Изнанка цивилизации (Мечников) — ДО

ИЗНАНКА ЦИВИЛИЗАЦІИ.

Per me si va tra la perduta gente. Dante.

I. Европейскіе варвары.

«Межъ тѣмъ какъ Франція среди рукоплесканій и кликовъ радостныхъ» празднуетъ всемірное торжество новѣйшаго индустріализма, выставляя напоказъ досужимъ зрителямъ въ роскошнѣйшихъ дворцахъ, галереяхъ и павильонахъ Трокадеро многообразнѣйшіе и блестящіе трофея побѣдъ, одержанныхъ трудомъ, знаніемъ и предпріимчивостью на всевозможныхъ промышленныхъ поприщахъ, — мы считаемъ нелишпимъ обратить вниманіе читателя на обратную сторону этой блестящей медали. Мы хотимъ разоблачить во всей его безобразной наготѣ тотъ мрачный, скорбный, загнанный міръ, который копошится подъ ногами этихъ ликующихъ культурныхъ бойцовъ, гнѣздится въ зловонныхъ подпольныхъ и подземныхъ трущобахъ, по тюрьмамъ, по кабакамъ и тому подобнымъ пріютамъ горя, нищеты и разврата. Безъ такого сопоставленія картина современнаго быта, рисуемая парижской всемірной выставкою, остается слиткомъ одностороннею и неполною. Въ этнографическихъ и антропологическихъ галереяхъ Трокадеро, случайно или преднамѣренно, пропущенъ одинъ знаменательный типъ, — типъ европейскаго варвара конца XIX столѣтія, который, однакожь, гораздо больше задѣваетъ насъ за-живое, чѣмъ всѣ эти австралійскіе, средне-африканскіе или гиперборейскіе дикари.

Существованіе этого типа во всѣхъ и даже преимущественно въ наиболѣе передовыхъ и просвѣщенныхъ странахъ не станетъ, конечно, отрицать тотъ, кто знаетъ современную европейскую жизнь, хотя-бы только по произведеніямъ лучшихъ новѣйшихъ романистовъ. Новѣйшую белетристику Франціи, Англіи и Италіи несправедливо было-бы упрекать въ томъ, что она будто-бы намѣренно отворачивается отъ скорбной и мрачной изнанки цивилизаціи или идеализируетъ ее изъ какихъ-бы то ни было эстетическихъ или филантропическихъ соображеній. Совершенно напротивъ: новѣйшія литературныя произведенія, какъ публицистическія, такъ и тѣ, которыя предназначаются для болѣе легкаго чтенія, а слѣдовательно, и для болѣе многочисленнаго и разнообразнаго круга читателей, все болѣе и болѣе принимаютъ свойственный имъ чисто-этнографическій характеръ и раскрываютъ передъ нами этотъ трущобный міръ безъ литературныхъ прикрасъ, точно также, какъ путешественники добраго стараго времени раскрывали передъ нами жизнь отдаленнѣйшихъ и наименѣе извѣстныхъ островитянъ. Достаточно напомнить только имена Гринвуда, Мэгью (Mayhew), Эмиля Золя и пр., которыхъ произведенія пользуются такою громкою извѣстностью. Само собою разумѣется, что мы не имѣемъ претензія собрать здѣсь на немногихъ страницахъ то громадное количество крайне интересныхъ и въ высшей степени поучительныхъ данныхъ о бытѣ отверженныхъ классовъ европейскаго общества, которое можно извлечь изъ вышеупомянутыхъ белетристическихъ и публицистическихъ произведеній, стоившихъ своимъ авторамъ болѣе труда, болѣе энергіи и наблюдательности, чѣмъ, можетъ быть, самое пресловутое путешествіе Стэнли по слѣдамъ Ливингстона. Всѣ они имѣютъ характеръ по-преимуществу^бытовой, и въ этомъ отношеніи дороги для насъ обиліемъ и богатствомъ списанныхъ съ натуры подробностей. Мы охотно ссылаемся на нихъ и потому, чтобы не имѣть необходимости дланными разглагольствованіями, статистическими цифрами и цитатами доказывать существованіе того отверженнаго міра, о которомъ мы намѣрена говорить. Но чтобы изобразить этотъ міръ въ сжатыхъ и опредѣленныхъ чертахъ, мы вынуждены обратиться къ инымъ пріемамъ и къ инымъ источникамъ, пользующимся гораздо меньшею популярностью. Прежде, чѣмъ говорить о главномъ предметѣ, мы должны сказать нѣсколько словъ о самомъ матеріалѣ, имѣющемся у насъ подъ рукою, а матеріалъ этотъ слишкомъ своеобразенъ и слишкомъ новъ, такъ-что мы не можемъ охарактеризовать его вскользь и безъ нѣкотораго отступленія.

Тотъ отверженный міръ, которому мы посвящаемъ эту статью, относится, вообще говоря, довольно безучастно къ преобладающему строю общеевропейской культурной жизни, но онъ живетъ въ слишкомъ непосредственномъ, въ слишкомъ тѣсномъ сосѣдствѣ съ нимъ, а потому и вынужденъ ежеминутно вступать въ общеніе съ этимъ преобладающимъ культурнымъ строемъ. Общенія этихъ двухъ, столь существенно отличныхъ одинъ отъ другого міровъ, весьма естественно имѣютъ грубый, насильственный, часто совершенно варварскій характеръ. Самую обычную форму такихъ общеній составляетъ преступленіе. Этимъ мы вовсе не хотимъ еще сказать, чтобы европейскій дикарь неизбѣжно долженъ былъ совершать свое появленіе на культурномъ поприщѣ въ столь неблаговидной и неблагодарной роли преступника, хотя нѣкоторые очень ученые и очень добросовѣстные, по слишкомъ близорукіе и односторонніе изслѣдователи утверждаютъ именно это. Многіе изъ этихъ дикарей кончаютъ свою жизнь, не ознакомившись съ уголовнымъ судомъ, ни даже съ исправительною полиціею. Нѣкоторые ежечасно оказываютъ культурному человѣку разнаго рода услуги. Получивъ за эти услуги подобающее имъ вознагражденіе, европейскіе варвары снова исчезаютъ въ преисподнихъ трущобахъ; культурный-же европеецъ, за исключеніемъ очень немногихъ любопытныхъ изслѣдователей и филантроповъ, вовсе не интересуется ими. Надо признаться, что съ эстетической точки зрѣнія они дѣйствительно представляютъ очень мало интереснаго. Совершенно иное дѣло, когда европейскій дикарь является передъ нами съ ярлыковъ преступника. Тогда имъ начинаютъ завиваться, потому что въ этомъ видѣ онъ непосредственно угрожаетъ жизни и имуществу миролюбивыхъ гражданъ и даже ложится очень ощутительною тяжестью на государственный бюджетъ: для него строются тюрьмы, противъ него содержится многочисленная рать всевозможныхъ охранителей и блюстителей общественнаго спокойствія и порядка…

Какихъ-нибудь полтораста или даже всего только сто лѣтъ тому назадъ, до малѣйшему подозрѣнію въ нарушеніи законовъ страны, людей жгли на медленномъ огнѣ, кипятили въ маслѣ или въ смолѣ, рвали клещами на части и т. п. Во Франціи въ 1780 году, г. о. наканунѣ сознанія генеральныхъ штатовъ, одного колесовали за покражу куска сыра; другой за похищеніе нары изношеннаго платья подвергся той-же самой участи, наравнѣ съ убійцею, варварски задушившимъ свою жену. Разсуждая заднимъ умомъ объ этихъ ужасахъ, нѣкоторые новѣйшіе юристы хотятъ подвести варварскую уголовную процедуру добраго стараго времени то подъ теорію интимидаціи или устрашенія будущихъ преступниковъ примѣрами жестокой казни, то подъ теорію возмездія или мщенія^ На нашъ взглядъ, подобныя объясненія прежнихъ юридическихъ жестокостей крайне поверхностны, и уголовное міровоззрѣніе нашихъ дѣдовъ и прадѣдовъ не можетъ быть подведено ни подъ какую идею или сознательную теорію. Достаточно вспомнить только, что самую свирѣпую сторону отжившей уголовщины составляла пытка, которой подвергались по уличенные еще преступники, а только лица, подозрѣваемыя въ преступленіи. «Несчастная! говорилъ одинъ сердобольный нѣмецкій судья женщинѣ, пытаемой по обвиненію въ волшебствѣ: — охота-же тебѣ переживать тысячу смертей. Признайся скорѣе, хоть-бы ты и не была виновна, тогда умрешь только одинъ разъ, а вѣдь это для тебя несравненно легче».

Пытка показываетъ вамъ, что уголовныя воззрѣнія прошлыхъ столѣтій нельзя примирить даже съ идеею полнаго безправія и безотвѣтственности лица передъ обществомъ. Въ самомъ дѣлѣ, съ какой стати судьи выпытывали-бы у подсудимаго собственное его признаніе, еслибы нравственно они считали себя вправѣ распорядиться его судьбою по своему произволу? Тутъ, конечно, мы имѣемъ дѣло съ замѣчательнымъ извращеніемъ колективной умственной и психической дѣятельности, съ тѣмъ патологическимъ состояніемъ общества, объясненія котораго надо искать въ самыхъ бытовыхъ условіяхъ его жизни.

Нельзя не обратить вниманія на то, что уголовное законодательство прошлыхъ столѣтій свирѣпствовало всего больше противъ такихъ преступленій, которыя приписывались навожденію нечастой силы, а слѣдовательно и во могли быть предотвращены страхомъ наказанія. Вопросъ о вмѣняемости такъ мало возникалъ въ умахъ прежнихъ судей, что они, напримѣръ, нисколько но конфузясь, приговаривали къ сожженію, наравнѣ съ другими колдунами и еретиками, кобылу, продѣлывавшую на площадяхъ и въ балаганахъ какіе-то фокусы, принятые по невѣжеству за колдовство. Очевидно, это дѣлалось не въ видахъ интимидаціи всѣхъ будущихъ кобылъ, которыхъ хозяева вздумаютъ обучить тому-же бѣсовскому искуству. Замѣчательно, что однимъ изъ главнѣйшихъ поводовъ къ осужденію во Франціи этой кобылы послужило то, что она была родомъ изъ Англіи, страны, какъ извѣстно, по преимуществу еретической. Съ другой стороны, очень не трудно было понять, что варварскія наказаніи, опредѣляемыя прежнимъ законодательствомъ за ничтожныя преступленія, часто даже за проступки, должны были вести не къ уменьшенію числа преступленій, а только къ увеличенію ихъ, потому что они создавали многочисленныя массы бродягъ, которымъ нечего било терять, которые отъ закона не могли ждать себѣ пощады. Нѣтъ ни малѣйшаго сомнѣнія, что европейскіе законодатели XVIII или даже XVII и XVI столѣтій легко-бы поняли это, еслибы ихъ взгляды на преступленіе и наказаніе вытекали дѣйствительно изъ какихъ-бы то ни было цѣлесообразныхъ побужденій.

Нашъ взглядъ на кровавую уголовщину добраго стараго времени значительно выяснится, если мы вспомнимъ, что всѣ европейскія государства, такъ далеко забѣжавшія теперь на пути прогреса, начали свое историческое поприще въ томъ полудикомъ состояніи, когда публичное приношеніе человѣческихъ жертвъ было религіознымъ обычаемъ у всѣхъ безъ исключенія индо-германекихъ народовъ. Въ эпоху первоначальной неурядицы въ жертву приносились военноплѣнные, въ которыхъ при постоянной враждѣ между собою племенъ не могло быть недостатка. но какъ скоро всеобщее броженіе стало устанавливаться въ опредѣленныя феодальныя и государственныя формы, войны не только сдѣлались рѣже, но и стала исключительнымъ достояніемъ привилегированнаго сословія. Воинъ, рыцарь, даже попадаясь въ плѣнъ къ своему заклятому врагу, не переставалъ считаться существомъ высшаго порядка. Онъ могъ быть убиваемъ благороднымъ образомъ, но не обращаемъ въ раба, а еще менѣе въ жертву.

Возвращаясь къ человѣческимъ жертвоприношеніямъ, мы повсюду замѣчаемъ, что по мѣрѣ того, какъ въ людяхъ исчезаетъ обычай ѣсть мясо принесенныхъ въ жертву плѣнниковъ, а съ другой стороны, становится труднѣе доставать большое количество плѣнниковъ на закланіе, въ выборѣ жертвъ обнаруживается значительное измѣненіе. Мы даже можемъ указать два различные пути, которыми измѣненіе это идетъ у различныхъ народовъ. Одни стремятся, такъ-сказать, замѣнить количество жертвъ, закалываемыхъ ими своимъ богамъ, качествомъ этихъ жертвъ, т. е, начинаютъ требовать, чтобы закалываемая жертва была непорочною какъ въ физическомъ, такъ и въ нравственномъ отношенія. Къ этому очень часто присоединяется новое требованіе, чтобы жертва шла добровольно на казнь, иногда сопровождаемую всевозможнаго рода мученіями. Иногда обращается особенное вниманіе на то, чтобы закалываемая или сожигаемая жертва была особенно дорога той семьѣ, тому племени или народу, которые обрекаютъ ее своимъ богамъ. Сообразно съ этимъ воззрѣніемъ мы видимъ, что въ жертву приносятся чистыя дѣвы, непорочныя дѣти или доблестные нужи, спасители и благодѣтели отечества, добровольно жертвующіе собою. Однакожь, такъ-какъ подобные герои находятся не всегда и не вездѣ, то и человѣческія жертвоприношенія у такихъ народовъ скоро перестаютъ быть правильными, періодическими; къ нимъ прибѣгаютъ только въ чрезвычайныхъ случаяхъ, по повелѣнію оракула или для того, чтобы спасти общество отъ грозящей ему внезапной бѣды: моровой язвы, голода, непріятельскаго нашествія и т. п. Многочисленные примѣры этому находятся во всѣхъ историческихъ учебникахъ и мы считаемъ излишнимъ повторять ихъ здѣсь. Но у многихъ другихъ народовъ метаморфоза совершается нѣсколько иначе: недостающихъ плѣнниковъ начинаютъ замѣнять рабами или другими субъектами, жизнь которыхъ въ глазахъ жертвоприносителей не имѣетъ никакой цѣпы. Этимъ путемъ обреченіе на жертву пріобрѣтаетъ очень скоро характеръ наказанія, казни, безъ всякаго, однакожъ, соотношенія къ возмездію или справедливости. Хозяинъ, отдававшій своего раба на жертву, очень естественно останавливалъ свой выборъ на такомъ, котораго потеря была-бы для него наименѣе чувствительна. Такъ, напримѣръ, римскій патрицій отсылалъ въ циркъ на съѣденіе звѣрямъ повара, дурно приготовившаго его любимый соусъ, или сводника, несъумѣвшаго доставить ему какую-нибудь соблазнительную красавицу и т. п. А между тѣмъ римляне имѣли очень опредѣленное понятіе о правѣ и даже насъ научили множеству юридическихъ кляузъ. Само собою разумѣется, что римскій патрицій временъ имперіи вовсе не считалъ неумѣнье изготовить хорошій соусъ преступленіемъ, заслужноающимъ примѣрной смертной казни. Но что-жь дѣлать! Въ его согражданахъ былъ сильно развитъ вкусъ къ кровавымъ зрѣлищамъ цирка, давно уже утратившимъ религіозное значеніе, по сохранившимся въ силу атавизма отъ тѣхъ временъ, когда приношеніе человѣческихъ жертвъ неуклонно предписывалось религіей.

Христіанство измѣнило и смягчило этотъ взглядъ, по законъ атавизма по-прежнему оставался въ силѣ. Жажда къ кровавымъ зрѣлищамъ, вѣками вкоренившаяся въ западно-европейскихъ нравахъ, не только не могла отказаться отъ своего удовлетворенія, во очень скоро даже подсказала новые мотивы для того, чтобы узаконить свои порожденія въ обновленномъ мірѣ. Она обрушивается прежде всего на дѣйствительныхъ или мнимыхъ враговъ христіанства. Дѣйствительно, мы видимъ, что не только въ началѣ среднихъ вѣковъ, но и значительно позже, почти до конца XVIII ст" во всѣхъ странахъ Европы устраиваются въ опредѣленные сроки избіенія язычниковъ, цыганъ, жидовъ, колдуновъ, еретиковъ и т. п., имѣющія нѣкоторую юридическую обстановку, но по своей сущности вполнѣ напоминающія кровавые языческіе обряды въ честь Діонизоса, Хроноса, Молоха и т. п. Обыкновенные уголовные преступники исчезаютъ почти незамѣтно въ общей массѣ жертвъ, умирающихъ въ невообразимыхъ мукахъ на площадяхъ большихъ городовъ, въ виду многочисленной толпы зрителей, стекающихся на лобныя зрѣлища со всѣхъ сторонъ вовсе не для того, чтобы искать тамъ поученія, потрясающихъ исправительныхъ примѣровъ, а единственно въ видахъ удовлетворенія безсознательно унаслѣдованной отъ предковъ жажды къ кровавымъ празднествамъ. Чтобы придать публичнымъ средневѣковымъ казнямъ ихъ первобытный видъ человѣческихъ жертвоприношеній, недоставало только того, чтобы присутствующіе ѣли куски мяса жертвъ и пили ихъ кровь, какъ это и теперь дѣлается у нѣкоторыхъ полудикихъ племенъ, даже вышедшихъ изъ состоянія обычнаго людоѣдства. Впрочемъ, исторія новѣйшаго варварства наводитъ насъ на слѣды подобныхъ явленій даже въ нынѣшнемъ столѣтіи. Бывали примѣры, что нѣкоторые, черезчуръ наэлектризованные зрители бросались на эшафотъ и жадно лизали горячую, только-что пролитую кровь обезглавленнаго преступаника. У большей части европейскихъ простолюдиновъ до сихъ поръ еще существуетъ суевѣрное убѣжденіе, что кровь казненныхъ преступниковъ имѣетъ цѣлебныя свойства. Въ Италіи, по свидѣтельству извѣстнаго професора и эксперта судебной медицины Чезаре Ломброзо (см. его только-что отпечатанное вторымъ изданіемъ замѣчательное сочиненіе «l’Homo delinbtiente»), нѣкоторые крестьяне собираютъ колекціи череповъ казненныхъ преступниковъ, конечно, не съ цѣлью краніометрическихъ изслѣдованій. Въ сравнительно просвѣщенной Ломбардіи Ломброзо случайно познакомился съ такимъ любителемъ канибальскихъ рѣдкостей и предлагалъ ему большія деньги за собранные имъ 12 или 15 череповъ. Но крестьянинъ объявилъ наотрѣзъ, что онъ не продастъ своей колекціи ни за какія деньги, даже еслибы ему приходилось умирать съ голоду. Онъ признался, что и самъ онъ, и большая часть его собратій смотрятъ на подобные останки, какъ на святыню. Признаніе это подтверждается нѣкоторыми народными пѣснями какъ сѣверной, такъ и южной Италіи. Весьма интересно было-бы прослѣдить географическое распространеніе подобнаго отношенія народныхъ массъ къ останкамъ казненныхъ преступниковъ; но у насъ нѣтъ подъ рукою достаточныхъ данныхъ для такого разслѣдованія. Можно, однакожъ, смѣло утверждать, что оно не ограничивается однѣми только южно-европейскими народностями. Нѣкоторые слѣды его можно найти во Франціи, въ Швейцаріи и въ Германіи.

Что-же касается римскаго права, несомнѣнно игравшаго очень видную роль въ развитіи западно-европейскихъ народовъ, то мы замѣтимъ прежде всего, что его вліяніе гораздо существеннѣе въ области государственнаго и гражданскаго, чѣмъ уголовнаго права. А бытовое вліяніе римлянъ могло дѣйствовать только въ темъ именно смыслѣ, о которомъ мы здѣсь говоримъ. Римляне, правда, довольно рано вышли изъ періода обычныхъ человѣческихъ жертвоприношеній. Римскіе историки утверждаютъ, что еще Нума Помпилій замѣнилъ человѣческія жертвы разными символами: маковыми головками и луковицами, изображавшими человѣческія головы, куклами, листьями и т. и, Но обычай чрезвычайныхъ и добровольныхъ жертвъ сохранялся у нихъ во все время республики. Начиная-же съ эпохи Цезарей, по какому-то странному круговороту историческихъ судебъ, человѣческія жертвоприношенія снова становятся у римлянъ правильными и періодическими и снова пріобрѣтаютъ на-время утраченное чисто-религіозное значеніе, безъ всякой примѣси гражданскихъ мотивовъ. Въ жертву приносятся главнѣйшимъ образомъ рабы, которыхъ владѣльцы отдаютъ добровольно я по своему произволу, не стѣсняясь ихъ добронравіемъ или преступностью. Къ рабамъ присоединяются провинившіеся солдаты, а также и другіе преступники. Впослѣдствіи-же на эту трагическую роль обрекались, какъ извѣстно, христіане. Такимъ образомъ, весьма легко понять, что этотъ римскій складъ кровавыхъ казней перешелъ по традиціи и къ ближайшимъ наслѣдникамъ Западной имперіи. Складъ этотъ существенно характеризуется тѣмъ, что преступность, нарушеніе законовъ страны, служитъ только внѣшнимъ поводомъ къ тому, чтобы субъектъ обрекался на роль жертвы, предназначенной погибнуть при ближайшемъ кровавомъ празднествѣ. Что-же касается рода смерти, на которую осуждался субъектъ, а слѣдовательно, и большей или меньшей мучительности казни, то она обусловливалась вовсе не степенью преступности лица, а атавистическимъ характеромъ празднества, на которомъ ему предназначено было умереть.

Этотъ взглядъ на уголовную практику добраго стараго времени, къ сожалѣнію, не развитъ ни въ одномъ изъ извѣстныхъ ламъ спеціальныхъ, а тѣмъ менѣе популярныхъ сочиненій, а потому мы беремъ его на свою собственную отвѣтственность. Впрочемъ, всѣ его элементы собраны нами очень тщательно изъ довольно многочисленныхъ трактатовъ по исторіи первобытной культуры вообще и исторія языческихъ религій (Зеппъ, Вутке, Бэсакъ и пр.) въ частности. Карлъ Фогтъ въ своей превосходной рѣчи о людоѣдствѣ и человѣческихъ жертвоприношеніяхъ въ связи съ религіозными вѣрованіями, — рѣчи, произнесенной имъ та антропологическомъ мигресѣ въ Болоньи въ 1874 г., — подходитъ опель близко къ этому воззрѣнію; но онъ самъ замѣчаетъ, что ему, какъ естествоиспытателю и антропологу, этнографическое поприще нѣсколько чуждо. Онъ выступаетъ на немъ для того только, чтобы высказать нѣсколько чрезвычайно мѣткихъ и смѣлыхъ догадокъ, предоставляя спеціалистамъ провѣрить его гипотезы и развить изъ нихъ полную теорію. Мы намѣреваемся посвятить этому предмету отдѣльную работу; здѣсь же мы вынуждены изложить наше воззрѣніе нѣсколько вскользь и мимоходомъ, избѣгая цитатъ и фактовъ, многіе изъ которыхъ, впрочемъ, и безъ насъ очень хорошо извѣстны каждому образованному читателю. На первый разъ существенно было показать только, что антропологическій взглядъ на уголовную процедуру и на преступность съ перваго-же шага расходится совершенно съ юридическимъ міровоззрѣніемъ, придающимъ слишкомъ преувеличенное значеніе діалектическимъ тонкостямъ и метафизическимъ формуламъ и совершенно упускающимъ изъ виду этническую, бытовую преемственность.

Представленіе о возмездіи или мщеніи, связываемое обыкновенно — особенно-же въ непривыкшихъ къ строгому анализу и логическому мышленію умахъ — съ представленіемъ о наказаніи, вытекаетъ весьма естественно изъ того, что уже выше сказано о кровавыхъ казняхъ и зрѣлищахъ. Какъ-скоро на жертву обрекаются только люди, провинившіеся передъ лицомъ закона или хотя-бы только передъ лицомъ всевластнаго произвола своего хозяина (съ нашей историко-антропологической точки зрѣнія это рѣшительно все равно), то извѣстная доля мести примѣшивается къ дѣлу сама собою. Римскій патрицій, посылавшій своего раба, въ циркъ на съѣденіе дикимъ звѣрямъ единственно для того, чтобы потѣшить своихъ согражданъ, непремѣнно выбиралъ въ жертвы того изъ своихъ невольниковъ, который всего больше возбудилъ его гнѣвъ. Если провинившихся было нѣсколько, то нѣкоторая градація казни или наказанія должна была уже возникнуть непремѣнно, хотя-бы только потому, что лишиться разомъ нѣсколькихъ рабовъ хозяину было невыгодно. Онъ посылалъ наиболѣе провинившагося въ циркъ, откуда тотъ уже не могъ возвратиться къ своимъ обычнымъ занятіямъ, а менѣе провинившихся подвергалъ какому-нибудь домашнему исправительному наказанію, выкалыванію глазъ, отрѣзанію носа или ушей или т. п., недѣлавшему ихъ окончательно неспособными къ дальнѣйшей службѣ.

Прогресъ государственности повсюду заключался въ томъ, что безсословная и безличная центральная власть обуздывала произволъ сословій или кастъ, постепенно поглощая въ себя привилегіи высшихъ сословій. Такимъ образомъ, въ дѣлѣ уголовнаго права государство, лишая феодаловъ возможности по своему усмотрѣнію распоряжаться жизнію и здоровьемъ своихъ васаловъ, становилось всеобщимъ мстителемъ всѣхъ обидъ. Оттѣнокъ возмездія сталъ все болѣе и сознательнѣе примѣшиваться къ первоначальному. чисто-атавистическому характеру площадныхъ казней. Месть, такимъ образомъ, утрачивала свою страстность и лицепріятность, такъ какъ мстилъ уже не самъ оскорбленный, а постороннее и притомъ собирательное лицо. Такимъ путемъ возникаетъ возможность нѣкоторой градаціи наказаній, которая и дѣйствительно начинаетъ въ разное время и въ разной степени проявляться въ томъ или другомъ европейскомъ государствѣ. Такъ, напримѣръ, въ венеціянской республикѣ уже въ 1332 г. былъ изданъ цѣлый систематическій тарифъ, оцѣнивавшій въ разнаго рода увѣчьяхъ и тѣлесныхъ поврежденіяхъ, наносимыхъ публично палачомъ, такъ-сказать, стоимость каждаго преступленія или проступка противъ лица и имущества гражданъ или республики. За воровство на сумму отъ 10 до 20-ти лиръ вору выкалывался глазъ и рубилась рука; отъ 20 до 30-ти лиръ — выкалываются оба глаза; отъ 30 до 40 — выкалываются оба глаза и рубится правая рука (Полетти. «Теорія уголовной опеки», Туринъ 1878 г.), и т. д. Дальше подобныхъ тарифовъ градацію общественной мстительности повести, однакожь, не удалось. Не вдаваясь въ дальнѣйшія подробности, замѣтимъ только, что уголовныя законодательства, основанныя на принципѣ возмездія или мстительности, отличались еще и въ XIX вѣкѣ вопіющею несообразностью наказанія съ преступленіемъ: тутъ дѣйствіе, неимѣющее въ себѣ ничего преступнаго, наказывалось смертію (во многихъ католическихъ государствахъ, напримѣръ, еврей, уличенный въ связи съ христіанкою, даже и проституткою, очень недавно еще осуждался на смерть); тамъ, напротивъ того, вопіющее преступленіе, даже убійство, остается при нѣкоторыхъ условіяхъ безнаказаннымъ (по французскому кодексу мужъ, заставшій свою жену съ любовникомъ на мѣстѣ преступленія, можетъ безнаказанно убить обоихъ). Да и то сказать, возмездіе или мщеніе никакими діалектическими ухищреніями не можетъ быть возведено на степень принципа, изъ котораго логическимъ путемъ можно бы было выводить послѣдовательную теорію наказанія. Мы не имѣемъ рѣшительно никакого мѣрила для того, чтобы опредѣлять, какое именно членовредительство соотвѣтствуетъ тому или другому преступленію или проступку. Да и разсуждать объ этомъ серьезно едва-ли выищутся охотники съ тѣхъ поръ, какъ криминалисты той школы, которая породила у насъ братьевъ Баршевыхъ, исчезли съ лица земли.

Пока месть предоставлена оскорбленному лицу, она соразмѣряется съ темпераментомъ и умственнымъ развитіемъ (въ обратной пропорціи) самого мстителя. Становясь безличною, систематизированною, она логически и естественно приходитъ къ самоотрицанію. Не было такого періода, въ которомъ-бы положительное уголовное законодательство какой-нибудь страны созидалось-бы единственно на представленіи возмездія или мести, хотя этого рода соображенія и примѣшиваются въ разное время и въ различной степени къ атавистическимъ бытовымъ основамъ уголовнаго кодекса всѣхъ странъ. Смѣсь эта усложняется присутствіемъ еще многихъ другихъ безсознательныхъ стремленій. Нѣкоторые изъ нашихъ читателей, вѣроятно, еще полнятъ то время, когда, въ послѣдніе годы существованія крѣпостного права въ Россіи, помѣщики лишены были права тѣлесно наказывать своихъ крестьянъ и обязаны были представлять ихъ «для исправленія на тѣлѣ» мѣстной полиціи. Относясь къ этому явленію исторически, невозможно было не замѣтить, что подобное распоряженіе правительства имѣло чисто-переходный характеръ, было временною сдѣлкою. И дѣйствительно, вскорѣ вслѣдъ за нимъ послѣдовалъ и вожделѣнный освободительный указъ 19 февраля. Совершенно такой-же переходный моментъ, но только въ гораздо болѣе общей формѣ и широкой мѣрѣ, переживали западно-европейскія государства уже съ конца XVI столѣтія. Ставъ единственнымъ законнымъ мстителемъ всѣхъ частныхъ обидъ, государство въ западной Европѣ могло на извѣстное время, въ видѣ уступки, низвести себя на роль исполнителя чуждыхъ приговоровъ, но оставаться долго въ этой роли оно не могло, подъ опасеніемъ уронить свою верховную власть въ глазахъ своихъ подданныхъ. Взявъ исключительно въ свои руки право наказывать, оно тѣмъ самымъ поставлялось въ необходимость судить… но во имя чего?

О кофидицированіи атавистическихъ основъ не могло быть и рѣчи, потому что общество уже слишкомъ отдалилось отъ эпохи, породившей эти основы.

На принципѣ возмездія или мстительности возможно было остановиться, потому что, какъ выше уже было сказано, это не есть принципъ, изъ котораго логическимъ путемъ можно-бы было вывести необходимую градацію наказуемости и наказанія.

Итальянецъ Чезаре Беккарія отвѣтилъ на этотъ вопросъ и далъ новому уголовному законодательству требуемый раціональный принципъ своимъ замѣчательнымъ трактатомъ о преступленіяхъ и наказаніяхъ (dei dolitti e della pene).

Существеннѣйшая сторона его ученія сводится къ тому, что государству принадлежитъ право и обязанность ограждать общественное спокойствіе и порядокъ, что уголовное законодательство должно имѣть единственно въ виду не воздаяніе за зло, совершенное преступникомъ, а по возможности исправленіе уже причиненнаго зла, пресѣченіе его и предотвращеніе его въ будущемъ. «Наказанія не должны переступать за предѣлъ, необходимый для охраненія общественной безопасности», категорически утверждаетъ онъ самъ, а соотечественникъ и послѣдователь его Карминьлпи добавляетъ, что уголовное законодательство должно имѣть въ виду во месть за преступленіе, а огражденіе общества отъ потрясеній, вызываемыхъ преступленіями.

Очень легко понять, что положенія, провозглашенныя Чезаре Беккаріи, не даютъ еще практически-руководящихъ началъ для созданія новаго уголовнаго законодательства, совершенно свободнаго отъ атавистическихъ вліяній. Его принципомъ можно освѣтить и теорію интимидаціи или запугиванія преступниковъ свирѣпостью ожидающей ихъ кары, и даже отчасти теорію мести или воздаянія за содѣянное зло, отговариваясь, якобы страхъ этого воздаянія можетъ служить единственною уздою для будущихъ злоумышленниковъ. Многіе ученые криминалисты, привыкшіе искони смотрѣть на свой предметъ какъ на особаго рода шахматную игру въ слова и діалектическія посылки, не преминули, конечно, воспользоваться этою возможностью. Но тѣмъ не менѣе основныя положенія Беккарія и его школы открываютъ вмѣстѣ съ тѣмъ и возможность совершенно иного, логическаго и даже научнаго изслѣдованія уголовныхъ вопросовъ. Вмѣсто того, чтобы на метафизическихъ утонченностяхъ и психологическихъ загадкахъ основывать тѣ уголовныя законоположенія, отъ которыхъ всего непосредственнѣе зависитъ судьба и даже самая жизнь нѣсколькихъ десятковъ тысячъ гражданъ ежегодно, многіе уже предпочитаютъ изучать фактически то вліяніе, которое то или другое преступленіе способно, по ихъ мнѣнію, оказывать на общественный строй, то значеніе, которое различныя законодательныя мѣропріятія могутъ имѣть въ смыслѣ предотвращенія и пресѣченія преступленій. Развитіе уголовной и такъ-называемой нравственной статистики втеченіи всего нынѣшняго столѣтія подготовляетъ вполнѣ пригодную почву для подобныхъ фактическихъ изслѣдованій уголовныхъ вопросовъ. Къ тому-же, такъ-какъ изъ провозглашенныхъ Чезаре Беккарія началъ логически слѣдуетъ, что наказаніе можетъ быть примѣняемо только къ такимъ случаямъ, гдѣ преступникъ имѣетъ, по крайней мѣрѣ, сознаніе совершеннаго имъ зла, то къ разслѣдованію уголовныхъ вопросовъ необходимо начинаютъ привлекаться врачи, т. е. люди, воспитанные на точности и строгости естественно-научныхъ пріемовъ. Въ глазахъ такихъ спеціалистовъ я скептиковъ по ремеслу, юридическая фразеологія не можетъ имѣть, конечно, никакого серьезнаго значеніи. Видя, что отъ ихъ приговора часто зависитъ счастье и самая жизнь подсудимыхъ, лучшіе изъ такихъ экспертовъ естественно стремятся основать эти свои приговоры на возможно незыблемыхъ, точныхъ научныхъ данныхъ.

Правда, юридическая практика предоставляетъ рѣшенію медицинскихъ экспертовъ только вопросъ о томъ: находился-ли подсудимый во время совершенія преступленія въ здравомъ умѣ, или-же его слѣдуетъ считать поврежденнымъ, умалишеннымъ, помѣшанныхъ и т. п., т. е. неотвѣтственнымъ за свои дѣйствіи? Но при нынѣшнемъ состояніи психіатріи отвѣтъ на такой вопросъ возможенъ только подъ условіемъ подробнѣйшаго и всестороннѣйшаго изученія всѣхъ условій, при которыхъ совершено преступленіе. Часто одно посмертное вскрытіе можетъ отвѣтить съ надлежащее) достовѣрностью на этотъ вопросъ. Теперь уже извѣстно не мало такихъ случаевъ, когда въ черепахъ казненныхъ преступниковъ при вскрытіи обнаруживались органическія поврежденія, неоставляющія ни малѣйшаго сомнѣнія насчетъ того, что преступники эти не были въ здравомъ умѣ, а тѣмъ не менѣе при жизни паціентовъ даже самые образованные и гуманные врачи не могли наши въ нихъ повода къ смягчающимъ вину обстоятельствамъ. Существуетъ-ли дѣйствительная грань между умственнымъ поврежденіемъ и такимъ психическимъ состояніемъ, при которомъ человѣкъ долженъ считаться безусловно или хотя-бы только условно отвѣтственнымъ за себя? Какъ установить этотъ заповѣдный предѣлъ, который устранилъ-бы разъ навсегда возможность тѣхъ печальныхъ «юридическихъ ошибокъ», исправленіе которыхъ часто дѣлается невозможнымъ? Въ какой мѣрѣ самое преступленіе можетъ считаться за мрачный эпизодъ въ жизни человѣка, необусловленный какою-нибудь постороннею, внѣшнею необходимостью? и т. д.

Таковъ длинный рядъ вопросовъ, уяснить которые стремятся нѣкоторые лучшіе медицинскіе эксперты во всѣхъ передовыхъ странахъ Европы, — уяснить настолько, чтобы, по крайней мѣрѣ, избавятъ себя отъ тяжелой альтернативы либо отдавать невиннаго въ руки палача, либо-жи становиться потворщиками, а слѣдовательно и сообщниками преступленія, такъ-какъ теорія невмѣняемости покоится до сихъ поръ все еще на филантропическихъ и субъективныхъ, а вовсе не на безпристрастныхъ научныхъ основахъ.

Въ отвѣтъ на такіе-то вопросы возникаетъ уже ка всѣхъ европейскихъ языкахъ обширная литература, въ которой самымъ ближайшимъ и тѣснѣйшимъ образомъ сходятся на одномъ общемъ поприщѣ самыя разнообразныя отрасли науки и мысля, отчасти даже художественнаго творчества. Между тѣмъ какъ позитивисты и нѣкоторыя другія философскія школы, безспорно прогресивныя и почтенныя, еще только разсуждаютъ теоретически о необходимости подчинить одному точному научному методу изслѣдованія какъ простѣйшихъ біологическихъ, такъ точно и сложнѣйшихъ соціологическихъ задачъ, — на указываемомъ нами поприщѣ подчиненіе это уже можетъ считаться за совершившійся фактъ. Такъ труды такихъ почтенныхъ спеціалистовъ-врачей, какъ Томпсонъ, Вильсонъ, Модели, Деснинъ, Гольцендорфъ и мног. друг., идутъ уже рука объ руку съ трудами публицистовъ, почти беллетристовъ, какъ, наприм., А. Мэгью, Максимъ дю-Канъ, и т. п. Этнографы, путешественники, даже романисты (не считая любителей, какъ, напр., тирольскій католическій священникъ г. Руфъ, котораго работа о «Противорѣчіяхъ уголовнаго права» заслуживаетъ полнаго нашего вниманія) несутъ туда каждый свою посильную лепту. Именемъ итальянца Беккарія начинается это въ высшей степени благодѣтельное и многознаменательное, хотя до сихъ поръ только еще чисто-теоретическое движеніе. Вѣроятно, этому обстоятельству мы обязаны тѣмъ, что новѣйшая Италія, на всѣхъ другихъ теоретическихъ поприщахъ значительно отставшая отъ передовыхъ странъ, въ области уголовной криминологіи занимаетъ, безспорно, первое мѣсто. Имена такихъ новѣйшихъ итальянскихъ ученыхъ, какъ Бельтрани-Скалья, Томази-Крудели, Буччелати, Пессина и нѣсколько другихъ, пользуются уже повсюду вполнѣ заслуженною извѣстностью. Наконецъ, вышеупомянутый д-ръ Чезаре Ломброзо, професоръ судебной медицины въ Туринѣ, воспитавшій цѣлую школу молодыхъ врачей-криминалистовъ, издалъ недавно полнѣйшій сводъ антропологическихъ изслѣдованій о преступленіи. Его замѣчательная книга «L’Homo delinquente» (преступный человѣкъ), оконченная въ 1870 году, теперь уже появилась вторымъ изданіемъ, исправленнымъ и дополненнымъ теоріею уголовной опеки, развитою адвокатомъ Полетти. Переводъ этого сочиненія на всѣ европейскіе языки, конечно, не замедлитъ осуществиться очень скоро. Мы-же, мало интересуясь въ этой статьѣ юридическою стороною дѣла, черпаемъ изъ помянутыхъ выше трудовъ только тѣ указанія и данныя, которыя позволятъ намъ въ немногихъ, по опредѣленныхъ и точныхъ чертахъ обрисовать мрачный типъ европейскаго дикаря второй половины XIX-го столѣтія, совершенно независимо отъ какихъ-бы то ни было предвзятыхъ юридическихъ или экономическихъ воззрѣній.

Привычка относиться къ уголовнымъ вопросамъ съ исключительно юридической, карательной точки зрѣнія приводитъ насъ къ крайне разнообразнымъ, но всегда запутаннымъ и субъективнымъ взглядамъ на преступленіе. Но за то, по крайней мѣрѣ, для судьи мы для прокурорскаго надзора самый фактъ преступленія представляется чѣмъ-то вполнѣ опредѣленнымъ и осязательнымъ. Коль скоро доказано, что та или другая статья уголовнаго кодекса, господствующаго въ странѣ, нарушена, то для нихъ сомнѣніе можетъ существовать только насчетъ степени вмѣняемости или наказуемости этого нарушенія; но преступникъ въ ихъ глазахъ неизмѣнно тотъ, кто сознательно совершилъ воспрещаемый законами поступокъ. Для антрополога или для естествоиспытателя не существуетъ, къ сожалѣнію, даже и этой элементарнѣйшей опредѣленности, потому что актъ, считаемый съ юридической точки зрѣнія за несомнѣнно преступный, можетъ часто съ точки зрѣнія антропологической оставаться совершенно безразличнымъ. О какихъ-нибудь общихъ однообразныхъ мѣрилахъ тутъ еще не можетъ быть и рѣчи. Такъ, напримѣръ, мужъ, убившій свою жену и любовника, въ объятіяхъ котораго онъ ее застаетъ, въ Англіи съ юридической точки будетъ считаться двойнымъ убійцею и, какъ таковой, легко можетъ быть повѣшенъ; въ Россіи его признаютъ виновнымъ въ двойномъ убійствѣ, но заслуживающимъ большей или меньшей степени снисхожденія; во Франціи онъ будетъ вовсе оправданъ, т. е. совершенное имъ двойное убійство не будетъ вовсе считаться за преступленіе. Юристъ каждой изъ этихъ странъ долженъ просто стоять на точкѣ, принятой уголовнымъ кодексомъ этой страны, но спрашивается: на какую-же изъ этихъ трехъ точекъ зрѣнія долженъ стать антропологъ въ отношеніи къ подобнымъ явленіямъ? Уголовные законы довольно еще разнорѣчивы въ разныхъ странахъ даже въ дѣлѣ преступленій противъ личности, составляющихъ одну изъ опредѣленнѣйшихъ криминалистическихъ категорій. Какъ скоро мы коснемся преступленій противъ собственности, наиболѣе многочисленныхъ во всѣхъ европейскихъ странахъ, то разногласіе это становится еще значительнѣе, еще существеннѣе. Злоупотребленіе довѣріемъ (abus de confiance) во Франціи составляетъ одинъ изъ наиболѣе преступныхъ видовъ мошенничества, а въ американскихъ Соединенныхъ Штатахъ оно вовсе даже не подлежитъ судебному преслѣдованію. Особенно въ банковыхъ и промышленныхъ спекуляціяхъ грань, отдѣляющая преступленіе отъ дѣйствія, дозволеннаго закономъ, по необходимости должна оставаться чисто-формалистическою, уже потому только, что никакое законодательство не въ силахъ услѣдить и предусмотрѣть заранѣе всѣ возможныя усложненія и хитросплетенія современной биржевой дѣятельности. Законы уголовные въ разныхъ странахъ различны, а законы антропологическіе вездѣ одни и тѣ-же. Но еми-бы даже всѣ просвѣщенныя государства сговорились между собою насчетъ объединенія своего уголовнаго законодательства, то и это мало упрости.то-бы дѣло, потому что объединеніе это ни въ какомъ случаѣ не могло-бы произойти подъ вліяніемъ однихъ только чисто-антропологическихъ соображеній. Антропологически мы можемъ говорить о кровожадномъ человѣкѣ, о человѣкѣ съ хищническими побужденіями, съ ненормально возбужденными половыми инстинктами и т, п. Но антропологія не можетъ дать налъ никакого ручательства за то, что кровожадный человѣкъ непремѣнно станетъ убійцею въ юридическомъ смыслѣ этого слова и что каждый убійца — непремѣнно кровожадный человѣкъ. Удовлетвореніе любостяжательныхъ или любострастныхъ инстинктовъ точно также легко можетъ переходить за предѣлы, считаемые антропологами за нормы (хотя, кстати замѣтить, подобныя нормы нигдѣ еще не установлены), но по вести къ поступкамъ, возбраняемымъ положительнымъ законодательствомъ… Мы уже и не говоримъ о тѣхъ многочисленныхъ несовершенствахъ, которыя присущи и самымъ развитымъ европейскимъ законодательствамъ, какъ и всѣмъ другимъ человѣческимъ, особенно-же колективнымъ организаціямъ.

Короче говоря, антропологическія изслѣдованія надъ преступнымъ человѣкомъ должны-бы необходимо начинаться съ категорическаго опредѣленія своего предмета, съ замѣны формалистическаго уголовнаго воззрѣнія на преступленіе инымъ. Можно карать преступника, видя въ немъ только искупительную жертву за общественные грѣхи; но нельзя изучать преступность, не зная достовѣрнѣйшимъ образомъ, въ чемъ именно она заключается. А это незнаніе и составляетъ, по нашему мнѣнію, Ахилесову пяту всѣхъ, имѣющихся у насъ подъ рукою уголовно-антропологическихъ изслѣдованій. Авторъ небольшой статьи, спеціально посвященной этому предмету въ одномъ изъ послѣднихъ выпусковъ недавно основаннаго въ Парижѣ журнала «]а Science Politique», скорѣе обходитъ этотъ пробѣлъ, чѣмъ пополняетъ его, а только-что помянутый докторъ Ломброзо, авторъ полнѣйшаго изъ извѣстныхъ намъ трактатовъ криминалистической антропологіи, повидимому, даже вовсе не подозрѣваетъ самаго существованія этого пробѣла, котораго мы, съ своей стороны, не беремся пополнять, такъ-какъ по находимъ въ себѣ ни достаточной подготовки, ни склонности къ подобнымъ изслѣдованіямъ. Самая криминалистическая антропологія интересуетъ насъ только въ той мѣрѣ, въ которой она открываетъ передъ вами новыя стороны психической и анатомической организаціи современнаго человѣка вообще, а вовсе ne фиктивнаго и неуловимаго «homo delinquents» (т. е. преступнаго человѣка) въ частности.

«Антропологическое изслѣдованіе преступнаго человѣка, говоритъ докторъ Ломброзо въ сакомъ началѣ своей первой главы (обзоръ 101 черепа преступниковъ), — должно прежде всего опираться на тѣ первичные физическіе признаки, которые могутъ дать намъ только однѣ анатомическія таблицы».