примѣру. Спрашивается, гдѣ начинается область тѣхъ суевѣрій, изъ которыхъ иныя можно признать невинными, другія-же безусловно вредными и вполнѣ заслуживающими названія чертовщины, во которыя мы необходимо должны изслѣдовать сообща, такъ-какъ всѣ они плоды одного и того же корня? На этотъ простой и основный возросъ и не могу вамъ дать отвѣта во имя пауки, потому что самые противоположные отвѣты на этотъ вопросъ можно подкрѣпить ссылками на равно почтенные этнографическіе и антропологическіе авторитеты. По мнѣнію однихъ, суевѣрія свойственны безъ исключенія всѣмъ человѣческимъ группамъ, такъ-что способность къ суевѣрію, которое, въ свою очередь, способно развиться въ мистицизмъ, предлагаютъ считать за отличительную черту человѣка отъ животныхъ. Этого мнѣнія держится между прочимъ и Катрфажъ и лучшіе изъ позитивистовъ школы Огюста Конта. А, съ другой стороны, не менѣе уважаемый въ ученомъ мірѣ докторъ Поль Топинаръ въ новѣйшемъ изданія своего учебника антропологіи, подвергнувъ этотъ вопросъ тщательному изслѣдованію, приходитъ къ тому заключенію, что суще ствуютъ многія первобытныя племена, неимѣющія рѣшительно никакого представленія о сверхъестественныхъ вліяніяхъ, живущія исключительно грубою, животною жизнью, Оскаръ Пешмь въ своей, тоже очень новой «Völkerkunde», не становясь на точку зрѣнія Катрфажа или позитивистовъ, плохо вѣритъ въ существованіе племенъ, которыя были-бы свободны отъ всякихъ суевѣрій, хотя и вынужденъ сознаться, что у нѣкоторыхъ дикарей нашимъ путешественникамъ до сихъ поръ не удалось еще найти никакихъ слѣдовъ суевѣрныхъ, или вообще мистическихъ, вѣрованій и обрядовъ, Англійскій полковникъ Дальтонъ, жившій на Борнео, утверждаетъ положительно про тамошнихъ дикарей, что они живутъ совершенно скотскою жизнью: не образуютъ обществъ, не строятъ жилищъ, не готовятъ пищи. Поймавъ какую-нибудь женщину. они тащатъ ее подъ дерево, гдѣ проводятъ съ нею одну ночь, а затѣмъ расходятся навсегда.

Такимъ образомъ, вопросъ о повсемѣстномъ или неповсемѣстномъ распространеніи вѣры въ какія-бы то ни было сверхъестественныя вліянія даже еще не поставленъ съ должною научною опредѣленностью. а, между тѣмъ, уже накопилось немало препятствій въ его разрѣшенію, ужо нагроможденъ вокругъ него цѣлый ворохъ предвзятыхъ мнѣній, скороспѣлыхъ обобщеній и тому подобныхъ порожденій, имѣющихъ только отрицательное научное значеніе, но нерѣдко прикрываемыхъ мнѣніемъ тяжеловѣсныхъ авторитетовъ.

Конечно, слѣди за общимъ ходомъ развитія цивилизаціи, мы вправѣ различать въ человѣческомъ творчествѣ два совершенно своеобразныя, даже враждебныя одно другому направленія. Мы вправѣ назвать одно изъ этихъ направленій цѣлесообразнымъ или утилитаристическимъ; а другое — мистическимъ, или суевѣрнымъ, такъ-какъ оба эти названія отчасти уже заключаютъ въ самихъ себѣ характеристику самыхъ направленій. Мы, наконецъ, вправѣ утверждать, что съ каждымъ дальнѣйшимъ развитіемъ цивилизаціи, роль цѣлесообразности значительно расширяется въ ущербъ суевѣрію. Но только мы никогда не должны забывать, что въ своей исходной точкѣ и въ непосредственномъ ихъ сосѣдствѣ оба эти направленія сходятся такъ близко, что только очень зоркій и безпристрастный взглядъ способенъ ихъ различить. Я постараюсь пояснить свою мысль нѣсколькими примѣрами. Дикое племя Талиба въ Гвіанѣ принадлежитъ къ числу тѣхъ, у которыхъ наши путешественники не нашли до сихъ поръ никакой мифологіи и никакихъ суевѣрныхъ обрядовъ, но только они собираются на свѣжей могилѣ одного изъ только-что погребенныхъ своихъ собратій и выплясываютъ на ней очень оживленный танецъ. Это, конечно, можно легко принять за погребальный обрядъ, связанный съ какими-нибудь мистическими представленіями о смерти; но сами Галиби утверждаютъ, что они имѣютъ при этомъ только въ виду сгладить и убить землю вновь насыпаннаго холма. Здѣсь мы цѣлесообразное дѣйствіе склонны принять за суевѣрный обрядъ. Жители Филипипскихъ острововъ, если имъ случится, ѣдучи на лодкѣ, повстрѣчать алигатора, бросаютъ ему разныя вещи, а, наконецъ, и людей. Легко предположить, что они это дѣлаютъ только для того, чтобы отвлечь вниманіе опаснаго чудовища и успѣть убѣжать, но болѣе обстоятельное знакомство съ ихъ бытомъ и нравами убѣждаетъ насъ, что они поклоняются алигатору, какъ божеству, и при каждой встрѣчѣ считаютъ нужнымъ приносить ему умилостивляющія жертвы. Здѣсь мы суевѣрный обрядъ склонны принять за цѣлесообразное дѣйствіе.

Иногда между цѣлесообразнымъ дѣйствіемъ и суевѣріемъ существуетъ только чисто-субъективная, психологическая грань. Доктора очень недавняго времени лѣчили, напримѣръ, большую часть недуговъ кровопусканіями. Это было, конечно, крайне нецѣлесообразно, а, между тѣмъ, мы не вправѣ назвать этотъ невѣжественный медицинскій пріемъ суевѣріемъ, хотя онъ и близко граничитъ съ нимъ. Иногда даже эту психологическую, субъективную грань уловить нѣтъ почти никакой возможности. На моей родинѣ, богохранимой Украйнѣ, вы и теперь еще можете встрѣтить почтенныхъ кумушекъ или тетушекъ, которыя отъ нездоровья посовѣтуютъ вамъ выпить какой-нибудь кровоочистительный декогтъ. Ничего не можетъ быть нецѣлесообразнѣе принятія этихъ декогтовъ; ничего не можетъ быть сбивчивѣе ихъ понятія о кровоочищеніи, а, между тѣмъ, тетушка или кумушка, предлагающая декогты, не можетъ быть названа суевѣрною въ сравненіи съ другою тетушкою или кумушкою, которая предложитъ вамъ поставить подъ кровать ведро со щукою, чтобы она переняла вашу болѣзнь, ила проглотить бумажку съ надписью абракадабра, или умоетъ васъ съ уголька, или «сваритъ саешницу». Въ чемъ заключается тутъ психологическое развитіе, да и есть-ли тутъ какое-нибудь психологическое развитіе — этого я рѣшительно не берусь разъяснять, такъ-какъ субъективная психологія совершенно не подлежитъ какому-нибудь обобщенію. Можно предложить только одну границу, дѣйствительно, строго-отдѣляющую область цѣлесообразности отъ области суевѣрія: довѣріе только къ тому, гдѣ причинная связь нашего дѣйствія съ ожидаемыми отъ него послѣдствіями совершенно выяснилась въ сознаніи самого дѣятеля. Только перешедшій за эту роковую черту можетъ считать себя дѣйствительно свободнымъ отъ всякихъ суевѣрныхъ вліяній. Но такое разграниченіе должно существенно перевернуть всѣ ходячія понятія о суевѣріи и цѣлесообразности.

Всѣ эти различія и тонкости были-бы совершенно ненужны, еслибы въ области общественныхъ и нравственныхъ явленій мы больше держались пріемовъ наблюдательныхъ, а не смѣлыхъ обобщеній и выводовъ, кажущихся намъ непогрѣшимыми и неотразимыми вслѣдствіе какого-нибудь діалектическаго недосмотра или просто вслѣдствіе того, что всѣ окружающіе насъ тоже считаютъ ихъ неотразимыми и непогрѣшимыми. Мы такъ привыкли считать, будто суевѣрія являются продуктомъ какой-то своеобразной, специфической потребности человѣческаго ума, что даже французскіе позитивисты, — эти непримиримые противники всякаго мистицизма, супра-натурализма и самой метафизики, — ведутъ серьезную рѣчь о томъ, чтобы изготовить для будущихъ поколѣній какую-то болѣе здоровую пищу, имѣющую удовлетворить будто-бы болѣе нормальнымъ образомъ эту вашу неизлѣчимую потребность идолопоклонства, таинственности и чудеснаго. При всемъ моемъ глубокомъ уваженіи къ Огюсту Конту и нѣкоторымъ лучшимъ изъ его послѣдователей, я все-же долженъ сознаться, что мнѣ претитъ то неудобоваримое мѣсиво, которое они изготовляютъ для имѣющихся народиться поколѣній, подъ именемъ religion positive. но какъ быть? Сектаторы всегда и вездѣ отличались крайне своеобразною логикою. Такъ, Веглей, напримѣръ, находя, что въ протестантизмѣ слишкомъ много сектъ, вѣчно враждующихъ между собою, не нашелъ ничего лучшаго какъ создать свою, болѣе нетерпимую и болѣе сварливую, чѣмъ всѣ прочія. Оставимъ-же сектаторовъ въ сторонѣ и вернемся къ этнографіи.

Проходя молчаніемъ тѣ, во всякомъ случаѣ, очень немногочисленныя и очень отсталыя племена, у которыхъ не замѣчено никакихъ суевѣрныхъ обрядовъ, мы встрѣчаемъ, преммущественно въ Африкѣ, въ нѣкоторыхъ частяхъ, Азіи, также на островахъ Тихаго Океана и въ Южной Америкѣ, множество такихъ группъ, которыя не имѣютъ между собою рѣшительно ничего общаго ни въ племенномъ, ни въ лингвистическомъ, ни въ историческомъ отношеніи, которыя слишкомъ очевидно не могли ничего перенимать другъ у друга, ли черпать изъ какого-нибудь общаго имъ всѣмъ посторонняго источника, — племена, у которыхъ нѣтъ религіи даже въ элементарномъ значеніи этого слова, нѣтъ и мифологіи, но въ жизни которыхъ суевѣрія играютъ рѣшительно всепоглощающую роль, каждый самый простѣйшій и обыденнѣйшій шагъ которыхъ неизбѣжно сопряженъ съ суевѣрнымъ обрядомъ, если только онъ самъ по себѣ не составляетъ суевѣрнаго обряда. Не имѣя боговъ, племена эти поклоняются рѣшительно всему, всякому вещественному предмету, съ которымъ имъ приходится имѣть дѣло, всякому даже невещественному предмету, насколько абстракціи могутъ имѣть мѣста въ ихъ скудномъ и физически и нравственно быту. Мнѣ нѣтъ надобности очень углубляться въ тонкое и подробное изслѣдованіе суевѣрій этихъ племенъ, нѣтъ надобности забрасывать васъ безчисленнымъ множествомъ фактовъ для того, чтобы установить здѣсь съ нѣкоторою опредѣленностью ту исходную точку мистической эволюціи, которая въ значительной степени облегчитъ намъ предпринятый мною бѣглый обзоръ чертовщины всѣхъ вѣковъ и народовъ. Установить здѣсь эту исходную точку становится для меня рѣшительно необходимымъ еще и потому, что она-же должна придать строго-опредѣленный смыслъ нѣкоторымъ такимъ слонамъ, какъ фетишизмъ, мифологія, пантеизмъ, которыя я поневолѣ долженъ употреблять за неимѣніемъ въ нашемъ языкѣ другихъ, но которыя въ публикѣ, какъ и въ замкнутомъ ученомъ кругу, всякъ холодецъ понимаетъ обыкновенно на свой образецъ, чѣмъ и вноситъ полнѣйшій хаосъ въ эту и безъ того туманную область.

Слово фетишизмъ (отъ португальскаго faitico, искуственный, дѣланный) пустилъ въ ходъ уже помянутый выше президентъ де-Броссъ, чтобы обозначать имъ вообще культы или вѣрованія нисшихъ народовъ. Съ тѣхъ поръ наши незнанія и въ географіи, и въ сравнительной мифологіи расширились уже настолько, что теперь не можетъ быть и рѣчи о нпешихъ народахъ вообще, а еще менѣе о какой бы то ни было общей религіи нисшихъ народовъ. Останавливаясь въ моемъ обзорѣ только на однихъ языческихъ религіяхъ, я вполнѣ убѣждаюсь, что многія изъ нихъ не меньше разнятся другъ отъ друга, чѣмъ электрическое фортепіано Гинна отъ какой-нибудь первобытной балалайки, чѣмъ апаратъ г. Яблочкина или Эдисона, грозящій обанкротить компаніи газоваго освѣщенія всѣхъ главнѣйшихъ европейскихъ городовъ, разнится отъ той ковырялки, при помощи которой иныя дикія племена до сихъ поръ добываютъ себѣ огонь съ громадною затратою труда и времени. Сравнивая между собою такія сродныя и близкія, не только въ географическомъ отношеніи, религіи, какъ, напримѣръ, браминство и зародившійся изъ него-же буддизмъ, я нахожу, что первая изъ нихъ предполагаетъ во всякомъ явленіи природы присутствіе особаго личнаго и сверхъестественнаго существа, — существа глубоко-безнравственнаго не только съ нашей точки зрѣнія, но и съ точки зрѣнія своихъ собственныхъ поклонниковъ, существа капризнаго и всѣмъ распоряжающагося по своему произволу, доступнаго грубѣйшей лести и подкупу. Браминскія божества не требуютъ отъ своихъ поклонниковъ никакихъ нравственныхъ подвиговъ или чистоты, они не цѣнятъ внутреннихъ побужденій, по за то раздражительны и придирчивы до крайности, въ смыслѣ педантическаго исполненія обрядовъ. Они жестоко мстятъ своимъ поклонникамъ за малѣйшую неточность въ способѣ приношенія жертвъ, въ причитаніи молитвъ и т. п. А, между тѣмъ, изучать свой ритуалъ они рѣшительно воспрещаютъ простымъ смертнымъ, такъ-что эти послѣдніе не могутъ ступить ни шагу безъ опеки жрецовъ, подъ опасеніемъ страшной кары и мукъ и въ этой жизни, и въ будущей. Буддизмъ-же видитъ во всемъ вещественномъ мірѣ проявленіе только одной безличной силы, исключающей всякій произволъ, и ставитъ идеаломъ человѣчества въ умственномъ отношеніи познаваніе вѣчной, неизмѣнной стороны вещей, а въ нравственномъ — прямоту и безграничное милосердіе ко всему существующему, милосердіе, на нашъ взглядъ, можетъ быть, дѣйствительно близко граничащее съ безуміемъ. Очевидно, что двѣ эти системы вѣрованій и міровоззрѣній принадлежатъ двумъ, существенно различнымъ, возрастамъ умственнаго и нравственнаго развитія человѣчества. Тамъ, гдѣ браманистъ колдуетъ или ворожитъ, буддистъ разсуждаетъ метафизически и стремится познавать. Классифицируя системы человѣческихъ воззрѣній на міръ и на природу, мы найдемъ гораздо ближайшее тожество между буддизмомъ и нѣмецкою философіею, не выключая даже самаго новѣйшаго ея порожденія, «философіи безсознательнаго» Гартмана, чѣмъ между буддизмомъ а браманствомъ, неумѣющимъ во всемъ мірозданіи различить ничего, кромѣ грубаго, животнаго произвола безконечнаго множества олицетворенныхъ космическихъ силъ, несвязаннаго никакою причинною связью, никакими нравственными соображеніями.

Но буддизмъ не одинъ въ языческомъ мірѣ возвышается неизмѣримо въ умственномъ и нравственномъ отношеніи надъ браминскимъ многобожіемъ или надъ всякимъ другимъ человѣкоподобнымъ или скотоподобнымъ, олицетвореніемъ силъ природы, неприведенныхъ ни къ какому внутреннему метафизическому единству. Совершенно параду съ буддизмомъ въ этомъ отношеніи мы можемъ поставить маздеизмъ, т. е. такъ-называемую религію Зороастра, которая видитъ во всей природѣ, борьбу двухъ нравственно различныхъ началъ, добра и зла, свѣта и тьмы, созданія и разрушенія. Оба эти ученія, зародившіяся изъ одного общаго арійскаго корня, отличаются отъ большей части другихъ языческихъ мифологій своими метафизическими воззрѣніями на міръ и своимъ стремленіемъ подчинить обрядовую сторону своимъ нравственнымъ требованіямъ или даже основать свою обрядовую сторону на своихъ нравственныхъ требованіяхъ. Высоки или низки эти ихъ нравственныя требованія — этого мы здѣсь не станемъ разбирать, а замѣтимъ только, что самая способность метафизическаго отношенія къ мірозданію и отожествленія религіи съ нравственностью свойственна только очень немногимъ языческимъ системамъ, которыя мы поэтому и соберемъ въ одну высшую группу. Группу эту принято называть монотеистическою или единобожною, но нельзя не сознаться, что названіе это придумано крайне неудачно: буддизмъ, напримѣръ, не признаетъ ни одного бога, политеизмъ признаетъ ихъ два, Ормузда и Аримана; а, между тѣмъ оба они выказываютъ всѣ отличительные признаки этой группы. Во избѣжаніе этого противорѣчія, я буду называть просто культами, метафизическими религіями эти нравственно-философскія системы, имѣющія общаго съ язычествомъ только олицетвореніе метафизическихъ силъ по человѣческому образцу (антропоморфизмъ) и нѣкоторую обрядовую сторону.

Браминство въ наиболѣе распространенной его формѣ очень удобно можно признать за типическое порожденіе того возраста или періода человѣческаго самопознанія, когда мы повсюду склонны видѣть въ природѣ проявленіе недоступныхъ нашему пониманію таинственныхъ силъ; когда весь міръ представляется намъ гнѣздилищемъ безконечнаго множества сверхъестественныхъ существъ, устроенныхъ отлично отъ него, но по сходному съ нами образцу, и образующихъ духовную монархію или республику, подобную той, въ которой живутъ на землѣ ихъ поклонники. Названіе политеизма или многобожія дѣйствительно характеризуетъ этотъ періодъ, который, однакожь, далеко не выражаетъ еще собою исходной точки или нисшаго предѣла развитія человѣческихъ воззрѣній на природу. Здѣсь все-таки человѣкъ еще различаетъ естественное отъ сверхъестественнаго, духовное отъ матеріальнаго, предметъ отъ живущаго въ немъ божества. Этнографія, однакожъ, несомнѣнно убѣждаетъ насъ, что человѣкъ и до этой низкой степени раздѣльности понятій дошелъ не сразу, а только путемъ длиннаго и послѣдовательнаго совершенствованія, отправляясь отъ той низкой ступени, на которой всякій существующій предметъ представлялся ему такимъ-же загадочнымъ, недѣлимымъ, какъ онъ самъ, когда между естественнымъ и сверхъестественнымъ онъ не усматривалъ и даже не искалъ никакого разграниченія, когда цѣлесообразность и суевѣріе сливались въ его представленіи рѣшительно въ одно. Ниже этой ступени развитія мы даже не можемъ себѣ представить ничего, кромѣ уже совершенно скотскаго состоянія, а потому мы и должны признать ее за первоначальное звѣно той цѣпи, которой изслѣдуемая мною чертовщина представляетъ только одну, хотя, быть можетъ, поучительнѣйшую часть. Эту-то нисшую ступень мы и будемъ называть здѣсь именемъ фетишизма, наперекоръ Тэйлору, который создаетъ свою, довольно, впрочемъ, сбивчивую терминологію; наперекоръ Лебоку, который въ своихъ «Началахъ цивилизаціи» громоздитъ, по моему мнѣнію, будто-бы различныя ступени мифологической эволюціи: безбожіе, фетишизмъ, тотемизмъ, шаманизмъ, идолопоклонничество, или антропоморфизмъ, не давая имъ никакого точнаго опредѣленія и не проводя послѣдовательно черезъ весь этотъ рядъ какого-нибудь одного преемственнаго начала. Жираръ де-Ріаль въ своей только-что вышедшей «Сравнительной мифологіи» держится, однакожь, того же самаго порядка, который я сейчасъ изложилъ и которымъ мы обязаны Огюсту Конту, посвятившему этому предмету едва-ли не самыя лучшія, страницы своей «Положительной философіи». Я бы только хотѣлъ оттѣнить еще рельефнѣе то, что составляетъ въ моихъ глазахъ самую характеристическую черту фетишизма, т. е. исходной точки всей мифологической эволюціи: человѣкъ въ этомъ возрастѣ относится ко всему міру совершенно такъ, какъ наши дѣти относятся къ своимъ кукламъ или деревяннымъ лошадкамъ, вовсе не предполагая, будто въ этихъ куклахъ живетъ какой-нибудь духъ, а просто бесѣдуя съ куклами, погоняя кнутикомъ лошадокъ только потому, что ихъ ребяческій умъ не хочетъ и не можетъ углубляться in naturam rerum. Не забудемъ только, что наши дѣти въ этнографическомъ отношеніи старше многихъ далеко даже непервобытныхъ дикарей. Они всегда окружены взрослыми, которые не скрываютъ отъ нихъ своего болѣе зрѣлаго отношенія къ ихъ кукламъ и лошадкамъ, а потому у нихъ очень рано можетъ проявиться умѣнье различать «кукольный* міръ отъ „реальнаго“, хотя это извнѣ заимствованное раздвоеніе и не играетъ еще въ ихъ психической жизни сколько-нибудь активной роли. Предоставленныя-же самимъ себѣ дѣти или дикари только тогда могутъ естественно дойти до этого сознанія, когда у нихъ уже накопится достаточная доля опыта, свидѣтельствующая о томъ, что съ камнемъ, съ деревяшкою или съ пнемъ нельзя обращаться по-человѣчески.