Дело 1879 (ДО)

ДЖОРДЖЪ-ГЕНРИ ЛЬЮИСЪ.

I.

Въ первыхъ числахъ прошлаго декабря умеръ одинъ изъ даровитѣйшихъ писателей нашего времени, Джорджъ-Генри Льюисъ, которому современное поколѣніе не въ одной только Англіи, но и во всемъ образованномъ мірѣ обязано многими свѣтлыми страницами въ исторіи своего умственнаго развитія. Льюисъ не принадлежалъ исключительно ни къ какому ученому цеху, не былъ изъ числа тѣхъ безстрастныхъ спеціалистовъ, которые застываютъ на какой-нибудь одной отрасли знанія. Главной его задачей было то общеобразовательное дѣло, которое требуетъ очень близкаго и основательнаго знакомства съ пріемами и выводами всѣхъ научныхъ отраслей и которое вноситъ жизнь и свѣтъ въ обыденное міросозерцаніе интелигентной массы; оно не создаетъ ни блестящихъ гипотезъ, ни великихъ открытій, отмѣчающихъ эпохи геніевъ, но дѣлаетъ гораздо больше этого — учитъ и направляетъ общественную мысль въ ея скромной и повседневной сферѣ, — въ томъ, что называется common life. Въ этомъ отношеніи Льюисъ былъ не блестящимъ и остроумнымъ дилетантомъ, успѣвшимъ отовсюду нахватать разрозненныхъ клочковъ разнообразныхъ знаній и выводовъ и преподнести ихъ намъ въ болѣе или менѣе привлекательномъ и популярномъ видѣ, — нѣтъ, въ этомъ дѣлѣ онъ былъ великимъ мастеромъ, и мы лишаемся въ немъ самаго даровитаго внѣ-школьнаго педагога, въ какихъ теперь чувствуется настоятельная потребность. Нельзя, слѣдовательно, искренне не пожалѣть о его смерти именно въ тотъ моментъ, когда спросъ на подобныхъ дѣятелей начинаетъ повсюду примѣтно возрастать, когда даже наиболѣе застоявшіяся общества ожидаютъ своего умственнаго и матеріяльнаго процвѣтанія отъ своихъ ближайшихъ руководителей, тѣхъ рядовыхъ работниковъ, которые прямо и непосредственно удовлетворяютъ потребностямъ большинства. Эта-то обыденность — common-life — и была постоянно въ виду у схороненнаго недавно на Хайгетскомъ кладбищѣ писателя. Для нея онъ учился физіологіи, рѣзалъ молюсковъ на берегахъ Средиземнаго моря, рылся въ головоломныхъ метафизическихъ трактатахъ греческихъ мудрецовъ и еще менѣе удобоваримыхъ ихъ новѣйшихъ подражаніяхъ и толкованіяхъ. Послѣднимъ и любимымъ его трудомъ были: «Вопросы мысли и жизни», которыхъ смерть не дала ему довести до конца. По образцу его «Физіологіи обыденной жизни», составляются теперь «Химіи обыденной жизни», «Гигіены обыденной жизни» и сотни тому подобныхъ трактатовъ, часто имѣющихъ несомнѣнное научное значеніе, по направленныхъ главнымъ образомъ къ тому, чтобы прекратить убыточный и вредный для нашего времени разладъ науки и. дѣйствительной жизни.

Льюисъ писалъ очень много и обо всемъ: о молюскахъ и о «благородныхъ сердцахъ», о Гёте, о философахъ, объ испанцахъ и объ актерахъ. Только о себѣ самомъ онъ не оставилъ ни строки, несмотря на то, что его личная жизнь была-бы для насъ въ высшей степени интересною и поучительною. Его многочисленные литературные друзья не пополнили еще до сихъ поръ этотъ біографическій пробѣлъ. Лучшіе англійскіе журналы и обзоры почтили память покойнаго сочувственнымъ надгробнымъ словомъ, но сколько-нибудь подробнаго жизнеописанія Льюиса мы еще не нашли ни въ одной иностранной литературѣ. «Fortnightly Review», котораго Льюисъ былъ основателемъ, на совершенно новыхъ въ то время въ Англіи литературно-комерческихъ началахъ, и гдѣ онъ усердно сотрудничалъ до конца своихъ дней, помѣстилъ въ своемъ первомъ выпускѣ за этотъ годъ краткую замѣтку, посвященную памяти его бывшаго издателя однимъ изъ его ближайшихъ друзей, извѣстнымъ белетристомъ Антони Троллопомъ; но этотъ некрологъ крайне узокъ и одностороненъ. Авторъ объявляетъ себя рѣшительно некомпетентнымъ судьею ученыхъ и общественныхъ заслугъ своего умершаго пріятеля и хочетъ придать своей замѣткѣ исключительно личный характеръ.

«Всѣ, знавшіе Льюиса столь-же коротко, какъ я, почувствуютъ, что онъ унесъ съ собою въ могилу значительную часть нашихъ жизненныхъ удовольствій. Я считалъ Льюиса великимъ философомъ только потому, что слышалъ о немъ этотъ отзывъ отъ другихъ. Когда онъ давалъ себѣ трудъ познакомить меня съ какимъ-нибудь новымъ физіологическимъ явленіемъ, когда, напр., онъ сообщалъ мнѣ, что лягушка можетъ очень удобно жить и дѣйствовать безъ головнаго мозга, — я принималъ его слова за непреложную истину, но какъ за такую истину, къ которой я по-неволѣ долженъ былъ оставаться безучастенъ. Когда онъ прославлялъ или сокрушалъ какого-нибудь почтеннаго философа въ моемъ присутствіи, но, конечно, не для меня, а имѣя въ виду какого-нибудь другого, болѣе достойнаго слушателя, то я даже не слушалъ его словъ, но не могъ не любоваться его проповѣдническимъ жаромъ. Мнѣ не было рѣшительно никакого дѣла до прославляемаго или сокрушаемаго философа, но пылъ и юморъ самого Льюиса были для меня источникомъ истиннаго наслажденія. Никто на свѣтѣ не умѣлъ такъ живо и превосходно излагать и разсказывать что-бы то ни было, какъ онъ. Надо было видѣть, какъ онъ вскакивалъ со своего стула, постепенно воодушевляясь и воодушевляя своихъ двухъ-трехъ собесѣдниковъ и слушателей. Трудно рѣшить, сознавалъ-ли онъ или нѣтъ, какимъ онъ былъ одаренъ замѣчательнымъ сатирическимъ и комическимъ даромъ. Онъ постоянно дѣлалъ видъ, будто вовсе не сознавалъ, но та художественная законченность, съ которою онъ возводилъ на степень ѣдкой, остроумной сатиры самый обыденный разсказъ, усиливая выразительность своей страстной, по сжатой, лаконической рѣчи энергическою жестикуляціею, могли-бы заставить предполагать обдуманность и искуство. Самая его наружность была превосходно приспособлена для подобныхъ сценъ. Какъ и всѣ порядочные люди, онъ вовсе не думалъ о своемъ нарядѣ, непредставлявшемъ, повидимому, ничего выдающагося. Его бархатный сюртучокъ, его изящныя туфли и всѣ другія принадлежности его туалета были такія, какія встрѣчаются сплошь и рядомъ. Но на немъ онѣ принимали какой-то своеобразный отпечатокъ. Казалось, будто избытокъ самобытности, переполнявшей его особу, изливался на все, прикасавшееся къ нему. Никому, конечно, не пришло-бы въ голову назвать Льюиса красивымъ. Его густые, длинные волосы на исхудаломъ лицѣ, его нависшіе усы и вся его физіономія производили гораздо больше впечатлѣніе болѣзненности, чѣмъ красоты. Но въ глазахъ его искрился чудный блескъ, котораго не могла помрачить никакая болѣзнь, никакія страданія; при одномъ взглядѣ этихъ чудныхъ, оживленныхъ глазъ на душѣ становилось пріятно. На своемъ очень распространенномъ фотографическомъ портретѣ Льюисъ выглядитъ какъ-то свирѣпо, раздраженно. Это выраженіе нерѣдко вызывалось, дѣйствительно, на его лицѣ неблаговидными продѣлками различныхъ литературныхъ псевдо-знаменитостей, любящихъ морочить читающую публику и сбивать ее съ толку. Но улыбка скоро возвращалась на это привлекательное въ своей неправильности лицо… Минутное негодованіе истощалось быстро въ сверкающихъ искрахъ неподдѣльнаго, высокаго юмора, которымъ даже жертвы его нападокъ не могли не любоваться, какъ изящнымъ умственнымъ фейерверкомъ»… «Что онъ былъ замѣчательный мыслитель, замѣчательный писатель и замѣчательный критикъ, — это знаютъ всѣ. Но немногіе имѣли удовольствіе извѣдать на опытѣ, что въ цѣломъ Лондонѣ не существовало другого собесѣдника, съ которымъ можно-бы было пріятнѣе провести часъ или два въ разговорѣ объ умственныхъ и литературныхъ вопросахъ, за чашкою кофе и съ сигарой въ зубахъ. Такимъ-то живетъ въ моемъ воспоминаніи этотъ Льюисъ, начавшій свою литературную карьеру съ драмъ и романовъ и закончившій ее въ качествѣ одного изъ наиболѣе передовыхъ и популярныхъ мыслителей нашего времени».

Этотъ замѣчательный комическій и сатирическій талантъ, котораго читатели «Жизнеописательной исторіи философіи» и «Физіологіи обыденной жизни» легко могли не подозрѣвать въ авторѣ этихъ двухъ образцовыхъ сочиненій, повидимому, унаслѣдованъ Льюисомъ отъ его дѣда, извѣстнаго актера Чарльза Льюиса; но намъ рѣшительно неизвѣстно, принималъ-ли этотъ дѣдъ какое-нибудь участіе въ воспитаніи Джорджа-Генри Льюиса, родившагося въ 1817 г. О дѣтствѣ Льюиса мы не имѣемъ рѣшительно никакихъ свѣденій. Отецъ его былъ человѣкъ совершенно заурядный во всѣхъ отношеніяхъ и располагалъ очень скудными денежными средствами. Повидимому, у Джорджа-Генри не было ни братьевъ, ни сестеръ, но отцу его нелегко было воспитать даже и единственнаго своего ребенка, который къ тому-же родился тщедушнымъ, чуть живымъ. Всю свою жизнь Льюисъ страдалъ не отъ какого-нибудь опредѣленнаго недуга, а отъ общей органической слабости. Эта послѣдняя слишкомъ часто является продуктомъ закопченаго фабричнымъ дымомъ и морскими туманами климата большихъ англійскихъ городовъ. Въ семьяхъ достаточныхъ это вліяніе иногда удается побороть тѣмъ грубымъ физическимъ воспитаніемъ, которымъ англичане рѣзко отличаются отъ континентальныхъ народовъ Европы. Нынѣшняя система англійскаго воспитанія сложилась въ то время, когда о раціональномъ примиреніи требованій гигіены съ условіями высшаго культурнаго интереса не могло быть и рѣчи. На практикѣ она дала благопріятные результаты въ томъ смыслѣ, что поколѣнія, рожденныя и воспитанныя въ міазматической атмосферѣ Лондона или другихъ промышленныхъ городовъ, окрѣпли мускулами въ ущербъ многимъ другимъ сторонамъ своего развитія, благодаря физическимъ упражненіямъ и разнымъ вспомогательнымъ средствамъ, возбуждавшимъ гомерическій апетитъ, обильно удовлетворяемый кровавымъ ростбифомъ и бараньими котлетами. Бычачья дебелость и огрубѣніе нервной воспріимчивости сдѣлались въ Англіи признакомъ породы и привилегированнаго общественнаго положенія. Педагогическій строй, временно вызванный неблагопріятными климатическими условіями, увѣковѣченъ рутиною.

Но Льюисъ не могъ получить хорошаго воспитанія, въ англійскомъ смыслѣ этого слова, и это впослѣдствіи очень благопріятно отозвалось на всей его дальнѣйшей жизни и дѣятельности. Ему пришлось посѣтить многія изъ тѣхъ частныхъ и общественныхъ воспитательныхъ заведеній, которыя такъ хорошо теперь всѣмъ извѣстны, благодаря романамъ Дикенса, хотя онъ являлся въ нихъ временнымъ гостемъ. То по болѣзни, то по другимъ причинамъ, отецъ долженъ былъ брать его снова домой прежде, чѣмъ удушливый складъ этихъ разсадниковъ «джентльменовъ изъ Сити» могъ оказать на воспріимчивую натуру Джорджа Генри свое подавляющее вліяніе. Дольше другихъ онъ пользовался педагогическими заботами доктора Бёрни (d-r Burney), директора частнаго пансіона въ Гриничѣ, гдѣ и обучился довольно удовлетворительно греческой граматикѣ. Но скоро отецъ перемѣстилъ его въ другую школу на островѣ Джерси (Jersey), гдѣ уже смягчающимъ образомъ сказывается французское вліяніе. Нѣкоторую часть своего отрочества Льюисъ провелъ въ самой Франціи. Пофранцузски онъ, даже на старости лѣтъ, говорилъ такъ-же свободно, какъ и по-англійски, даже безъ оттѣнковъ птичьяго великобританскаго акцента. Лучшія философскія и публицистическія произведенія Льюиса убѣждаютъ насъ, что вліяніе нѣсколькихъ лѣтъ, еще юношею проведенныхъ имъ во Франціи, было для него благотворнымъ. Въ болѣзненномъ мальчикѣ рано развилась любовь къ чтенію, и онъ поддерживалъ ее преимущественно французскими литературными произведеніями.

Лѣтъ семнадцати Льюису пришлось, какъ говорится, стать на свои ноги, т. е. собственнымъ трудомъ добывать себѣ средства къ существованію. Онъ поступилъ скромнымъ клеркомъ въ контору какого то русскаго купца въ Лондонѣ и пробылъ въ ней ровно настолько, чтобы навсегда получить отвращеніе отъ всякой комерческой дѣятельности. Его манила умственная и литературная жизнь; но безъ денежныхъ средствъ, безъ удовлетворительнаго образованія, онъ не видѣлъ никакой возможности оторваться отъ ненавистнаго прилавка. Не извѣстно, какимъ путемъ удалось ему вступить, лѣтъ двадцати отъ рода, въ одну изъ лондонскихъ медицинскихъ школъ, хотя къ медицинѣ онъ не чувствовалъ ни малѣйшаго призванія.

«Sawbones» (сѣятели костей) т. е. медицинскіе студенты, пользуются въ Англіи и до сихъ поръ самою отчаянною и незавидною репутаціей. Объ этомъ мы можемъ узнать не только изъ «Записокъ пиквикскаго клуба», но даже и изъ самоновѣйшихъ изслѣдованій и статей, посвящаемыхъ этому предмету передовыми англійскими писателями. Въ подтвержденіе своихъ словъ мы можемъ сослаться хотя-бы на доктора Уильяма Джильберта, одного изъ сотрудниковъ основанной Льюисомъ «Fortnightly Review».

Организація медицинскаго образованія въ Лондонѣ настолько отличается отъ порядковъ, установившихся въ этомъ дѣлѣ во всѣхъ безъ исключенія просвѣщенныхъ странахъ Европы и Америки, что о немъ я не считаю лишнимъ сказать здѣсь нѣсколько словъ. Медицина не считается въ Англіи професіей свободной, т. е. такой, которою заниматься можетъ всякій желающій, если ему посчастливится найти кліентовъ, согласныхъ за болѣе или менѣе щедрое вознагражденіе пользоваться его услугами. Такое отношеніе государства къ медицинѣ, т. е. нестѣсняемость медицинской практики никакими офиціальными формальностями, встрѣчается въ настоящее время только въ нѣкоторыхъ отдаленныхъ штатахъ сѣверной Америки, главнымъ образомъ въ Калифорніи, гдѣ рѣшительно никто не препятствуетъ первому встрѣчному шарлатану лечить за деньги кого ему вздумается, устроивать публичныя консультаціи и клиники и публиковать о своей дѣятельности въ газетахъ. Очень недавно еще прославился и нажилъ большое состояніе въ С.-Франциско какой-то французскій парикмахеръ, вздумавшій выдавать себя за китайскаго врача. Но это только частный случай, надѣлавшій много шума, благодаря той шарлатанской обстановкѣ, которою обставилъ себя отчаянный авантюристъ. Вообще-же говоря, свобода медицинской практики въ Калифорніи вовсе не такъ убыточна для публики и даже не такъ прибыльна для самозванныхъ врачей, какъ обыкновенино думаютъ приверженцы государственной опеки. Дѣло въ томъ, что въ калифорнскихъ городахъ учреждены уже съ давнихъ поръ общества врачей, недопускающія въ свою среду никакихъ самозванцевъ и составляющія списки всѣхъ врачей въ городѣ и въ околоткѣ, могущихъ доказать, что они дѣйствительно окончили медицинскій курсъ въ какомъ-бы то ни было заведеніи. Списки такихъ врачей ежедневно печатаются въ газетахъ и постоянно имѣются на лицо въ каждой аптекѣ. О подробностяхъ этого дѣла мы не станемъ распространяться потому, что Англія, во многихъ случаяхъ перещеголявшая Америку невмѣшательствомъ государства въ частныя дѣла гражданъ, держится, однакожь, въ вопросѣ о медицинской практикѣ діаметрально-противоположнаго начала. Медицинскій факультетъ (University College) въ Лондонѣ раздаетъ дипломы на званіе physician и surgeon, безъ которыхъ медицинская практика считается противозаконною, но факультетъ этотъ можетъ давать необходимое ученое образованіе только ничтожному числу ежегодно представляющихся состязателей на эти дипломы. Громадное большинство «sawbones» принуждены обучаться въ частныхъ школахъ, заводимыхъ для этой цѣли при всѣхъ столичныхъ госпиталяхъ. Школы эти не подчинены никакому контролю и ведутъ между собою гостинодворскую борьбу, усиливаясь каждая заманить къ себѣ какъ можно больше слушателей, платящихъ за свое обученіе не меньше 30-ти фунтовъ стерлинговъ въ годъ. Плата эта представляется слишкомъ высокою сравнительно съ тѣмъ, чего требуютъ отъ своихъ посѣтителей всѣ безъ исключенія континентальные университеты и академіи; а между тѣмъ лондонскія госпитальныя школы но доставляютъ своимъ студентамъ и половины тѣхъ удобствъ, которыя имѣются даже во второстепенныхъ и третьестепенныхъ университетахъ. Даже лучшая изъ этихъ школъ, при госпиталѣ св. Варфоломея, имѣющая среднимъ числомъ не меньше 550 слушателей каждый годъ, постоянно жалуется, что она не можетъ существовать на средства, доставляемыя самими студентами. Распорядители этой школы, т. е. врачи этого же самого госпиталя, вымаливаютъ у благотворительнаго совѣта очень значительныя, денежныя субсидіи, которыя приходится брать изъ фонда, назначеннаго собственно для содержанія неимущихъ больныхъ въ городскихъ госпиталяхъ. Интересами больныхъ жертвуютъ на каждомъ шагу интересамъ школы, по тѣмъ не менѣе, при значительномъ числѣ подобныхъ школъ, преподаваніе въ нихъ идетъ совершенно халатнымъ образомъ. Не только часто нѣтъ и рѣчи о замѣщеніи различныхъ кафедръ свѣдущими спеціалистами, но часто все преподаваніе утрачиваетъ совершенно университетскій характеръ. Школы стараются привлечь къ себѣ многочисленныхъ слушателей, назначая денежныя преміи тѣмъ изъ нихъ, которые будто-бы отличаются особенными успѣхами, но на дѣлѣ раздачею этихъ премій руководитъ самый беззастѣнчивый произволъ, Професоры обращаютъ своихъ учениковъ въ совершенныхъ подмастерьевъ. Д-ръ Уильямъ Джильбертъ, у котораго мы заимствуемъ нѣкоторыя подробности, утверждаетъ, что, при посѣщеніи имъ лучшихъ лондонскихъ госпиталей, ему нерѣдко приходилось находить тамъ неопытныхъ юношей, неимѣвшихъ о медицинѣ ни малѣйшаго понятія. Докторъ, посѣщая госпиталь втеченіи всего только двухъ часовъ въ сутки, старается раздѣлаться и съ больными, и съ слушателями. Леченіе и уходъ за больными передается лучшимъ ученикамъ, которые, въ свою очередь, передаютъ его младшимъ своимъ товарищамъ. Впрочемъ, и изъ лучшихъ учениковъ, окончившихъ въ госпитальной школѣ полный курсъ, не менѣе 30 % ежегодно проваливаются на экзаменахъ въ University College, т. е. признаются рѣшительно негодными къ медицинской практикѣ уже послѣ того, какъ они, быть можетъ, нѣсколько лѣтъ практиковали въ одномъ изъ лучшихъ госпиталей, привлекающихъ къ себѣ многочисленныхъ больныхъ громкими именами врачей, заглядывающихъ туда только на два часа въ сутки, чтобы и больныхъ осмотрѣть, и отчитать положенныя по школьному устану лекціи.

Все это дѣлается и теперь въ лучшемъ и богатѣйшемъ лондонскомъ госпиталѣ св. Варфоломея, школа котораго получаетъ порою субсидіи изъ благотворительнаго фонда до 40,000 ф. стерл. въ годъ. Даже въ ней, по свидѣтельству того-же Джильберта, анатомическій театръ и камера для труповъ устроены такъ дурно, что онѣ заражаютъ весь госпиталь отвратительными и, конечно, ядовитыми міазмами. Легко представить себѣ, что должно было твориться въ той маленькой госпитальной школѣ, куда попалъ Дж. Г. Льюисъ въ началѣ тридцатыхъ годовъ, т. е. въ такое время, когда Англія, гордясь своимъ политическимъ прогресомъ и индустріальнымъ развитіемъ, не только относилась съ постыднымъ равнодушіемъ къ безчисленнымъ неблаговиднымъ остаткамъ дикаго средаевѣкового строя въ своемъ общественномъ быту, но и держалась за эти отвратительные курьезы, какъ за святыню. Послѣ нѣсколькихъ мѣсяцевъ пребыванія въ этой міазматической средѣ, Льюисъ бѣжалъ оттуда съ отвращеніемъ и ужасомъ; больной, раздраженный, имѣя впереди незавидную перспективу торговаго прилавка, какъ единственнаго убѣжища отъ грозившей ему, а, можетъ быть, ужь и извѣданной, крайней нищеты и безпомощности.

Мы совершенно не знаемъ, какимъ путемъ ему удалось достать первую литературную работу. Работа эта во всякомъ случаѣ была очень скромной и не отвѣчала той блестящей роли, которую ему суждено было играть позднѣе на томъ-же литературномъ поприщѣ. Большая часть его произведеній этой первой эпохи осталась, какъ говорится, покрытою мракомъ неизвѣстности. Онъ подписывалъ ихъ вымышленными именами или не подписывалъ вовсе, признавая вполнѣ основательно, что онъ еще былъ недостаточно вооруженъ, чтобы явиться на умственномъ поприщѣ съ поднятымъ забраломъ. Онъ жадно хотѣлъ учиться, а не поучать другихъ. Онъ писалъ театральныя хроники въ грошевыхъ газетахъ и чуть-было окончательно не пристрастился къ театру, къ которому питалъ нѣкоторую склонность до конца своихъ дней, вѣроятно, благодаря воспоминаніямъ своего ранняго дѣтства. Но впослѣдствіи Льюисъ выработалъ себѣ очень серьезное отношеніе къ англійской сценѣ, которую онъ находилъ въ жалкомъ состояніи. Англія имѣетъ превосходныхъ актеровъ, воспитанныхъ на Шекспирѣ, и залы лондонскихъ, ливерпульскихъ, манчестерскихъ и другихъ театровъ всегда полны. Но нельзя-же втеченіи трехъ вѣковъ наслаждаться однимъ только Шекспиромъ, и мы, дѣйствительно, видимъ, что на лучшихъ англійскихъ сценахъ, послѣ «Гамлета» и «Короля Лира», превосходнымъ актерамъ приходится при роскошнѣйшей обстановкѣ играть пародіи такихъ французскихъ драмъ и комедій, которыя лѣтъ тридцать тому назадъ уже считались отжившими свое время на парижскихъ бульварныхъ сценахъ. Англійскіе театральные предприниматели и директоры держатся еще относительно драматическихъ писателей тѣхъ пріемовъ, которые во всей Европѣ были въ ходу въ XVI и XVII ст., т. е. смотрятъ на нихъ, какъ на ремесленниковъ. При каждой труппѣ имѣется свой maker, «дѣлатель» подлежащихъ представленію пьесъ, по большей части французъ, нещадно искажающій преимущественно устарѣвшія драмы своихъ соотечественниковъ, пользовавшихся громкою извѣстностью на парижскихъ бульварныхъ театрахъ временъ буржуазной монархіи и короля «Груши» (Луи-Филиппа). Драмы эти, посредственныя и въ самомъ подлинникѣ, обыкновенно еще искажаются умышленію англійскими передѣлывателями, отчасти для того, чтобы лучше приноровить ихъ къ грубымъ вкусамъ публики, но главнѣйшимъ образомъ для того, чтобы избѣжать необходимости платить иностраннымъ авторамъ за право перевода ихъ произведеній. Въ такомъ положеніи сценическое искуство пребываетъ въ Англіи и до сихъ поръ. Мы узнаемъ изъ газетъ, что въ текущемъ году лондонское общество съ восторгомъ присутствуетъ на представленіяхъ «Ліонскаго курьера», сантиментальной трагедіи въ восьми или десяти актахъ, имѣвшей огромный успѣхъ на парижскихъ сценахъ около полувѣка тому назадъ.

Льюисъ еще съ молодыхъ лѣтъ принималъ очень близко къ сердцу это крайне жалкое положеніе сценическаго искуства въ своемъ отечествѣ. Гано освоившись съ французскою литературою и французскими нравами, онъ обладалъ болѣе утонченными вкусами въ этомъ дѣлѣ, чѣмъ большинство англійскихъ записныхъ театраловъ, а потому сценическія замѣтки, писанныя имъ, когда ему не было и двадцати лѣтъ отъ рода, были замѣчены и представляли для лондонскихъ читателей нѣкоторый интересъ. Самъ-же Льюисъ помышлялъ о томъ, чтобы не только въ качествѣ оцѣнщика чужихъ произведеній служить дѣлу возрожденія драматическаго искуства на родинѣ Шекспира и Шеридана. Онъ задумывалъ планы обширныхъ драмъ; но его мучило сознаніе неудовлетворительности своего первоначальнаго образованія, и онъ жадно стремился пополнить этотъ пробѣлъ, не щадя никакихъ усилій. Съ особенною любовью брался онъ за безъименныя компилятивныя работы многочисленныхъ въ Англіи популярныхъ научныхъ и учебныхъ изданій. Ему рано удалось сдѣлаться однимъ изъ неутомимѣйшихъ сотрудниковъ извѣстной энциклопедіи Найта (Knight’s Cyclopaedia), съ которою онъ долго не разлучался потомъ и для которой впервые была написана имъ его «жизнеописательная исторія философіи», впослѣдствіи переработанная имъ нѣсколько разъ и сдѣлавшаяся капитальнѣйшимъ его произведеніемъ.

Такимъ-то образомъ, молодой Льюисъ, обратившись въ безъименнаго сотрудника справочныхъ словарей, имѣлъ возможность учиться, т. е. обогащаться самыми разнообразными книжными свѣденіями, сгруппированными въ совершенно случайномъ порядкѣ, и въ то-же время окупать этимъ плодотворнымъ для него трудомъ свое скромное юношеское существованіе. Благодаря необычайной жизненности и воспріимчивости его ума, этотъ далеко неудовлетворительный методъ самообученія давалъ драгоцѣнные результаты. Вмѣстѣ съ тѣмъ ему удалось, нѣсколько обезпечивъ себя съ денежной стороны, предпринять поѣздку въ Германію, гдѣ онъ мечталъ окончить столь неудачно начатый имъ въ Лондонѣ курсъ медицины. Проекту этому, однакожь, не суждено было завершиться вожделѣннымъ успѣхомъ. нервная, впечатлительная натура Льюиса, однажды оскорбленная безобразіемъ лондонскаго госпиталя, не могла уже примириться съ отталкивающею внѣшнею обстановкою анатомическаго театра и хирургической клиники. За-то въ Германіи онъ быстро усвоилъ себѣ основательное естественно-научное образованіе, ставшее потомъ подкладкою всей его умственной и публицистической дѣятельности. Двухъ лѣтъ правильныхъ занятій въ одномъ изъ нѣмецкихъ университетовъ оказалось достаточно для того, чтобы отрывочно и случайно нахватанныя свѣденія улеглись въ стройномъ порядкѣ въ этой головѣ, щедро одаренной природою. Убѣдившись, что медицинское поприще для него навсегда закрыто, Льюисъ возвратился въ Лондонъ съ твердою рѣшимостью не покидать того литературнаго пути, на которомъ онъ уже успѣлъ завоевать себѣ довольно прочное положеніе.

Онъ оставилъ свою туманную родину въ 1838 г., когда ему было немногимъ болѣе двадцати лѣтъ. Но онъ не бѣжалъ изъ нея, какъ Байронъ, проникнутый презрѣніемъ и ненавистью къ этой странѣ парадоксовъ, общественной несправедливости и подавляющаго сплина. Онъ отправился въ гремѣвшую тогда на весь міръ своею ученою славою Германію для того, чтобы овладѣть орудіемъ, которое съ дѣтства манило его къ себѣ, — орудіемъ знанія и мысли, при помощи котораго онъ замышлялъ преобразовать непривлекательный общественный и умственный бытъ своихъ земляковъ. Въ началѣ сороковыхъ годовъ мы снова находимъ его въ Лондонѣ, уже готоваго къ битвѣ, но, повидимому, еще незнающаго, съ какой стороны начать задуманное имъ дѣло обновленія и возрожденія. Съ удвоенной энергіей онъ принимается снова за прежніе свои журнальные и компилятивные труды. Едва-ли существовалъ въ цѣломъ Лондонѣ хоть одинъ, сколько-нибудь приличный литературный органъ, въ которомъ Льюисъ не помѣстилъ-бы нѣсколькихъ замѣтокъ по самымъ разнообразнымъ предметамъ научнаго, критическаго и чисто-общественнаго характера. До конца своихъ дней онъ часто бывалъ вынужденъ прибѣгать къ гостепріимству этихъ журналовъ изъ чисто-экономическихъ разсчетовъ. По англійскому обыкновенію, большая часть его статей выходили въ свѣтъ безъ подписи имени автора, которымъ, впрочемъ, никто не интересовался.

Антони Тролопъ, — безспорно вполнѣ компетентный судья въ подобныхъ дѣлахъ, — свидѣтельствуетъ, что Льюисъ въ высшей степени былъ одаренъ тѣмъ, чего не достаетъ очень многимъ почтеннымъ мыслителямъ и писателямъ, т. е. рѣзкою, живою, привлекательною самобытностью и замѣчательнымъ юморомъ. Можетъ показаться страннымъ на первый взглядъ, что, при этихъ качествахъ онъ долго остается совершенно незамѣтнымъ журнальнымъ компиляторомъ, умнымъ и добросовѣстнымъ, но непредставляющимъ рѣшительно ничего выдающагося, блестящаго. Вѣроятно, очень скоро, спекулируя на значительно позже сложившуюся литературную репутацію Льюиса, его друзья и наслѣдники соберутъ всюду разсѣянныя его произведенія и издадутъ ихъ въ свѣтъ отдѣльною книгою. Сомнительно, однакожь, чтобы это изданіе прибавило что-нибудь существенное къ заслугамъ почтеннаго автора. Самъ онъ по крайней мѣрѣ очень мало цѣнилъ свои юношескіе журнальные труды, необратившіе на себя ничьего серьезнаго вниманія. Въ сороковыхъ годахъ Льюисъ былъ совершенно безличною «полезностью» лондонскаго журнальнаго міра. Для начинающаго писателя едва-ли есть что-либо безотраднѣе этой скромной и крайне неблагодарной роли. Очутившись въ ней, молодой человѣкъ двадцати трехъ или четырехъ лѣтъ отъ рода въ большей части случаевъ долженъ бываетъ себѣ сказать, что ему отъ природы не достаетъ того, чѣмъ заманчива литературная дорога для всякаго начинающаго юнаго дарованія. Добывая свой насущный хлѣбъ почти ежедневною бесѣдою съ публикою о самыхъ разнообразныхъ предметахъ, какъ, казалось бы, не обмолвиться, хотя ненарокомъ, двумя-тремя вдохновенными страницами, въ которыхъ-бы рѣзко и ярко отразилась личность писателя со всѣмъ тѣмъ, что въ ней есть живого, страстнаго, цѣльнаго, заслуживающаго остановить ни себѣ сочувственное вниманіе читателя. А между тѣмъ съ Льюисомъ было именно такъ; и было такъ именно потому, что онъ рано и вѣрно намѣтилъ себѣ то направленіе, въ которомъ впослѣдствіи ему удалось оказать и своимъ соотечественникамъ, и даже отдаленнымъ иностранцамъ очень существенныя и цѣнныя услуги. Его манила съ молодыхъ лѣтъ не громкая слава писателя, покупаемая, при блестящемъ дарованіи, немногими смѣлыми и удачными страницами. Для пріобрѣтенія такой славы, ему, дѣйствительно, достаточно-бы было дать только свободный ходъ своему замѣчательному таланту остроумнаго и оригинальнаго разсказчика. Но онъ хотѣлъ быть тѣмъ, что мы выше назвали, — учителемъ общества, популяризаторомъ знаній въ средѣ его. Его мучила и не шутя сокрушала та до-нельзя скудная роль, которую вопросы и выводы науки и мысли играли въ средневѣковомъ быту его соотечественниковъ. Его лично-умственная и художественная среда притягивала къ себѣ неудержимыми влеченіями; но онъ не хотѣлъ уходить въ нее, какъ въ монастырь, оставляя своихъ, недоступныхъ этому свѣтлому стремленію, согражданъ коснѣть въ своемъ самодовольномъ отчужденіи отъ пауки и мысли. Создать вокругъ себя, въ безцвѣтной обыденной жизни, потребную для него свѣтлую и осмысленную среду, — такова была съ самыхъ юношескихъ лѣтъ его главнѣйшая жизненная задача! Съ нею онъ соразмѣрялъ свои силы и весьма естественно долженъ былъ преувеличивать въ собственныхъ своихъ глазахъ несостоятельность этихъ силъ передъ поставленными имъ цѣлями. Учиться для того, чтобы учить другихъ, было для него самою настоятельною необходимостью. Вмѣсто того, чтобы давать просторъ своему художественному дарованію и юмору, онъ утомлялъ себя непрерывною работою въ архивной пыли ветхихъ книгохранилищъ и справочныхъ словарей. Экономическая необходимость одна заставляла его дѣлиться преждевременно съ публикою своими ученическими замѣтками и школьными тетрадками. Вся энергія и самобытность его натуры тратились въ это время на то, чтобы устоять въ тяжеломъ искусѣ и не дать себя совратить съ однажды избраннаго имъ поприща.

Льюисъ много исписалъ печатныхъ листовъ всевозможными «извлеченіями изъ прочитаннаго», прежде чѣмъ ему удалось показать нѣкоторымъ своимъ друзьямъ то, что самъ онъ считалъ первымъ своимъ литературнымъ произведеніемъ. Это была трагедія изъ испанской жизни, озаглавленная «Noble heart» («Благородное сердце») написанная въ стихахъ и оконченная имъ въ часы досуга отъ компилятивныхъ своихъ работъ въ 1841 или въ 1842 г. Сантиментальное заглавіе, испанскія имена дѣйствующихъ лицъ и стихотворная форма этой трагедіи заставляютъ предполагать, что она была плодомъ напыщеннаго, восторженнаго лиризма, трудно примиримаго съ тѣмъ критическимъ и серьезнымъ направленіемъ, съ тѣмъ сочувствіемъ къ обыденной жизни, которое мы замѣчаемъ въ Льюисѣ чуть не съ отроческихъ лѣтъ. Предположеніе это, однакожь, вовсе не оправдывается самою трагедіею. Прежде всего она написана стихомъ настолько художественнымъ и звучнымъ, что ее отнюдь невозможно считать неудачною юношескою попыткою. Впослѣдствіи Льюисъ никогда уже больше не писалъ или по крайней мѣрѣ не издавалъ стиховъ; но и это первое его произведеніе достаточно показываетъ, что въ началѣ своей карьеры онъ былъ далеко не дюжиннымъ рифмоплетомъ. Въ своемъ посвященіи «Благороднаго сердца» своему другу Хельпсу, онъ объясняетъ, что не необузданное воображеніе занесло его въ эту, столь мало свойственную положительному направленію новѣйшаго времени, область доновъ Гомесовъ и доній Эльвиръ, говорящихъ о благородныхъ чувствахъ звучными бѣлыми стихами, а серьезная мысль осмыслить и возстановить упавшее драматическое искуство. Англійская сцена въ полномъ разложеніи — жалуется Льюисъ своему другу, — и болѣе другихъ ея отраслей упала та сценическая литература, которая должна и могла-бы быть самою вліятельною школою осмысленной и облагороженной жизни. Классическія произведенія сценическаго искуства выставляютъ на показъ публики идеалы иного времени, совершепно непригодные въ новѣйшемъ быту и неспособные оказывать руководящее вліяніе на современнаго зрителя. Новыя пародіи французскихъ драмъ, разсчитанныя на внѣшній эфектъ, потрясающія нервы, но оставляющія сердце и умъ совершенно незатронутыми, дѣлаютъ изъ театра балаганъ и только льстятъ предразсудкамъ толпы. Литература лицемѣритъ передъ обществомъ, не смѣетъ даже говорить съ нимъ тѣмъ языкомъ, которымъ говорятъ между собою развитые порядочные люди; циничность содержанія или полную свою безсодержательность она прикрываетъ чопорными, натянуто-цѣломудренными фразами. Всему этому надо положить конецъ; надо изъ театральныхъ подмостковъ сдѣлать родъ форума или кафедры, съ которой труженики мысли сообщали-бы публикѣ въ художественной и популярной формѣ плоды своихъ трудовъ, выставляя ей на видъ не отжившіе, не ходульные идеалы. Въ этихъ-то видахъ написана первая и единственная трагедія Льюиса, герой которой, донъ Гомесъ, долженъ выражать собою типъ идеально благороднаго человѣка по современнымъ понятіямъ. Трагедія перенесена въ испанскую обстановку XVI столѣтія потому, что въ дѣлѣ поученія публики ничѣмъ не слѣдуетъ пренебрегать, ни даже внѣшнимъ эфектомъ, блескомъ костюмовъ и декорацій, которыя пріятно развлекаютъ глазъ и избавляютъ зрителя отъ утомленія. Для созданія этой трагедіи Льюисъ весьма тщательно изучилъ испанскій языкъ и классическій театръ. Прежде, чѣмъ ему удалось добиться постановки на сцену «Благороднаго сердца», Льюисъ издалъ въ свѣтъ свои изслѣдованія объ испанской драмѣ, имѣвшія въ публикѣ порядочный успѣхъ и составленныя, дѣйствительно, умно и съ большимъ знаніемъ дѣла.

Мы не станемъ разбирать самой трагедіи, такъ-какъ самыя благія намѣренія, руководившія авторомъ, но нуждающіяся въ особомъ комеятаріи для того, чтобы быть понятыми, служили уже достаточною причиною ея неудачи. Въ чтеніи она очень много теряетъ отъ того, что предназначалась авторомъ для сцены; а для представленія на сценѣ оказалась рѣшительно непригодною потому, что въ Льюисѣ но было даже элементарнаго знакомства съ техникою драматическаго искуства. Звучность стиха не могла искупить неумѣлости обрисовки характеровъ. Несоотвѣтствіе между намѣреніемъ и исполненіемъ, между мыслью и сценическимъ развитіемъ производили въ цѣломъ непріятное, утомительное впечатлѣніе. Самому благодушно настроенному зрителю становилось досадно на автора за то, что онъ тратилъ свои благія намѣренія и свое несомнѣнное дарованіе на поприщѣ, къ которому его настойчивая умственная работа и его упорный кабинетный трудъ служили очень непригодною подготовкою. Добиться постановки на сцену «Благороднаго сердца» было нелегко; но тутъ-то Льюисъ и показалъ, что, въ его жилахъ течетъ чисто британская кровь, не нейтрализованная французскимъ вліяніемъ, столь рано отразившимся на его воспріимчивомъ умѣ. Мѣряя достоинство своей трагедіи количествомъ труда, затраченнаго на ея сочиненіе, Льюисъ хотѣлъ, во что-бы то ни стало, добиться представленія «Благороднаго сердца» на сценѣ, и это удалось ему не раньше, какъ послѣ восьми лѣтъ упорныхъ хлопотъ и усилій. Въ столицѣ онъ не имѣлъ шансовъ на успѣхъ, а потому ѣдетъ въ провинцію, заводитъ новыя знакомства и связи; наконецъ, самъ становится актеромъ. Только подъ этимъ послѣднимъ условіемъ испанская трагедія Льюиса могла быть, наконецъ, исполнена на манчестерскомъ и ливерпульскомъ театрахъ въ 1849 г. Авторъ самъ игралъ въ ней главную роль дона Гомеса, но мы рѣшительно не имѣемъ никакихъ свѣденій о томъ, насколько Льюисъ былъ хорошимъ актеромъ. Во всякомъ случаѣ, на театральныя подмостки онъ вступилъ только въ этомъ единственномъ случаѣ и въ чужихъ пьесахъ не игралъ никогда, кажется, даже въ качествѣ любителя.

Успѣхъ «Благороднаго сердца» вовсе не отвѣчалъ ожиданіямъ автора. Трагедія эта, выдержавъ небольшое число представленій, была забыта совершенно. Въ 1851 г. Льюисъ напечаталъ ее, но она и въ чтеніи производила очень слабое впечатлѣніе. Льюисъ сдѣлалъ, однако, еще одну попытку на сценическомъ поприщѣ и въ томъ-же 1851 году явился передъ публикою со своею единственною комедіею «Game of speculation». Въ техническомъ отношеніи онъ многому успѣлъ научиться, и комедія его, кажется, до сихъ поръ осталась на англійской сценѣ; во всякомъ случаѣ, она имѣла весьма порядочный успѣхъ. Но Льюиса успѣхъ этотъ далеко не удовлетворилъ. Комедія его бѣдна внутреннимъ содержаніемъ и могла имѣть только очень отдаленное и косвенное отношеніе къ тому просвѣтленію обыденной жизни лучами науки и мысли, которое Льюисъ всегда считалъ своею существенною задачею. Повидимому, онъ самъ сознавалъ слабую сторону этого труда, а потому и пустилъ его въ свѣтъ подъ вымышленнымъ именемъ «Slings by Lawrence’а»; но любопытство публики было затронуто, и настоящее имя автора стало скоро извѣстнымъ не въ однихъ только лондонскихъ журнальныхъ кружкахъ. Успѣхъ комедіи Льюиса долженъ былъ убѣждать автора, что онъ способенъ развлекать публику своими сценическими произведеніями, но онъ хотѣлъ вовсе не этого, а потому насъ нисколько не удивляетъ, что послѣ этой относительно счастливой попытки онъ уже навсегда отказался отъ сценической литературы, хотя и оставался театральнымъ критикомъ до самаго конца своихъ дней.

Въ десятилѣтіе между этими двумя своими драматическими произведеніями, т. е. между 1841 и 1851 г., Льюисъ испыталъ свои силы на другомъ изящно-литературномъ поприщѣ. О первомъ его романѣ «Rose, Blanche and Violet» мы не можемъ сказать рѣшительно ничего, такъ-какъ намъ не удалось достать этотъ первый опытъ начинающаго романиста. Впрочемъ, одно то уже, что романъ этотъ совершенно канулъ въ Лету два или три года спустя послѣ своего появленія и потомъ уже никогда не выплывалъ изъ нея, несмотря на громкую извѣстность, которую авторъ снискалъ себѣ на другомъ поприщѣ, избавляетъ насъ отъ труда вдаваться въ дальнѣйшія изслѣдованія его судьбы. Мы не знаемъ, каковы были намѣренія автора, но можемъ съ полною основательностью сказать, что исполненіе и тутъ не отвѣчало намѣреніямъ. Другой романъ Льюиса, «Ранторпъ» («Ranthorpe»), появившійся почти одновременно съ первымъ въ 1848 г., имѣлъ нѣсколько лучшую участь. Онъ выдержалъ два или три англійскихъ изданія и вскорѣ былъ переведенъ на нѣмецкій языкъ. Тролопъ утверждаетъ, будто многія англійскія леди и миссъ, никогда небравшія въ руки ни «жизнеописательной исторіи философіи», ни «Физіологіи обыденной жизни», до сихъ поръ знаютъ Льюиса только какъ творца этого, во всякомъ случаѣ очень посредственнаго романа. Въ «Ранторпѣ» Льюисъ пытается продолжать то, что начато имъ въ «Благородномъ сердцѣ», т. е. рисовать будто-бы жизненными чертами и красками людей съ сильнымъ характеромъ и съ благородными стремленіями, руководящихся не отжившими идеалами и не правилами прописной морали. Но героевъ своихъ Льюисъ беретъ не изъ дѣйствительной жизни, а придумываетъ изъ собственной головы, вслѣдствіе чего его романъ представляетъ въ сильнѣйшей степени тѣ недостатки, за которые онъ-же самъ упрекаетъ Дикенса, т. е. служитъ отраженіемъ не жизни, а вымышленной фантастической среды. У Дикенса въ сантиментальномъ или юмористическомъ туманѣ движутся по крайней мѣрѣ образы, всецѣло вырванные изъ животрепещущей дѣйствительности, съ необыкновеннымъ искуствомъ затрогиваются самые практическіе и насущные вопросы дня. Въ «Ранторпѣ» мы не встрѣчаемъ ничего подобнаго и признаемъ въ немъ Льюиса только по отсутствію той литературной чопорности, лицемѣрія и уступчивости самымъ неблаговиднымъ воззрѣніямъ публики, въ которыхъ Льюисъ, въ своемъ посвященіи «Благороднаго сердца» Хельпсу, совершенно законно и основательно упрекаетъ модную англійскую литературу своего времени. Романъ этотъ можетъ привлекать и до сихъ поръ нѣкоторыхъ англійскихъ читательницъ своею рѣзкостью болѣе, чѣмъ оригинальностью, но достоинства его чисто отрицательныя; прочитавъ его, мы не составимъ себѣ ни малѣйшаго понятія о томъ, чѣмъ отличается его авторъ отъ довольно значительнаго числа тѣхъ искреннихъ и неглупыхъ романистовъ, которымъ тоже съ давнихъ поръ уже опротивѣлъ англійскій застой съ его бездушіемъ, лицемѣріемъ и ханжествомъ. Останавливаться на подобныхъ произведеніяхъ позволительно было-бы только въ такомъ случаѣ, еслибы мы не знали за Льюисомъ цѣлаго ряда трудовъ, гораздо болѣе заслужившихъ всеобщее вниманіе и внесшихъ въ сокровищницу міроваго умственнаго развитія не одну дѣйствительно цѣнную, лепту. Льюисъ оставляетъ романическое поприще такъ же скоро, какъ онъ оставилъ сценическую литературу для романа. Дѣло въ томъ, что онъ умственно и нравственно зрѣлъ и росъ по мѣрѣ того, какъ подвигались впередъ тѣ, чисто компилятивныя работы, которыхъ у него всегда было множество и которыми однѣми онъ продолжалъ окупать свою скромную, труженическую холостую жизнь. Льюисъ былъ одаренъ замѣчательнымъ художественнымъ дарованіемъ: въ этомъ не усомнится тотъ, кто прочелъ хоть одну страницу его лучшихъ, т. е. ученыхъ трудовъ. Но чтобы быть сколько-нибудь замѣтнымъ художникомъ, одного дарованія еще не достаточно. Льюисъ-же хотѣлъ учиться только одному: наукѣ въ самомъ живомъ и лучшемъ значеніи этого слова. Эту свою главную и единственную цѣль онъ преслѣдовалъ съ неутомимою настойчивостью даже тогда, когда передъ нимъ открывалась возможность комфортабельно отдохнуть на лаврахъ комика и романиста. Въ его лучшихъ литературныхъ произведеніяхъ художникъ слишкомъ робокъ и стѣсненъ предъ лицомъ мыслителя, а самъ мыслитель еще не созрѣлъ. Въ отдѣльныхъ исгорическихъ монографіяхъ, написанныхъ въ это-же самое время и явившихся въ «Edinburgh» или въ «British quarterly Review», художественная и мыслительная натура Льюиса идутъ уже рука объ руку. Художникъ по конфузится передъ мыслителемъ, хотя почтительно подчиняется ему. Мыслитель уже твердо стоитъ на своихъ ногахъ и служитъ надежнымъ и смѣлымъ руководителемъ своему спутнику. Біографическій очеркъ Джіордано Бруно, появившійся первоначально въ одномъ изъ помянутыхъ періодическихъ изданій, читается съ большимъ интересомъ, чѣмъ любой романъ, но въ то-же самое время авторъ не вдается въ историческій дилетантизмъ. Передъ поэтическою, глубоко-человѣчною въ самыхъ своихъ слабостяхъ, фигурою неаполитанскаго мученика, Льюисъ ни на минуту не забываетъ той современной «common life» (обыденной жизни), на служеніе которой онъ себя посвятилъ. Проникнутый искреннею любовью и неподдѣльнымъ уваженіемъ къ этому бойцу, смѣло сходящему на костеръ безъ надежды, безъ илюзій, съ однимъ только сознаніемъ своей правоты, Льюисъ, однако, не падаетъ ницъ къ его ногамъ, а скромно спрашиваетъ его: «съ твоимъ величіемъ и дарованіемъ, съ твоею непреклонностью, чуждою всякаго фанатизма, что сдѣлалъ ты для живого торжества человѣчности надъ животностью? Что завѣщалъ ты цѣннаго нашей обыденной жизни, внѣ которой все — тлѣнъ и суета, маскарадный нарядъ, шумиха, фанатическое самоублаженіе?..»