До-азбучная цивилизация

ДО-АЗБУЧНАЯ ЦИВИЛИЗАЦІЯ.

Исторія обыкновенно начинаетъ интересоваться исторической жизнію народовъ только съ тѣхъ поръ, какъ они достигаютъ нѣкотораго и, относительно говоря, довольно высокаго уровня культурнаго развитіи, т. е. когда они перестаютъ пожирать другъ друга, научаются употребленію огня, знакомятся съ нѣкоторыми полезнѣйшими металами и минералами, начинаютъ воздѣлывать различные злаки, приручаютъ нѣкоторыхъ животныхъ и т. п. Рядомъ съ этимъ прогресомъ въ дѣлѣ приспособленія человѣка или человѣчества къ окружающей средѣ, развиваются постепенно политическія, гражданскій и нравственныя его понятія. То, что мы обыкновенно привыкли считать исходною точкою или азбукою такъ-называемаго историческаго существованія, является результатомъ часто многихъ вѣковъ прогреса и борьбы, имѣетъ за собою свою исторію или свой мартирологъ, потому что всякое нововведеніе предполагаетъ новатора или новаторовъ, которымъ приходилось извѣдать на себѣ всю тяжесть человѣческой косности, невѣжественнаго упорства и столь неразрывно связанной съ невѣжествомъ ненависти и мести.

Нигдѣ и никогда человѣкъ не рождался съ инстинктивнымъ знаніемъ всего того, что собственно и возвысило человѣческія общества надъ табунами животныхъ. То немногое, что мы съ научною достовѣрностью знаемъ о первобытномъ человѣческомъ состояніи, рисуетъ намъ этотъ розовый идеалъ политическихъ философовъ конца прошлаго вѣка въ крайне непривлекательномъ свѣтѣ. Теперь, когда весь шаръ земной извѣстенъ вдоль и поперегъ, когда почти ни одному, самому ничтожному и по численности своей, и по развитію, народцу не удалось укрыться отъ глазъ то просто любознательныхъ, то корыстолюбивыхъ туристовъ, — мы нигдѣ уже не находимъ такой групы дикарей, которую можнобы было признать за типическое выраженіе первобытнаго человѣчества. Наименѣе развитыя африканскія и австралійскія племена оказываются уже въ наше время обладателями многаго такого, что предполагаетъ за собою вѣковые антецеденты опыта, нѣкоторой умственной иниціативы и энергіи. А между тѣмъ мы все-таки не имѣемъ права сказать, чтобы эти, уже далеко не первобытныя племена, отличались по своему жалкому образу жизни отъ животныхъ. Извѣстно, напримѣръ, что плотоядныя животныя только совершенною крайностью могутъ быть доведены до пожиранія себѣ подобныхъ; въ человѣческихъ-же обществахъ людоѣдство и до сихъ поръ составляетъ явленіе далеко не рѣдкое. При этомъ я имѣю въ виду вовсе не тѣ случаи вынужденнаго крайнею нищетою людоѣдства, которые иногда повторяются даже на сѣверѣ европейской Россіи, а людоѣдство, такъ-сказать, нормальное. Карлъ Фогтъ, со свойственными ему остроуміемъ и эрудиціей, доказываетъ въ своей небольшой брошюркѣ о связи антропофагіи съ религіозными воззрѣніями и обрядами, что большая часть примѣровъ такого нормальнаго людоѣдства не можетъ быть объяснена недостаткомъ другихъ средствъ къ пропитанію, такъ-какъ наиболѣе свирѣпые людоѣды встрѣчаются въ наше время почти исключительно въ мѣстностяхъ не только очень плодородныхъ, но и изобилующихъ рыбою или дичью. У наиболѣе плотоядныхъ звѣрей мы не знаемъ, или знаемъ очень мало случаевъ, чтобы мать пожирала своихъ дѣтенышей, даже будучи вынуждена къ тому голодомъ; а прочтите, напримѣръ, книгу г. Сидорова о сѣверѣ Россіи…

Но оставимъ эту кровавую область взаимнаго пожиранія другъ друга и обратимся на этотъ разъ къ мирному лопу семейной жизни. Здѣсь намъ тоже предстоитъ увидѣть не мало картинъ, отнюдь не лестныхъ для самолюбія не только первобытнаго, но даже весьма культурнаго, а иногда и цивилизованнаго человѣчества. Въ то время, какъ многія породы четвероногихъ и птицъ представляютъ намъ примѣры вполнѣ уже прочно установившихся семейныхъ отношеній, намъ вовсе нѣтъ надобности зарываться вглубь ученоописательныхъ антропологическихъ фоліантовъ, чтобы насчитать десятки человѣческихъ племенъ, у которыхъ понятіе семьи — до-того сбивчиво и эластично, что не знаешь, гдѣ начинается семейная жизнь и кончается самая отвратительная проституція. Здѣсь многоженство и многомужество господствуютъ въ своей непосредственной, грубѣйшей формѣ; тамъ женщина цѣною чудовищнаго разврата вынуждена покупать себѣ право быть рабою одного только мужчины, а не беззащитною жертвою всѣхъ и каждаго. И черезъ сколько разнообразнѣйшихъ ступеней уничиженія, страданія, обязательнаго разврата вынуждается проходить злополучная прекрасная половина человѣчества прежде, чѣмъ даже въ передовыхъ обществахъ возникаетъ многими еще оспариваемый вопросъ о томъ, что женщина можетъ не быть принадлежностью, рабою, ни одного, ни всѣхъ, а, въ свою очередь, стать правоспособнымъ индивидомъ!..

Отъ семьи переходя къ области политическихъ и гражданскихъ отношеній, развѣ можно отрицать, что какой-нибудь улей или муравейникъ, съ своей труженически-муниципальною организаціею, представляетъ намъ чудеса усложненія, цѣлесообразнаго приспособленія и предусмотрительности въ сравненіи съ многими агломераціями двуногихъ хищниковъ, изъ которыхъ инымъ, пожалуй, даже посчастливилось разыграть видную роль въ кровавой драмѣ всемірной исторіи?..

Цѣль этихъ страницъ заключается, однако, вовсе но въ томъ, чтобы оскорбить антропологическое самолюбіе читателя, унизивши почетное званіе человѣка ниже скотовъ безсловесныхъ. Совершенно наоборотъ: истинно-человѣческое самолюбіе можетъ быть только польщено тѣмъ, что всѣ неоспоримыя и неотъемлемыя блага цивилизаціи и гражданственности достаются не въ видѣ жареныхъ голубей, падающихъ съ облаковъ въ разинутые рты ротозѣевъ, а суть плоды человѣческаго ума, труда, настойчивости и изобрѣтательности. Какое-бы мы ни взяли, повидимому, ничтожнѣйшее и первобытнѣйпіее изъ этихъ цивилизаціонныхъ благъ: — употребленіе-ли огня, добываніе наиполезнѣйшихъ для насъ металовъ и минераловъ, прирученіе нѣкоторыхъ полезныхъ намъ животныхъ и т. п. — мы уже напередъ можемъ сказать, что все это представляетъ собою, такъ-сказать, капитализированное человѣческое творчество и часто въ весьма почтенныхъ размѣрахъ. Тамъ, гдѣ для классической исторіи существуетъ только непроницаемый мракъ, о которомъ она съ трудомъ можетъ сказать нѣсколько словъ, поясняя намъ, рядился-ли этотъ мракъ временъ въ медвѣжьи шкуры или по просту щеголялъ нагишомъ? какимъ богамъ онъ поклонялся и поклонялся-ли какимъ-нибудь богамъ? самъ-ли собою онъ прошелъ или былъ сметенъ съ лица земли какимъ-нибудь лавровѣнчаннымъ завоевателемъ? и т. п., — послѣ всѣхъ этихъ историческихъ легендъ начинается другая исторія, ни по интересу, ни по обще-культурному значенію своихъ изслѣдованій неуступающая первой.

Эта доисторическая исторія, только-что начавшая слагаться на глазахъ дозрѣвающаго теперь поколѣнія, рѣзко отличается отъ исторіи классической. Она, — эта «seienza nuova» нашего времени, — равно чуждается и голой эмпиричности историческихъ хроникеровъ, и подбитой зефирами метафизическихъ утонченностей такъ-называемой философіи исторіи, которую какъ ни приправляйте новѣйшими яко-бы научными формулами, а все-таки не превратите въ научную или позитивную теорію прогреса. Эта новая наука, надъ которою съ такимъ успѣхомъ трудятся люди вродѣ Леббока, Тайлора и др., уже теперь представляетъ, такъ-сказать, общее русло: въ него со всѣхъ сторонъ сливаются разнообразнѣйшія отрасли естествознанія и соціологіи, утрачивая при этомъ органическомъ сліяніи — первыя свою оторванность отъ наиболѣе волнующихъ развитого человѣка вообще вопросовъ дня, — вторыя свою призрачность и условность.

Одну изъ интереснѣйшихъ страницъ общей исторіи культуры составляетъ исторія рѣчи или языка, которая съ самаго-же своего начала распадается на двѣ существенно отличныя одна отъ другой части: на исторію рѣчи живой, устной или разговорной, и на исторію письменности, т. е. тѣхъ средствъ, къ которымъ прибѣгаетъ человѣчество на разныхъ ступеняхъ своего развитія, чтобы по возможности увѣковѣчить свои мысли, оградить ихъ отъ разрушающаго и ограничивающаго вліянія времени и пространства. Я не думаю этимъ сказать, чтобы эти двѣ интересныя отрасли общей культурной исторіи не имѣли между собою ничего общаго, чтобы онѣ развивались каждая въ своемъ замкнутомъ кругу, не оказывая одна на другую никакого существеннаго вліянія. Разъ навсегда, въ многосложной цѣпи жизненныхъ явленій всякаго разряда, надо утратить вѣру въ совершенную отчужденность или замкнутость какого-бы то ни было ихъ цикла. Самыя неожиданныя сцѣпленія и взаимодѣйствія обнаруживаются передъ нашими глазами даже между такими отраслями, которыя неизмѣримо дальше отстоятъ одна отъ другой, чѣмъ эти два развѣтвленія одной и той-же общей вѣтви. Еще въ началѣ нынѣшняго столѣтія Вильгельмъ Гумбольдтъ писалъ много и очень хорошо о вліяніи алфавитовъ, или, точнѣе говоря, разныхъ родовъ письменности, на развитіе языка, такъ что вопросъ этотъ, — одинъ изъ наиболѣе разработанныхъ и я не намѣренъ поднимать его здѣсь. Предметъ моего очерка составляетъ исключительно исторія письменности, — предметъ несравненно менѣе изслѣдованный и обработанный. чѣмъ собственно исторія языка, надъ которою, со временъ Вильгельма Гумбольдта и впадающаго теперь на старости лѣтъ въ мистицизмъ Макса Мюллера, потрудились уже не мало болѣе или менѣе почтенныхъ дѣятелей. Литература исторіи письменности гораздо бѣднѣе. Кромѣ весьма и весьма неполнаго труда француза Ленормана, по части сочиненій, имѣющихъ въ виду собрать въ одной стройной картинѣ всѣ отдѣльные фазисы и перипетіи этой интересной борьбы человѣческой мысли противъ подавляющихъ ее разстояній въ пространствѣ и времени, — мнѣ извѣстенъ только одинъ очень интересный томъ «Исторіи письма» («Geschichte der Schrift») нѣмца Гейнриха Вутке, вышедшій въ Лейпцигѣ въ 1872 г. Какъ самъ авторъ замѣчаетъ въ своемъ предисловіи, первый томъ его труда легко можетъ оказаться и послѣднимъ, такъ-какъ на составленіе его понадобилось болѣе тридцати лѣтъ. Да и то еще почтенный ветеранъ считаетъ нужнымъ оговориться, что онъ торопится выпустить въ свѣтъ этотъ тонъ безъ должной окончательной обработки, такъ-какъ преклонныя лѣта мало оставляютъ ему надежды на продолжительный и успѣшный трудъ въ будущемъ. Оговорка эта никакъ не можетъ быть сочтена за черезъ-чуръ утонченную авторскую скромность, такъ-какъ образцовое во многихъ отношеніяхъ это сочиненіе дѣйствительно грѣшитъ необдѣланностью, т. е. нѣкоторою нестройностью, несоразмѣрностью частей. Этотъ, чисто внѣшній, недостатокъ въ значительной степени затрудняетъ чтеніе книги Вутке, въ особенности для читателя, предварительно неознакомившагося съ механизмомъ письменности у нѣкоторыхъ народовъ, такъ-сказать, свихнувшихся съ нормальнаго пути развитія, но зашедшихъ на этомъ пути очень далеко, какъ, напримѣръ, китайцы, которыхъ грамота, въ смыслѣ общаго прогреса письменности, представляетъ моментъ отсталый даже по сравненію съ египетскими гіероглифами, по которые тѣмъ не менѣе довели свой отсталый способъ писанія до такого совершенства, что имъ очень удобно могутъ быть записываемы переводы лучшихъ и новѣйшихъ европейскихъ ученыхъ по всѣмъ, — даже по метафизическимъ, — отраслямъ. Вообще по отдѣлу успѣховъ письменности на крайнемъ востокѣ я во многомъ разойдусь съ Вутке, который, какъ не спеціалистъ, при всей своей громадной эрудиціи и замѣчательно добросовѣстномъ компилированіи источниковъ, иногда все-таки путается въ этихъ головоломныхъ дебряхъ. Впрочемъ задача моя вовсе не въ томъ, чтобы опускаться въ самую глубь этого сложнаго вопроса, а въ томъ только, чтобы запечатлѣть въ умѣ читателя въ возможно рѣзкихъ и опредѣленныхъ чертахъ тѣ многообразныя ступени, черезъ которыя послѣдовательно перешелъ умъ человѣческій въ разныхъ частяхъ земного шара, въ своемъ многовѣковомъ и переполненномъ всякаго рода интересными перипетіями стремленіи создать себѣ — азбуку, т. е. то, что мы привыкли считать чѣмъ-то необыкновенно первобытнымъ или элементарнымъ, исходною точкою всякаго умственнаго движенія…

Читатель, конечно, не ждетъ здѣсь новыхъ глубокомысленныхъ варьяцій на тему необычайно важнаго и споспѣшествующаго всякому дальнѣйшему преуспѣянію значенія грамотности. Въ общемъ, значеніе это черезчуръ ясно само собою, и грамотному человѣку едва-ли есть надобность выяснять, почему письменность, — эта драгоцѣнная способность передать другому или тысячамъ другихъ, на маленькомъ клочкѣ бумажки, при помощи нѣсколькихъ каракуль, свою мысль, можетъ быть, чреватую самыми многозначительными послѣдствіями, — внушаетъ къ себѣ необычайное уваженіе, почти религіозный страхъ, въ глазахъ людей, всего менѣе пользующихся этимъ драгоцѣннымъ орудіемъ прогреса. Народная мудрость, въ разныхъ концахъ Европы или близкой къ намъ Азіи, прославляетъ грамотность во множествѣ популярнѣйшихъ изрѣченій и пословицъ. «Ученье свѣтъ, неученье тьма» — говоритъ нашъ русскій мужикъ, и смотритъ на умѣнье писать, какъ на драгоцѣнное пріобрѣтеніе человѣческаго ума. Армяне — народъ сравнительно съ нами болѣе грамотный, по за то и болѣе абсолютный въ своемъ прославленіи этого полезнаго искуства. «Только тотъ и человѣкъ, кто читать умѣетъ», — говоритъ армянская пословица, соотвѣтствующая только-что цитированной русской. Но это все отзывы о письменности людей, хоть мало умудренныхъ (или, пожалуй, даже и вовсе неумудренныхъ) въ этомъ полезномъ дѣлѣ, но такъ или иначе знакомыхъ изъ ежедневнаго опыта съ усовершенствованными способами передачи мысли, до электрическихъ телеграфовъ включительно. Еще болѣе интересно отношеніе къ письменности такихъ народовъ, которые вовсе незнакомы съ нею. По этой части разсказы путешественниковъ даютъ не мало интереснаго матеріала, который, конечно, концентрированъ въ книгѣ Вутке со свойственною этому автору начитанностью. Сообщаю здѣсь нѣсколько интереснѣйшихъ и краснорѣчивѣйшихъ, по моему мнѣнію, фактовъ.

Первое столкновеніе испанскихъ мисіонеровъ и авантюристовъ съ краснокожими даже Мехики и Перу (я говорю даже, потому что эти страны, какъ мы скоро увидимъ, занимали уже тогда одну изъ довольно высокихъ ступеней въ исторіи развитія безъазбучной письменности) подало поводъ къ многочисленнымъ и курьезнымъ столкновеніямъ по этому поводу. Индѣйцы оказывались почти повсюду совершенно неспособными уловить принципы, на которыхъ основана европейская письменность, столь существенно отличная отъ той, которая была у нихъ уже въ довольно всеобщемъ употребленіи. Гомара передаетъ анекдотъ о слугѣ-индѣйцѣ, котораго его хозяинъ-испанецъ послалъ къ своему пріятелю съ дюжиною кроликовъ и съ письмомъ. Индѣецъ съѣлъ дорогою нѣсколькихъ кроликовъ и былъ внѣ себя отъ удивленія, когда «проклятая бумага разсказала объ этомъ европейцу». Онъ счелъ долгомъ предупредить своихъ соотечественниковъ, чтобы они напередъ остерегались такихъ болтливыхъ бумагъ. Предостереженіе его, очевидно, не пропало даромъ, потому что мы знаемъ нѣсколько примѣровъ тому, какъ другіе краснокожіе въ Мехикѣ и Перу, находясь въ точно такихъ-же условіяхъ, принимали всевозможныя предосторожности, чтобы укрыться отъ глазъ бумажнаго шпіона на время совершенія преступнаго дѣянія; такъ, напримѣръ, они прятали письмо подъ камень, на который сами садились и спокойно поѣдали значительную часть посланныхъ съ ними гостинцевъ. Но такъ-какъ и это обыкновенно не спасало ихъ отъ бича строгихъ цивилизаторовъ, то страхъ ихъ передъ исписаннымъ листкомъ выходилъ изъ всякихъ предѣловъ. Бразильцы и до сихъ поръ еще считаютъ бумагу волшебникомъ. По мнѣнію ирокезовъ и делаверовъ сѣверной Америки, записка есть талисманъ, при помощи котораго бѣлые люди заставляютъ особеннаго духа или демона сообщать имъ то, что требуется. Многіе краснокожіе прикладываютъ ухо къ запискѣ, которую имъ поручаютъ отнести, желая подслушать заключающееся въ ней сообщеніе. Африканскіе негры крадутъ у европейцевъ книги и письма и зарываютъ ихъ въ могилу вмѣстѣ съ своими покойниками: они увѣрены, что такимъ образомъ они зарекомендуютъ своего покойника, какъ человѣка грамотнаго загробнымъ духамъ и тѣмъ значительно улучшатъ его судьбу на томъ свѣтѣ.

Интересно слѣдующее происшествіе, заимствованное изъ разсказа Дж. Мартина о пребываніи англичанина Вильяма Маринера въ плѣну у дикарей острововъ Тонга или Товарищества въ первыхъ годахъ текущаго столѣтія. Къ одному изъ этихъ острововъ присталъ англійскій корабль, офицеры котораго были очень дружелюбно приняты владѣльцемъ или царькомъ этого острова, называвшимся Финну. Маринеръ тотчасъ-же поспѣшилъ извѣстить своихъ соотечественниковъ письмомъ, что онъ содержится въ плѣну на сосѣднемъ островѣ и просилъ освободить его. Финоу принялъ въ освобожденіи Маринера горячее участье и былъ глубоко заинтересованъ этимъ человѣкомъ, обладавшимъ непостижимою способностью передавать своимъ пріятелямъ важныя извѣстія при помощи ничтожнаго клочка бумаги, испещреннаго какими-то каракулями. Оставшись наединѣ съ освобожденнымъ Маринеромъ, царекъ устроилъ нижеслѣдующую забаву:

— «Ты говоришь, что можешь написать все, что угодно, такъ что твои пріятели поймутъ, несговариважъ съ тобою. Ну, такъ напиши имъ меня.» в

Маринеръ написалъ имя Финоу на кускѣ бумаги. Позванные другіе англичане прочли его безъ малѣйшаго затрудненія. Удивленіе короля не знало предѣловъ.

— «Да что-же тутъ похожаго на меня? спрашивалъ онъ, перевертывая бумагу подобно тому, какъ крыловская мартышка манипулировала очки, — гдѣ-же тутъ мой носъ, мои глаза и т. п.»?

Повторивъ нѣсколько подобныхъ опытовъ, царекъ Финоу заподозрилъ, не дурачатъ-ли его бѣлолицые варвары, и рѣшился подвергнуть ихъ крайне убѣдительному, по его мнѣнію, испытанію. Приказавъ удалиться всѣмъ, онъ заставилъ Маринера написать имя одного изъ своихъ министровъ, умершихъ задолго до появленія англичанъ въ этой мѣстности; невозможно, слѣдовательно, было предположить, чтобы англійскимъ офицерамъ имя это было извѣстно и чтобы они успѣли напередъ условиться на-счетъ изображенія этого имени какимъ-нибудь особеннымъ знакомъ. Призванные англичане снова безъ запинки прочли это совершенно новое для нихъ названіе.

— «Да кто-же онъ былъ, этотъ человѣкъ, котораго вы мнѣ сейчасъ назвали, и не было-ли у него какихъ-нибудь особыхъ примѣтъ?» допрашивалъ любопытный дикарь.

Англичане объяснили ему, что бумага этого ничего не говоритъ, но что она можетъ сказать и это, если царекъ дастъ себѣ трудъ продиктовать Маринеру всѣ желаемыя подробности. И этотъ новый опытъ тотчасъ-же былъ продѣланъ къ вящему удовольствію дикаго вѣнценосца. Финоу нѣсколько дней къ ряду потѣшался калиграфическими упражненіями Маринера.

— «Да, сказалъ онъ, наконецъ: — изобрѣтеніе это безспорно прекрасно; но если-бы оно распространилось въ моемъ народѣ, то я и нѣсколькихъ дней, вѣроятно, не удержался-бы на престолѣ!»

Примѣровъ подобнаго отношенія дикарей къ письменности всякаго рода можно представить множество во всѣхъ частяхъ свѣта, и даже въ Европѣ въ довольно близкія къ намъ времена. Петеръ Дусбургъ утверждаетъ, что прусаки еще въ XIV столѣтіи «дивились чрезвычайно тому, кто могъ передать отсутствующему о своихъ намѣреніяхъ при помощи буквъ». Эліаносъ въ своихъ «Историческихъ очеркахъ» разсказываетъ о европейскихъ варварахъ, считавшихъ письменность позорнымъ чародѣйствомъ. Этотъ-же своеобразный оттѣнокъ воззрѣнія на письменность, по свидѣтельству Кастрена, мы находимъ еще и въ настоящее время у лапландцевъ.

Нельзя не замѣтить у всякаго рода завоевателей, принадлежащихъ къ различнымъ историческимъ эпохамъ, къ разнымъ расамъ и религіямъ, особеннаго ожесточенія противъ письменности покоряемыхъ ими народовъ. Ожесточеніе это, надѣлавшее цивилизаціи немало вреда, весьма близко граничитъ съ суевѣрнымъ страхомъ. Мусульманинъ Омаръ топитъ бани Александріи книгами знаменитой александрійской библіотеки. Сарацины сожитаютъ письменные памятники Изли; татары, подъ предводительствомъ Хулагу, топятъ въ волнахъ Евфрата десятки тысячъ томовъ, скопленныхъ халифами въ Багдадѣ. Христіанство, ставъ господствующею религіею въ Европѣ, ведетъ долгое время упорную борьбу съ памятниками классической письменности. Въ Гранадѣ, въ Меликѣ испанцы безъ сожалѣнія истребляютъ тысячами всякаго рода и преимущественно литературные памятники покоренной ими цивилизаціи. Эта борьба слѣпой силы противъ памятниковъ письменности далеко еще не отошла для насъ въ область давно минувшаго прошлаго, и намъ нѣтъ ни малѣйшей надобности уходить далеко вглубь вѣковъ, чтобы набрать множество краснорѣчивѣйшихъ и назидательнѣйшихъ ея примѣровъ. Нельзя не замѣтить, что въ громадномъ большинствѣ случаевъ побѣда все-таки остается въ концѣ-концовъ на сторонѣ гонимой и всѣми мѣрами искореняемой мысли. Всегда найдется какой-нибудь Марсилій Фичино, который въ XV столѣтіи среди разнаго хлама «открылъ» Платона, почти подобно тому, какъ Христофоръ Колумбъ открылъ Америку. Вутке приводитъ очень назидательный примѣръ такой слѣпой борьбы могущественныхъ римскихъ папъ противъ нѣкоего темнаго вольнаго мыслителя Joannes Scotus Erigena, написавшаго въ 866 году еретическій трактатъ «de divisione naturae». Почти пятьсотъ лѣтъ спустя, папа Гонорій III вынужденъ еще считаться съ этимъ плодомъ свободной человѣческой мысли, каза.лось-бы столь мало, огражденной отъ разрушенія въ тѣ отдаленныя времена. Повторяю: такихъ Эригеновъ и Гоноріевъ можнобы цитировать десятками, неособенно насилуя свою эрудицію. Но сказаннаго здѣсь, кажется, уже вполнѣ достаточно, чтобы подтвердить фактъ того инстинктивнаго, такъ-сказать, стихійнаго почтенія, которое ощущается самыми невѣжественными единицами и массами передъ записанною мыслью. Почтеніе это можетъ, смотря по обстоятельствамъ, принимать то видъ суевѣрнаго страха, то слишкомъ сроднаго этому страху ожесточеннаго преслѣдованія. Во всякомъ случаѣ, какъ психологическій фактъ, оно легко объяснимо: сила мысли, облеченной, такъ-сказать, въ плоть и кровь, огражденной отъ разрушительнаго и изолирующаго вліянія пространства и времени, дѣйствительно до того громадна, что если мы и не составляемъ себѣ въ каждую данную минуту вполнѣ живого и яркаго представленія о ея громадности, то благодаря развѣ только тому, что, съ одной стороны, мы слишкомъ приглядѣлись къ этому чуду культуры, а съ другой — слишкомъ много начитались и наслышались о его величіи тѣхъ трескучихъ и пошлыхъ фразъ, отъ дѣйствія которыхъ мозгъ по неволѣ какъ-то костенѣетъ и утрачиваетъ способность отражать въ себѣ какія бы то ни было яркія и живыя впечатлѣнія..

Совершенно иное дѣло, если мы изъ области общихъ восторговъ и хвалебныхъ пѣснопѣній перейдемъ къ мало-мальски точному научному опредѣленію тѣхъ вліяній, которыя письменность оказываетъ на разнообразнѣйшія отрасли культурнаго быта. До сихъ поръ только соотношенія между письменностью и развитіемъ языка были предметомъ сколько-нибудь серьезныхъ изслѣдованій. Что письменность способствуетъ, такъ-сказать, очищенію и облагороженію языка и мѣшаетъ его распаденію на множество все болѣе и болѣе расходящихся одно отъ другого нарѣчій — это можетъ быть признано за научный фактъ. Впрочемъ, такъ-какъ эта область, исключительно лингвистическая, всего менѣе способна интересовать собою читателя не-спеціалиста, то я и не стану распространяться о ней. Гораздо интереснѣе въ глазахъ каждаго просвѣщеннаго человѣка было-бы разъяснить, съ надлежащею научною основательностью и обстоятельностью, взаимодѣйствія, дѣйствительно существующія между письменностью и всею совокупностью другихъ сторонъ культурнаго быта; но этого до сихъ поръ не сдѣлалъ еще никто, а слѣдовательно не сдѣлаю и я, такъ-какъ моя роль сводится только къ тому, чтобы ознакомить читателя, на-сколько это окажется возможнымъ въ размѣрахъ журнальной статьи, съ тѣмъ, что уже добыто на этотъ счетъ наукою. Рядомъ съ восторженными панегириками печатному или писанному слову, съ напыщеннымъ поклоненіемъ его неисчерпаемому величію, намъ приходится и въ настоящее время считаться съ такими воззрѣніями, которыя то подъ знаменемъ пресловутой почвенности или народности, то подъ покровомъ другихъ значковъ и девизовъ, утверждаютъ, будто книги, въ свою очередь, способны плодить не мало общественнаго зла. Откровенные противники просвѣщенія и грамотности становятся замѣчательно рѣдкими во всѣхъ мало-мальски порядочныхъ литературахъ; но это еще не устраняетъ возможности появленія даже въ передовыхъ литературныхъ лагеряхъ такихъ летучихъ отрядовъ, которые, высказывая глубочайшее уваженіе и преданность къ этому мощному орудію цивилизаціи, однако-же горько сѣтуютъ на то, что непомѣрное развитіе письменности создаетъ будто-бы пагубное отчужденіе читающихъ классовъ общества отъ дѣйствительной общественной жизни. Съ другой стороны, будто-бы вульгаризируя, размѣнивая, такъ-сказать, на мелкую монету, выводы мысли и знанія, давая читающей публикѣ готовыя формулы и рѣшенія на всевозможные вопросы жизни, литература тѣмъ самымъ подавляетъ возможность самобытнаго личнаго развитія, уменьшаетъ потребность умственной дѣятельности и иниціативы и способна, пожалуй, даже довести мозги своихъ читателей до весьма печальнаго состоянія атрофіи. Въ примѣръ этого послѣдняго вліянія литературы ссылаются обыкновенно на то, наводящее уныніе, умственное однообразіе и отупѣніе, которое охватываетъ огуломъ извѣстные слои буржуазіи въ тѣхъ странахъ, гдѣ журналистика и общедоступная пресса получили наиболѣе широкое развитіе. Господа Прюдомы избавляются отъ всякой необходимости разсуждать о какихъ-бы то ни было вопросахъ собственнымъ умомъ, имѣя возможность за грошъ купить утромъ подходящую къ ихъ темпераменту и общественному положенію газетку, которая снабдитъ ихъ вполнѣ готовыми и изящно округленными фразами и кой-какими мыслишками на цѣлый день. Отрицать такіе моменты въ исторіи наиболѣе просвѣщенныхъ обществъ, когда въ обществѣ преобладаютъ интересы книжные надъ интересами реальными, конечно, нельзя; но весьма позволительно расходиться съ почвенниками и имъ подобными школами въ оцѣнкѣ этого рода моментовъ вообще, а въ частности — въ оцѣнкѣ той роли, которую литература играетъ въ воспроизведеніи подобныхъ моментовъ. Невольно припоминается по этому случаю анекдотъ о томъ французѣ, который, въ самый разгаръ нашествія Брунсвика и «отечества въ опасности», представилъ въ конвентъ необыкновенно изящно вылѣпленную модель Парижа со всѣми его зданіями и закоулками. Конвентъ былъ строгъ, но справедливъ. Онъ похвалилъ художника за чрезвычайную тщательность отдѣлки и велѣлъ запереть его въ тюрьму, «какъ плохого гражданина, способнаго заниматься подобными пустяками въ столь критическую минуту». — «Съ своей точки зрѣнія конвентъ, конечно, былъ правъ, замѣчаетъ по этому поводу одинъ отечественный публицистъ; — но какже онъ не понималъ, что подобный человѣкъ ничѣмъ живымъ заниматься органически неспособенъ. За какое-бы повидимому почтенное дѣло онъ ни взялся, оно естественно выйдетъ у него столь-же мертво и безполезно.» — Нѣчто подобное можно было-бы возразить и тѣмъ, которые обвиняютъ письменность и литературу въ созданіи фиктивныхъ интересовъ и разобщенія между отдѣльными слоями общества. Впрочемъ, разборъ литературныхъ вліяній совершенно уже выходитъ изъ предѣловъ этого очерка, посвященнаго исключительно письменности и литературѣ до-азбучнаго періода. Здѣсь необходимо было только указать, что вопросъ о культурномъ значеніи письменности и литературы вообще нельзя еще считать совершенно рѣшеннымъ и замкнутымъ на будущее время для научныхъ изслѣдованій. Извѣстный французскій публицистъ бывшій министръ, Жюль Симонъ, еще нѣсколько недѣль тому назадъ заявляла, въ національномъ собраніи, что различныя политическія положенія необходимо должны вызывать и различныя отношенія къ вопросу о значеніи и свободѣ прессы. Онъ глубоко правъ въ томъ смыслѣ, что далеко не онъ первый и послѣдній, изъ яраго защитника свободы прессы, преобразился въ столь-же яраго ея гонителя, какъ только мѣнялось его политическое положеніе, т. е. чуть только онъ изъ оппозиціоннаго публициста преобразовывался въ министра. Но такія эволюціи вовсе не должны занимать нашего вниманія на этихъ страницахъ, такъ-какъ онѣ съ исторіею письменности не имѣютъ ничего общаго. Борьба силы съ мыслью, на всевозможныхъ ступеняхъ внутренняго и формальнаго развитія и той, и другой, неизмѣнно оканчивалась всегда торжествомъ послѣдней. Здѣсь слѣдуетъ обратить вниманіе читателя только на то обстоятельство, что различныя формы письменности, существовавшія въ разныя времена у разныхъ народовъ, сами по себѣ и совершенно независимо отъ отношенія къ нимъ административной и политической власти, способны были оказывать на общее развитіе этихъ народовъ самое разнообразное вліяніе. Не подлежитъ никакому сомнѣнію, что если среди какого-нибудь общества, одинъ слой или каста станетъ пользоваться письменностью, между тѣмъ какъ другіе классы останутся при болѣе первобытныхъ средствахъ заявленія и воплощенія своихъ мыслей, то радикальное различіе между этими общественными слоями совершенно естественно возрастетъ и качественно, и количественно. Вліяніе письменности въ подобномъ случаѣ будетъ черезчуръ очевидно сказываться въ пользу усиленія соціальнаго неравенства. Далеко не безразлично также и то, какой именно классъ заберетъ въ свои руки монополію этого могущественнаго культурнаго орудія. Если единственными блюстителями грамотности въ странѣ будутъ жрецы, то вся исторія этого общества приметъ свой рѣзко-опредѣленный строй, образцомъ котораго могутъ служить многіе вѣка египетскаго теократическаго правленія. Въ Китаѣ-же, напротивъ, мы видимъ, что просвѣщеніе и грамотность централизируются въ средѣ совершенно особаго, самою-же письменностью созданнаго сословія цеховыхъ ученыхъ, и вся исторія этого замѣчательнаго своею иниціативностью и трудолюбіемъ народа принимаетъ своеобразный отпечатокъ, отъ котораго она не можетъ, да едва-ли и хочетъ освободиться до сихъ поръ.

Нѣкоторые роды письменности, по самому своему естеству, стремятся монополизироваться; другіе-же, напротивъ, имѣютъ неотразимую склонность распространиться на всю массу народонаселенія. Письменность символическая всегда склонна стать достояніемъ класса жрецовъ; письменность монументальная можетъ быть, по необходимости, только правительственнымъ орудіемъ. Далеко не безразлична въ смыслѣ вообще просвѣтительнаго вліянія грамотности и самая внѣшняя, чисто-техническая сторона дѣла. Китайцы совершенно основательно считаютъ изобрѣтеніе кисти и писчей бумаги изъ дешевой рисовой соломы или изъ волоконъ особаго дерева (Broussonctia papyrifera) событіемъ гораздо большей важности, чѣмъ династическія перемѣны ихъ правителей: эти, повидимому, очень мелочныя житейскія подробности вызывали въ ихъ быту гораздо болѣе чувствительныя и устойчивыя измѣненія, чѣмъ самое монгольское завоеваніе. Китайская книга «Тысячи буквъ», и до сихъ поръ зазубриваемая наизусть школьниками всего крайняго Востока, прославляетъ на вѣки-вѣковъ знаменитаго Мунъ-тяна, изобрѣтателя кисти; но она ни слова не упоминаетъ о томъ, что тотъ-же самый Мунъ-тянъ была. знаменитѣйшимъ полководцемъ своего времени и что имъ начато сооруженіе той пресловутой китайской стѣны, которая такъ плохо охранила «центральное царство» отъ внѣшнихъ и внутреннихъ варваровъ. И точно: какое дѣло современнымъ китайскимъ мальчикамъ и до этой стѣны, и до минувшихъ побѣдъ Мунъ-тяна? тогда какъ изобрѣтенною имъ кистью они пишутъ до сихъ поръ и, благодаря главнѣйшимъ образомъ ей, считаются по праву одною изъ наиграмотнѣйшихъ націй въ цѣломъ мірѣ. Въ нашемъ христіанскомъ мірѣ письменность давно уже установилась на своей прогресивнѣйшей и демократической формѣ печатнаго слова, которое по самой сущности своей, казалось-бы, отнюдь неспособно монополизироваться въ чьихъ-бы то ни было рукахъ. Легко вообразить себѣ при этомъ, что и тѣ различные оттѣнки разныхъ родовъ первоначальной письменности, о которыхъ я только-что говорилъ, могутъ представлять въ нашихъ глазахъ только весьма отдаленный, археологическій интересъ. Но это не совсѣмъ такъ. Во-первыхъ, тѣснѣйшее ознакомленіе съ механизмомъ прогреса на всѣхъ его ступеняхъ еще надолго не утратитъ для насъ самаго живого и современнаго значенія, къ какимъ-бы отдаленнымъ историческимъ эпохамъ оно ни относилось. Во-вторыхъ, и главнѣйшимъ образомъ, предположеніе, будто письменность достигла въ Европѣ, или, по крайней мѣрѣ, въ христіанской Америкѣ, возможнаго максимума своего демократическаго развитія, едва-ли выдерживаетъ строгую критику. Въ дѣлѣ распространенія грамотности въ массахъ народонаселенія, крайній азіятскій Востока, слишкомъ несомнѣнно опередилъ Европу: прочтите хоть, напримѣръ, въ «Запискахъ» капитана Головнина, какъ удивлялись японцы тому, что изъ четырехъ взятыхъ" ими въ плѣнъ матросовъ, ни одинъ не умѣлъ читать и писать; а между тѣмъ, еще въ концѣ прошлаго столѣтія, пять простыхъ японскихъ рыбаковъ, будучи занесены бурею въ Камчатку и тамъ спасенные русскими, привезли потомъ съ собою на родину четырехъ-томное описаніе всего, что они видѣли на пути изъ Камчатки до Иркутска, а затѣмъ до Петербурга и во время своего пребыванія въ русской столицѣ. Какъ ни опередила насъ западная Европа въ дѣлѣ распространенія грамотности въ средѣ рабочихъ классовъ, но и она стоитъ, какъ быкъ передъ горою, передъ темною и еще неразрѣшенною задачею: — открыть широкій доступъ просвѣщенію въ среду земледѣльческихъ сословій. Даже обязательное элементарное образованіе породило въ ней такое чудовищное явленіе, какъ, напримѣръ, статистическая рубрика лицъ, въ дѣтствѣ учившихся читать и писать, но потомъ позабывшихъ и то, и другое.

Этого мало. Развѣ наиболѣе демократическая ступень современной письменности — мелкая періодическая печать, не выказываетъ почти вездѣ неотразимаго стремленія монополизироваться въ рукахъ биржевиковъ, по крайней мѣрѣ, тою своею значительною частью, которая еще сохранила нѣкоторую тѣнь свободы отъ административныхъ вліяній? Развѣ биржевыя телеграмы и всякаго рода сенсаціонныя извѣстія не обратились въ своего рода гіероглифику, при помощи которой жрецы и маги всесвѣтной биржи властвуютъ надъ умами и кошельками непосвященной черни пуще того, какъ нѣкогда египетскіе жрецы властвовали надъ злополучными предками и теперь еще злополучныхъ феллаховъ?

Наконецъ, самая высшая ступень развитія современной письменности — электрическій телеграфъ — развѣ не стоитъ въ настоящее время въ положеніи весьма сходномъ съ тѣмъ, которое въ глубокой древности занимала монументальная письменность въ общественномъ быту Мехики или Китая? Тамъ, гдѣ къ услугамъ немногихъ счастливцевъ готовы такія могущественныя культурныя орудія, между тѣмъ, какъ массы народонаселенія вынуждены обращаться къ чуть не допотопнымъ средствамъ нарѣзокъ или бирокъ и «завязыванія на память узелковъ», — тамъ, конечно, еще существуетъ обширное поприще для проявленія того стихійнаго вліянія письменности, которое никакъ нельзя упускать изъ виду при обзорѣ тѣхъ различныхъ преемственныхъ ступеней развитія, черезъ которыя перешла человѣческая мысль прежде, чѣмъ доработалась до азбуки.

На очень низкихъ ступеняхъ человѣческаго существованія возникаетъ уже потребность упрочить или запечатлѣть какими-нибудь графическими знаками отвлеченное содержаніе какого-нибудь момента, что собственно и служитъ побужденіемъ къ изобрѣтенію письма. О первыхъ ступеняхъ, такъ-сказать, о дѣтскомъ лепетѣ этого длиннаго историческаго процеса, который въ наше время завершился изобрѣтеніемъ электрическихъ телеграфовъ, но праву, можно сказать, что онѣ теряются во мракѣ временъ. Мы не знаемъ ни одного дикаго племени на всемъ земномъ шарѣ, которое-бы не имѣло уже какихъ-нибудь сурогатовъ азбуки. Замѣчательно то, что сурогаты эти на одинаковыхъ ступеняхъ развитія почти вездѣ довольно однообразны. Положимъ, дикарь ссудилъ другого какимъ-нибудь предметомъ, необходимымъ въ ихъ полуживотномъ быту. Обыкновенно при этомъ въ разныхъ частяхъ свѣта переламывается во-поламъ какая-нибудь вѣтка или палочка, половину которой обязуется тщательно хранить каждая изъ вступающихъ въ эту несложную сдѣлку сторонъ. Надобно-ли отмѣтить какое-нибудь мѣсто: на него навалятъ кучу, по-возможности причудливо-нагроможденныхъ одинъ на другой, камней и т. п. Сборщикъ податей, чтобы не ошибиться въ числѣ и размѣрѣ подлежащей собиранію дани, набираетъ или извѣстное количество палочекъ, или-же навяжетъ соотвѣтственное числу плательщиковъ количество узловъ на какомъ-нибудь ремнѣ или веревкѣ (способъ до сихъ поръ еще употребительный у дикарей на юго-востокѣ отъ Китая, прозванныхъ Мяо китайскими историками, и у многихъ другихъ). Все это еще не составляетъ письменности, такъ-какъ подъ письменностью мы будемъ разумѣть только выраженіе мысли или отвлеченнаго содержанія при помощи какихъ-бы то ни было начертательныхъ знаковъ, а этого нѣтъ въ только-что перечисленныхъ нами случаяхъ. Палочки, камни и узлы служатъ только пособіемъ для памяти, не заключая въ себѣ никакого указанія на то, что собственно слѣдуетъ вспоминать. Добрыя наши Пульхеріи Ивановны, можетъ быть, и до сихъ поръ еще прибѣгающія къ завязыванію узелочковъ на память, нерѣдко забываютъ, для чего этотъ узелокъ былъ завязавъ. «Значитъ, ужь что-нибудь нужно было вспомнить, говорятъ онѣ обыкновенно съ тревогою въ подобныхъ случаяхъ, — а что вспомнить? Хоть убей, не припомню». И слѣдуютъ неизбѣжныя сѣтованія на ослабѣвшую память, на голову, уподобившуюся дырявому рѣшету. Почтеннымъ старушкамъ и въ голову не приходитъ, что, завязывая эти узелки, онѣ представляютъ для наблюдателя-этнографа любопытный примѣръ атавизма. Во всѣхъ первобытныхъ обществахъ завязанный узелъ считается «табу». Впрочемъ, для того, чтобы запечатлѣть въ потомствѣ память о какомъ-нибудь событіи (напримѣръ, объ установленіи границъ участковъ двухъ смежныхъ общинъ и т. п.), прибѣгаютъ иногда къ симпатическимъ средствамъ, какъ напр., шептаніе въ узелъ, а иногда и къ болѣе энергическимъ: заставляютъ присутствовать при немъ возможно большее количество дѣтей, какъ представителей будущаго, и больно сѣкутъ ихъ «на память». Вутке говоритъ, что въ Германіи очень недавно еще существовалъ обычай заставлять дѣтей присутствовать при врываніи въ землю камней, долженствующихъ обозначать новыя измѣненія участковыхъ границъ, и драть ихъ при этомъ за уши. Отсюда произошло и самое названіе «Ohrenzeuge», т. е. «ушной свидѣтель». Бенвенуто Челлини разсказываетъ въ своихъ извѣстныхъ запискахъ, что, когда онъ былъ еще совсѣмъ ребенкомъ, отецъ однажды позвалъ его въ свою комнату. Тамъ въ большомъ каминѣ пылали дрова, а по сѣрымъ и закоптѣлымъ стѣнкамъ камина быстро бѣгало маленькое животное, похожее на ящерицу и, вѣроятно, привлеченное теплотою. «Это саламандра, пояснилъ отецъ Челлини, — которая не горитъ въ огнѣ. Животное это такъ рѣдко случается видѣть, что многіе считаютъ самое его существованіе выдумкою. Когда ты возмужаешь, то передашь своимъ дѣтямъ, что своими глазами видѣлъ саламандру, выбѣгающую изъ пламени». Съ этими словами онъ далъ мальчику полновѣсную пощечину. Случай этотъ тѣмъ рѣзче запечатлѣлся въ памяти юнаго Бенвенуто, что въ просвѣщенной и уважающей чувство личной неприкосновенности Тосканѣ того времени, избіеніе младенцевъ не считалось уже неизбѣжною педагогическою приправою къ горькимъ корнямъ знанія.