В море житейском (Захарьин) — ДО

ВЪ МОРѢ ЖИТЕЙСКОМЪ.

Повѣсть въ двухъ частяхъ *).

) Помѣщаемая здѣсь повѣсть составлена мною изъ автобіографическихъ записокъ одного моего друга, обязательно доставленныхъ мнѣ его родными, послѣ его смерти. И. Я.

Глава I. Памятная дорога.

Это было давно, очень давно — болѣе пятнадцати лѣтъ тому назадъ....

Теперь на лицѣ моемъ глубокія и рѣзкія морщины; въ волосахъ сребрится сѣдина; согбенный станъ, старческій голосъ… А то, о чемъ я хочу разсказать, было во время моей пылкой юности, когда кипѣла кровь ключомъ, когда былъ «силъ избытокъ»… Это было въ тотъ возрастъ, когда молодая грудь дышитъ легко и свободно, когда человѣкъ полонъ надеждъ, свѣтлыхъ упованій и той, иногда безумной отваги, которая наталкиваетъ его на роковыя, тяжелыя и, повидимому, ненужныя событія, — безъ которыхъ онъ легко бы могъ и обойтись въ своей жизни.

Цѣлый, длинный рядъ ошибокъ и житейскихъ столкновеній и рядомъ съ ними напряженныя умственныя занятія сдѣлали изъ меня, пятнадцать лѣтъ тому назадъ, больного человѣка: я заболѣлъ тихою меланхоліей, — и начальство того вѣдомства, гдѣ я служилъ, снесшись съ моими родными, рѣшило помѣстить меня въ отдѣленіе душевныхъ болѣзней. Я сильно тогда протестовалъ противъ этого, какъ казалось мнѣ, насилія; но тѣмъ не менѣе, конечно, вынужденъ былъ подчиниться этой мѣрѣ.

По всей вѣроятности, я бы никогда не рѣшился описывать это событіе, — какъ никогда и ни съ кѣмъ не рѣшаюсь говорить о немъ. И это не потому, чтобы мнѣ было стыдно этого событія — нѣтъ! — мнѣ, просто, больно и тяжело вспоминать о немъ, — и только. Чувство понятной душевной щекотливости отгоняетъ прочь эти мрачныя воспоминанія и не дозволяетъ дѣлиться ими ни съ кѣмъ, — и я охотно схоронилъ бы эти событія въ душѣ своей на вѣки, если бы рядомъ съ этими мрачными, грозными воспоминаніями моей молодости не стоялъ иной образъ — свѣтлый, ласкающій, милый… Какъ далекою зарницей освѣщается, иногда, могильный мракъ ночи, такъ и этотъ свѣтозарный образъ освѣщаетъ мрачное прошлое моей далекой молодости. И теперь. когда уже на-вѣки угасла эта свѣтлая, путеводная зарница моей жизни, — для меня дѣлаются священны и дороги воспоминанія о ней. И какъ ни мрачна была ночь, роковыя тѣни отъ которой легли на всю мою жизнь, но я все же могу теперь вспоминать о ней, объ этой ночи, безъ боли въ душѣ, безъ злобы въ сердцѣ и безъ краски негодованія въ лицѣ; — и только лишь потому, что въ мракѣ этой ночи прошелъ предо мною лучезарный образъ любимой женщины, не повѣрившей никому, что я былъ больной человѣкъ!....

Какъ, иногда, надъ прахомъ близкихъ и дорогихъ намъ людей мы спѣшимъ ставить могильные памятники, — такъ же точно и авторъ рисуетъ, иногда, торопливою кистью милые образы, навсегда утраченные имъ.... И я могу сдѣлать это, въ настоящее время, тѣмъ легче и свободнѣе, что почти всѣ дѣйствующія лица моей повѣсти сошли уже съ жизненной сцены и переселились въ тотъ міръ, куда уже не достигнетъ до нихъ ни одинъ житейскій разсказъ, — какъ бы онъ громокъ, скученъ, или печаленъ ни былъ....

5-го октября 1860 года, часовъ въ семь вечера, въ нашъ чинный уединенный домъ, въ губернскомъ городѣ Т***, пріѣхалъ квартальный надзиратель и съ нимъ двое полицейскихъ солдатъ, верхами, — чтобы «получить» меня и отвезти въ городскую больницу, въ отдѣленіе душевныхъ болѣзней.

Полицейскій офицеръ предъявилъ данное ему предписаніе, — и черезъ четверть часа я былъ готовъ.

Совершенно различно было выраженіе физіономій у людей, вышедшихъ провожать меня. Фонари, которые держала прислуга, позволяли мнѣ разглядѣть и удержать въ памяти это выраженіе.

У отца, помню, было грустное и блѣдное лицо; онъ провожалъ меня, какъ покойника. У мачихи была, тоже, соболѣзнующая физіономія; но какъ она ни старалась придать себѣ побольше печали, — затаенная радость просвѣчивалась, противъ воли, сквозь каждую черту ея красиваго и злого лица: на немъ ясно обозначалось злорадство, то чувство, отвратительнѣе котораго, какъ извѣстно, не признавалъ Аристотель. Лицо добродушнаго полицейскаго офицера, напротивъ, выражало полную и нескрываемую радость; — и очень понятно было для меня, почему онъ особенно радовался и былъ такъ доволенъ: онъ, по всей вѣроятности, готовился къ физической борьбѣ «съ сумасшедшимъ», не расчитывая заполонить меня полюбовно; а вышло совсѣмъ не такъ: я не оказалъ ему ни малѣйшаго сопротивленія, находя неумѣстнымъ какое бы то ни было упорство. Верховые на лошадяхъ сидѣли съ стоическимъ терпѣніемъ подъ дождемъ, закутавшись въ башлыки и равнодушно посматривая на всю эту картину, словно думая: «Догадало же его сойти съ ума въ этакую непогодь!…» Прислуга отца имѣла перепуганныя, сожалѣющія лица, а другъ моего дѣтства, милый казачекъ Максъ, просто заливался слезами, такъ что мачиха уже нѣсколько разъ сурово на него посматривала....

Наконецъ, мнѣ стала надоѣдать вся эта нѣмая сцена....

— Нельзя ли приказать ѣхать? — обратился я къ офицеру.

— Трогай! — крикнулъ онъ нашему кучеру, и мы медленно стали съѣзжать со двора. Отецъ проворно подбѣжалъ ко мнѣ и еще разъ перекрестилъ на дорогу....

Дрожки, выѣхавъ изъ воротъ, быстро покатились по мягкому, немного смоченному лугу.... Мы поѣхали берегомъ, почти около самой рѣки. Мелко сѣялъ осенній дождь, дулъ сильный, пронизывающій насквозь вѣтеръ, — и какою-то могилой глядѣла черная, непривѣтная рѣка; шумно разбивались о берега ея пѣнистыя волны, и въ темнотѣ угрюмой, октябрьской ночи доносились съ середины рѣки какіе-то неопредѣленные, неясные, какъ сама ночь, звуки; — и былъ ли то птичій крикъ, или запоздалый рыболовъ ѣхалъ по рѣкѣ — Богъ-знаетъ!… На берегу Чернаго моря, въ Крыму, во время лѣтнихъ ночей, постоянно слышатся такіе же звуки.

И было мгновеніе — одно только мгновеніе! — когда въ головѣ мелькнула мысль: броситься изъ экипажа, прямо съ крутого берега, въ рѣку.... «А жизнь и счастіе? а любовь и слава, и месть?»… подумалъ я, — и быстрѣе молніи унеслась эта мысль; но послѣ нея стало какъ-то еще болѣе жутко и страшно… Я даже, не могъ представить себѣ — что меня ожидаетъ? такъ-какъ до этого времени никогда не видалъ той обстановки, куда теперь долженъ былъ войти. Отъ неожиданности обстоятельствъ, я не могъ отдать себѣ яснаго отчета ни въ томъ, что я дѣлалъ, ни въ томъ, что мыслилъ: я былъ въ какомъ-то полуснѣ, въ забытьи.... Т—ская мостовая заставила меня очнуться, и я вспомнилъ, что мы скоро должны будемъ ѣхать мимо квартиры моей любимой сестры, только-что переѣхавшей на зиму въ Т.

— Послушайте, — сказалъ я квартальному: — я хорошо знаю, что вы исполняете только свою обязанность, а потому нисколько на васъ не въ претензіи; но у меня будетъ къ вамъ одна маленькая просьба: позвольте мнѣ на минуту заѣхать къ сестрѣ — мы скоро будемъ проѣзжать мимо ея квартиры.

— Нѣтъ-съ, нѣтъ-съ, лучше и не просите! — отвѣтилъ онъ мнѣ: — Не могу-съ!

— Ну, дѣлать нечего. Позвольте, по крайней мѣрѣ, одному изъ солдатъ зайдти къ сестрѣ: пусть хоть скажетъ ей, — чтобы она завтра навѣстила меня.

— И объ этомъ не просите: не могу. — И мы оба замолчали.

Вскорѣ нашъ кортежъ сталъ подъѣзжать къ квартирѣ сестры. Я не выдержалъ: она была существомъ, лѣе всѣхъ любимымъ мною въ мірѣ....

— Прикажите, пожалуйста, кучеру ѣхать шагомъ, — обратился я вновь къ своему провожатому.

— Это можно-съ, — отвѣчалъ онъ, и распорядился. Наши дрожки тихо поѣхали мимо ея квартиры… Окна въ домѣ были низкія, шторы подняты, и мнѣ хорошо была видна вся внутренность комнатъ: въ залѣ стоялъ самоваръ — это меня все еще поджидали къ чаю; около стола сидѣла старенькая и добренькая тетушка, съ ея вѣчнымъ чулкомъ въ рукахъ, въ своихъ классическихъ, черепаховыхъ очкахъ… Сестра, вѣроятно, ожидая меня, стояла у окна и вглядывалась въ темную ночь-не подъѣду ли я?… Мнѣ стало тяжело и грустно; еща немного, — и я чувствовать, что не выдержалъ бы этой минуты....

— Надя!! — крикнулъ я… Она вздрогнула; — замѣтно было, что она испугалась этого болѣзненнаго крика, потому что быстро отошла отъ окна… Подбѣжала горничная и торопливо начала опускать сторы…

Всадники наши подобрали поводья, полицейскій офицеръ переполошился и, съ словомъ: «пошелъ»! сильно толкнулъ кучера въ спину. Дрожки опять быстро поѣхали, подскакивая по избитой мостовой.

— Вотъ-съ, изволите видѣть — говорилъ мнѣ мой спутникъ тономъ упрека: — я исполнилъ вашу просьбу, а вы что надѣлали-было?!.. барышню перепугали, да и меня тоже. Вѣдь этакъ крикнуть!… разсуждалъ онъ болѣе съ самимъ собою, потому что я не слушалъ и не отвѣчалъ ему: — не своимъ голосомъ крикнули!.. А все притворялись здоровымъ… Поскорѣе бы довезти васъ Богъ далъ!…

И вскорѣ, дѣйствительно, мы выѣхали за городъ, и сквозь темноту ясно обрисовалось бѣлое зданіе городской больницы, а за ней, какъ готовая могила, стоялъ особнякомъ желтый домъ…

Глава II. Первая ночь.

Я и мой провожатый очутились въ довольно просторной комнатѣ, форменнаго вида, напоминавшей вообще наши присутственныя мѣста въ провинціяхъ: столь, заваленный бумагами, конторка, два-три стула, кожаный диванъ, набитый, вмѣсто волоса, камнями, подсвѣчникъ съ сальной свѣчой, грязь и обрѣзки бумаги на полу и

Дежурный фельдшеръ за столомъ. Комната эта называлась пріемной.

— Что вамъ угодно съ? — спросилъ фельдшеръ, обращаясь преимущественно къ моему спутнику.

— Я, вотъ, привезъ ихъ, — торопливо проговорилъ полицейскій офицеръ, указывая на меня. — Вотъ, «отношеніе» изъ штаба; а вы потрудитесь дать росписочку, что получили ихъ.

Фельдшеръ сѣлъ къ столу и черезъ двѣ минуты написалъ росписочку въ полученіи; чиновникъ взялъ ее и бережно положилъ въ карманъ.

— Затѣмъ прощайте! — сказалъ онъ фельдшеру. — И вамъ, также-съ, мое почтенье! — отнесся онъ ко мнѣ, протягивая руку.

Мы простились, и онъ торопливо вышелъ изъ комнаты. Вскорѣ, по мощеному двору больницы раздался стукъ отъѣзжавшаго экипажа.

— Чѣмъ вы больны? — спросилъ меня дежурный фельдшеръ.

— У меня, въ настоящее время, голова болитъ, — отвѣчалъ я; — нельзя ли поскорѣе указать мнѣ койку, гдѣ бы я могъ прилечь?

— Пойдемте въ «палату» — я сейчасъ же распоряжусь этимъ, — отвѣчалъ онъ. И мы отправились по довольно темнымъ коридорамъ и лѣстницамъ въ верхній этажъ. Онъ даже и не подумалъ заглянуть въ бумагу, при которой я былъ препровожденъ, — чему я, конечно, быль очень радъ, расчитывая, что авось-то хоть одну ночь проведу съ обыкновенными смертными.

— Я васъ положу съ «благородными», — говорилъ мнѣ фельдшеръ, пока мы подымались съ лѣстницы на лѣстницу: — съ вами въ палатѣ будутъ лежать: священникъ, два отставныхъ офицера, одинъ актеръ, да еще....

— Положите съ кѣмъ хотите, только поскорѣе, пожалуйста! — перебилъ я его.

— Сейчасъ дойдемъ; вотъ только еще немного подняться… А завтра васъ осмотритъ старшій докторъ и назначитъ вамъ, можетъ быть, другую палату.

Наконецъ, мы пришли. Фельдшеръ тотчасъ же распорядился, чтобъ мнѣ назначили койку, — и минутъ черезъ пять я уже раздѣвался, расчитывая крѣпко заснуть на своемъ новосельѣ.

— Вамъ не нужно ли «прописать» чего нибудь? — спросилъ фельдшеръ.

— Нѣтъ, благодарю васъ, ничего не нужно; — отвѣчалъ я ему.

— А дежурному лекарю доложить объ васъ, или нѣтъ? — приставалъ онъ ко мнѣ.

— Какъ хотите.

— Ну, такъ я доложу-съ. У насъ, когда привозятъ «благороднаго», то ужь всегда докладываютъ лекарю — онъ чего нибудь прописываетъ…

Я не отвѣчалъ ему; фельдшеръ повернулся на каблучкахъ и вышелъ. Я сталъ осматривать комнату и моихъ сосѣдей. Одна сальная свѣча въ большой и высокой палатѣ придавала какой-то особенный, тяжело-грустный видъ моей новой квартирѣ… На сосѣдней койкѣ, въ сѣромъ, казенномъ халатѣ, сидѣлъ священникъ, еще молодой, со впалыми щеками, болѣзненнымъ блескомъ глазъ и такимъ цвѣтомъ лица, который сразу говорилъ о его болѣзни — о страшной и неизлечимой чахоткѣ, которая медленно и неотвратимо сводить человѣка въ могилу; онъ сидѣлъ, немного сгорбившись, и, придерживаясь обѣими руками за грудь, задыхался отъ сухого, хриплаго кашля… Рядомъ съ нимъ лежалъ молодой человѣкъ и, какъ будто въ противоположность своему сосѣду, имѣлъ такой счастливо-свѣжій цвѣтъ лица, что становилось завидно, глядя на него, и я сильно усомнился въ словахъ фельдшера, что больные размѣщаются здѣсь по роду болѣзней. Юноша, порою, принимался насвистывать арію изъ «Риголетто» и, беззаботно-лѣниво поглядывая вокругъ себя, курилъ папироску.. «Должно быть, это и есть актеръ», — подумалъ я, и только что хотѣлъ было укутываться въ одѣяло, какъ въ нашу палату вошла цѣлая процессія: впереди шелъ палатный служитель со свѣчой, за нимъ дежурный лекарь, далѣе, тотъ фельдшеръ, что «получилъ» меня, и, позади всѣхъ, еще нѣсколько служителей. Все это общество прямо подошло къ моей койкѣ. Лекарь сталъ щупать мой пульсъ, голову, смотрѣть языкъ и распрашивать о болѣзни.

— Да вы совсѣмъ здоровы; у васъ лишь маленькій жаръ, — замѣтилъ онъ мнѣ. — Васъ привезла полиція? — спросилъ онъ вдругъ.

Я отвѣчалъ утвердительно.

— Покажи отношеніе, — обратился онъ къ дежурному фельдшеру. Тотъ подалъ. Лекарь быстро пробѣжалъ бумагу полиціи, потомъ пристально поглядѣлъ на меня, замѣтивъ: Да, вы, дѣйствительно, больны! — И какъ-то торопливо вышелъ изъ палаты; за нимъ вышли и прочіе его спутники; но двое служителей воротились тотчасъ же и, какъ угорѣлые, бросились выдвигать ящикъ у столика, около моей кровати: взяли оттуда ножикъ съ вилкой и пошли искать по другимъ столикамъ, у моихъ сосѣдей… Я догадался, въ чемъ дѣло; но зато мои сосѣди рѣшительно недоумѣвали, глядя на всю эту бѣготню, и начинали уже посматривать на меня довольно подозрительно…

Набѣгавшись вдоволь и обезоруживъ насъ, служители вышли; но сейчасъ же вошелъ дежурный фельдшеръ и попросилъ меня одѣваться и слѣдовать за нимъ, говоря, что докторъ приказалъ перевесть меня «въ другую палату». Я увидѣлъ, что мнѣ не суждено было провесть эту ночь спокойно…

И опять повторилось хожденіе по лѣстницамъ, но уже сверху внизъ и съ маленькой разницей: дорогу освѣщали намъ фонаремъ и, кромѣ того, впереди и позади меня была почетная стража изъ двухъ служителей.

Мы вышли, наконецъ, на больничный дворъ, или скорѣе, обширный садъ, потому что всюду мелькали, въ темнотѣ, аллеи и деревья, уже обсыпавшіяся. Мнѣ казалось, что ночь была еще темнѣй, чѣмъ въ то время, когда мы ѣхали сюда; да и самый дождь какъ будто еще злѣе билъ въ лицо, и вѣтеръ былъ еще порывистѣе… Мы всѣ шли молча, — и какое-то странное это было шествіе! оно никогда не изгладится у меня изъ памяти…

Пройдя шаговъ 600, мы вошли на парадное крыльцо большого каменнаго флигеля. Было уже часовъ одиннадцать вечера, и нужно было долго звонить, чтобъ отворили намъ; наконецъ, за дверью послышались шаги, загремѣли ключи и дежурный служитель распахнулъ двери.

— Какого тамъ еще лѣшаго вы привели? — былъ первый вопросъ, который предложилъ онъ моимъ провожатымъ. — «Скверно!» подумалъ я: «если уже, на первыхъ порахъ, меня сочли за лѣшаго!..»

— А ты не ругайся, — замѣтилъ ему довольно внушительно фельдшеръ: — а зажигай-ка лучше свѣчку, да зови надзирателя.

— Надзиратель дрыхнетъ — отвѣчалъ служитель; — я лучше разбужу Алексѣя Григорыіча, фершела.

— Говорятъ тебѣ, буди надзирателя! — прикрикнулъ провожавшій меня дежурный фельдшеръ и, отойдя съ служителемъ въ сторону, что-то пошепталъ ему на ухо; тотъ сейчасъ же побѣжалъ за свѣчей, зажегъ ее отъ нашего фонаря и изчезъ куда-то.

— Это и есть сумасшедшій домъ? — спросилъ я у фельдшера.

— Да-съ — отвѣтилъ онъ и, какъ будто сконфузившись, что не туда меня завелъ, отвернулся въ сторону.

Въ домѣ было такъ тихо, какъ я и не ожидалъ, — и я искренно этому порадовался; до этого времени мнѣ ни разу не случалось бывать въ домахъ «душевныхъ болѣзней», но тѣмъ не менѣе я считалъ ихъ самыми безпокойными домами на свѣтѣ; а теперь я начиналъ уже надѣяться, что авось-то дадутъ мнѣ койку, оставятъ меня въ покоѣ, и я, наконецъ, добьюсь своего — засну. Но надеждѣ этой — увы! — не суждено было осуществиться въ эту ночь: она была также обманчива, какъ и тишина желтаго дома!…

Спустя нѣкоторое время, явился надзиратель — высокій, сутуловатый старикъ, отставной офицеръ изъ выслужившихся; съ нимъ пришли еще двое служителей. Онъ внимательно осмотрѣлъ меня съ ногъ до головы, отпустилъ моихъ провожатыхъ и попросилъ меня слѣдовать за собою. Мы пошли длиннымъ и узкимъ корридоромъ II вскорѣ остановились около одной камеры.

— Кто здѣсь спитъ теперь? — спросилъ надзиратель у того самаго служителя, дежурнаго, который принялъ меня за лѣшаго.

— Здѣсь двое, — отвѣчалъ тотъ: — одинъ — Ванюшка, а другой — острожникъ Бурлаковъ.

— Вывести ихъ и запереть въ «темную»; а сюда, вотъ, надо его положить, — приказалъ надзиратель, ткнувъ въ мою сторону пальцемъ.

Служитель засуетился, досталъ ключи, отперъ и отворилъ камеру, — на насъ пахнулъ зловонный, смѣшанный съ нездоровыми испареніями, воздухъ, въ которомъ носъ надзирателя съумѣлъ-таки отличить запахъ табаку.

— А вы опять курили, острожные черти! — крикнулъ онъ въ камеру. — Я сколько разъ приказывалъ вамъ, — обратился онъ къ служителямъ, — чтобъ у нихъ отбирали трубки; еще пожаръ надѣлаютъ, шельмы!…

— Да развѣ за ними углядишь, ваше благородіе, — отвѣчали служители.

Я заглянулъ въ камеру: въ ней стояли двѣ кровати, на одной изъ нихъ, разметавшись во снѣ, лежалъ очень молодой парень, почти юноша: курчавые, бѣлокурые волосы какъ-то небрежно-красиво разсыпалисыю жесткой подушкѣ; сухія, тонкія руки были раскинуты врозь, словно онъ держался за койку; на лицѣ его игралъ почти-дѣвственный румянецъ. «Неужели это преступникъ»? подумалъ я… На другой койкѣ сидѣлъ уже проснувшійся мущина лѣтъ сорока, смуглый, черноволосый, съ длинною бородой, нечесанными, почти свалявшимися волосами, и съ такимъ недобрымъ лицомъ, что, встрѣтясь съ нимъ гдѣ нибудь въ лѣсу, непремѣнно бы, кажется, свернулъ отъ него въ сторону… Онъ неподвижно уставился въ землю и спокойно, не обращая на насъ никакого вниманія, продолжалъ сидѣть на своей койкѣ.

— Одѣвайтесь и выходите! — крикнулъ надзиратель, взялъ свѣчку и смѣло вошелъ въ камеру.

Молодой парень, котораго называли Ванюшкой, забормоталъ что-то во снѣ, повернулся на-бокъ и заснулъ-было, по прежнему; но сильный толчокъ въ спину, которымъ поподчивалъ его надзиратель, разбудилъ его; онъ быстро вскочилъ на ноги, протеръ глаза, тупо посмотрѣлъ на всѣхъ и торопливо началъ одѣваться, — то есть, надѣвать больничный сѣрый халатъ и туфли.

— Живѣй поворачивайся! — скомандовалъ имъ надзиратель. Они засуетились: забрали изъ-подъ тюфяковъ, въ тихомолку, свое секретное имущество — маленькіе образа, кисеты съ табакомъ и коротенькія трубочки — и вышли. Проводивъ ихъ, надзиратель осмотрѣлъ обѣ постели и желѣзныя рѣшетки въ окнѣ и обратился ко мнѣ:

— Вы, пока, переночуете въ этой камерѣ. — сказалъ онъ; — а завтра, старшій докторъ, навѣрное, назначить вамъ другое помѣщеніе. Теперь, раздѣвайтесь-я перепишу все ваше платье и сдамъ въ цейхгаусъ; а вы получите халатъ и туфли.

Я раздѣлся. Надзиратель переписалъ мое платье и вещи, счелъ бывшія при мнѣ деньги, нашелъ въ бумажникѣ женскую карточку и долго ее разсматривалъ; наконецъ, передалъ все это дежурному служителю и вышелъ отъ меня. Уходя, они захватили и свѣчку; и когда щелкнулъ за ними замокъ, то я почувствовалъ себя въ первый разъ какъ-то неловко: это былъ не страхъ, а какое-то другое чувство… Вокругъ была совершенная темнота и тишина; воздухъ былъ удушливый и тяжелый; — послѣднему обстоятельству много помогала деревянная лохань, стоявшая въ углу камеры… Я влѣзъ на окно, ощупалъ форточку и отворилъ ее; но въ комнату тотчасъ же ворвался такой сильный вѣтеръ и дождь, что я, поневолѣ, минутъ пять спустя, затворилъ ее опять. «Авось, засну», подумалъ я, и сталъ ощупывать постель: одна изъ нихъ, на которой спалъ молодой парень, оказалась очень теплой и сырой — отъ испареній; я перешелъ на другую койку, и только успѣлъ завернутся въ одѣяло, какъ почувствовалъ, что на меня начали взбираться и покусывать извѣстныя насѣкомыя; какъ надо было полагать, въ постелѣ ихъ было не мало. Я взялъ одѣяло, встряхнулъ его, постлавъ на полу, положивъ себѣ подъ голову казенную подушку, набитую сѣномъ, и почти тотчасъ же заснулъ, если не спокойнымъ, то зато крѣпкимъ сномъ…

Предъ разсвѣтомъ, меня разбудилѣ страшный, почти нечеловѣческій крикъ, доносившійся въ мою камеру.

— Пожаръ! пожаръ!! горимъ!!! кричало нѣсколько отчаянныхъ голосовъ.. Я вскочилъ и бросился прежде всего къ окну; — но на дворѣ была та же ночь «тюрьмы чернѣй»; я подбѣжалъ къ двери, толкнулъ ее, но она была заперта снаружи; я сталъ прислушиваться: по корридору раздавались шаги и тѣ же крики… «Однако, скверно! подумалъ я: пожалуй, и въ самомъ дѣлѣ, сгоришь!..» И я начать стучать въ дверь — сначала, довольно умѣренно, а потомъ, и посильнѣе. У двери послышались шаги.

— Если ты еще станешь стучать, то мы надѣнемъ на тебя кожаную рубашку, — проговорилъ кто-то изъ-за двери густымъ басомъ.

Я сразу понялъ, въ чемъ дѣло, и сильно подосадовалъ на себя за свою опрометчивость: было ясно, что это кричали съумасшедшіе…

— Экіе полоумные идолы! — бранился тотъ же басъ за дверью, выдрыхлись съ вечера-то, — вотъ, теперь и начинаютъ орать.

А по корридору, между тѣмъ, раздавались еще болѣе отчаянныя вопли, призывающіе къ спасенію, словно весь домъ уже охватило пламенемъ…

— Э, чтобъ вамъ околѣть! — ворчалъ тотъ же голосъ: — Вотъ она, жизнь-то каторжная — соснуть не дадутъ, черти этакіе!

Я добрался ощупью опять къ своей постели на полу и легъ; но заснуть уже не могъ, не смотря на все желаніе и усталость.

Многое передумалось и перечувствовалось мною въ ту памятную ночь!.. Припоминались и группировались вмѣстѣ всѣ обстоятельства, по поводу которыхъ мнѣ довелось провести эту первую ночь въ желтомъ домѣ.... И когда спокойно анализирующій умъ сталъ незамѣтно приходить къ сознанію, что люди были, можетъ быть, отчасти правы, заподозрѣвъ во мнѣ безумнаго, — о, тогда, какъ ни мгновенно было это сознаніе, но оно, какъ тяжелый кошемаръ, придавило меня, и напрасно старался я отогнать отъ себя эту мысль — она уже не оставляла меня болѣе!…

Я вспомнилъ, что давно уже не молился… Молча упалъ я на свою постель, припалъ жаркимъ лицомъ къ холодному полу и долго молился. И когда окончилъ молитву, то почувствовалъ, какъ отливаетъ отъ моего сердца вся накипѣвшая злоба, та мучительная, безсильная злоба, съ которой такъ тяжело и горько живется на свѣтѣ!.. и я постигнулъ всю тщету своего зубовнаго скрежета на людей, понялъ весь комизмъ своего печальнаго донъ-кихотства, — и ощутилъ въ своей душѣ новое, дотолѣ еще незнакомое мнѣ чувство: я созналъ, хотя еще и смутно, что долженъ буду примириться въ жизни со многимъ…

Не даромъ для меня прошла та ночь! — и когда въ окнѣ слегка забѣлѣло и дождь пересталъ стучать въ стекла, я, словно надломленный, тихо легъ на холодный полъ и заснулъ на этотъ разъ уже спокойнымъ сномъ…

Мнѣ представился далекій, знакомый, раскольничій городъ, въ то время, когда я выѣзжалъ изъ него… Стояло лѣто и была ночь — степная, жаркая и пахучая ночь… Въ почтовой телѣгѣ, на тройкѣ, я быстро ѣхалъ по немощенымъ улицамъ этого города; луна обдавала его своимъ дерзкимъ, назойливымъ свѣтомъ… кое гдѣ, въ окнахъ, мелькали у образовъ лампады; по улицамъ лишь изрѣдка пробиралась гдѣ нибудь одинокая, запоздалая тѣнь… Вотъ мелькнула площадь, городской соборъ, острогъ — все знакомыя мѣста; а вотъ, и завѣтный, каменный домъ съ колоннами… — Стой ямщикъ, стой! быстро говорю я. И въ домѣ отворился балконъ, показалась стройная, высокая фигура, одѣтая въ бѣломъ, и, вся облитая луннымъ свѣтомъ, долго-долго и пристально смотрѣла на меня… потомъ быстро поднесла къ глазамъ платокъ, вытерла слезы и махнула рукой въ ту сторону, куда лежалъ мнѣ путь!.. Чувство грусти и скорби охватило меня, заныла и затосковала душа моя, — и я еще разъ оглянулся на балконъ: прислонясь къ колоннѣ, она закрыла платкомъ лицо и, тихо рыдая, вздрагивала вся… — Пошелъ, ямщикъ! пошелъ скорѣе!! — и тройка вновь понеслась по мертвому городу… Вотъ, выѣхали за заставу; началось поле, пахнулъ въ лицо свѣжій воздухъ, а вдали виднѣлся темный лѣсъ…

Черезъ пять минутъ мы въѣзжали уже въ дремучій боръ; — угрюмо и непривѣтно кивали мнѣ головами черныя сосны, въ лицо пахнуло сыростью и холодомъ, въ глубинѣ лѣса было темно и жутко… — «Словно моя новая жизнь!» подумалъ я…

— Вставай!! — вдругъ, громко раздалось надъ самымъ моимъ ухомъ. Я проснулся — и протеръ глаза… Переломною, съ шваброй въ рукѣ, стоялъ служитель; на дворѣ уже вполнѣ разсвѣло, но сальный огарокъ тускло еще освѣщалъ мою тюрьму, которую готовились убирать; въ корридорѣ, въ палатахъ и сосѣднихъ камерахъ слышались чистка половъ, стукъ, брань и топотня.

Желтый домъ проснулся…

Глава III. Дни за днями.

Старшій докторъ не нашелъ во мнѣ никакихъ признаковъ умопомѣшательства; но объявилъ, что я нахожусь «въ сильно-экзальтированномъ состояніи, переходящемъ въ ненормальное»; — это былъ тотъ отвѣть, котораго я могъ добиться отъ него. Не знаю, какъ онъ опредѣлилъ мою болѣзнь на языкѣ медицины и что донесъ о ней въ Губернское правленіе и Врачебную управу, — но меня не освободили, и мнѣ предстояло лечиться отъ этого «сильно-экзальтированнаго состоянія…»

Скучно и однообразно потянулись въ моей жизни дни за днями!.. Погода, какъ нарочно, стояла дождливая и холодная: на дворѣ была слякоть и, порою, начиналъ уже порошить снѣжокъ; если же, иногда, случался солнечный теплый день, то мнѣ позволялось, въ сопровожденіи служителя, гулять по больничному двору, превращенному въ садъ, представлявшій въ то время, то-есть въ началѣ октября, самый печальный и скучный видъ. На жительство меня оставили въ той же камерѣ, гдѣ я и ночевалъ; только поприбрали ее немножко: вынесли лишнюю койку, подмыли полъ, надѣли чистое бѣлье на на мою постель и поставили въ комнатѣ зеленый столикъ и табуретку. Ежедневно, въ 7 часовъ утра, дежурный служитель отпиралъ дверь въ мою камеру, выметалъ ее и запиралъ вновь, до визитаціи младшаго лекаря, спеціально завѣдывавшаго обоими отдѣленіями желтаго дома — мужскимъ и женскимъ; онъ, обыкновенно, являлся часовъ въ 9 или 10. Съ съумасшедшими больными онъ не вступалъ ни въ какіе разговоры: онъ ихъ слегка побаивался, а они его не уважали за это; другимъ паціентамъ, припадочнымъ, меланхоликамъ и людямъ уже выздоравливающимъ, онъ прописывалъ что нибудь и пророчилъ скорую выписку; но ему, конечно, мало вѣрили, зная, что освобожденіе изъ желтаго дома зависѣло не отъ него, а отъ цѣлаго ряда перипетій и канцелярскихъ мытарствъ, чрезъ которыя надо было пройти. Вообще, насколько я могъ замѣтить, врачъ этотъ тяготился желтымъ домомъ и занимался больными какъ-то нехотя, безъ всякой любви и старанія, ограничиваясь короткою лишь визитаціей разъ въ день. Онъ былъ еще не старый человѣкъ, но успѣвшій уже, какъ говорится, заматерѣть въ провинціи и пустить корни: жениться, пріобрѣсти родню, связи и большую практику, къ которой, естественно, душа его лежала гораздо болѣе, чѣмъ къ съумасшедшему дому. Ближайшимъ его помощникомъ былъ особый фельдшеръ, спеціально находившійся при съумасшедшихъ, даже имѣвшій квартиру въ одной изъ камеръ, рядомъ съ больными. Это былъ человѣкъ среди ихъ лѣтъ, холостой и предобродушнаго нрава: онъ умѣлъ какъ-то особенно мягко обходиться съ своими паціентами, именно такъ, какъ и слѣдовало обходиться съ людьми, страдающими душевными болѣзнями, и какъ не умѣли обращаться доктора; — и за то, всѣ больные любили этого фельдшера, въ его присутствіи смирялись и слушались его безпрекословно. Старшій докторъ заходилъ къ намъ очень рѣдко; вѣроятно, потому, что его и прочіе-то больные, умные, и то плохо понимали; а ужъ съ съумасшедшими и подавно онъ не столковалъ бы на своемъ странномъ нарѣчіи: этотъ докторъ былъ нѣчто въ родѣ гоголевскаго Христіана Ивановича, и для меня до сихъ поръ осталось загадкою — на какомъ языкѣ онъ объяснялся съ тѣми больными, которые были лишены способности понимать его полурусскую, полу-нѣмецкую рѣчь?…

Въ одинадцать часовъ намъ раздавали хлѣбъ: кто былъ на первой порціи, то-есть, получалъ щи и кашу, тому давали два фунта ржаного, а кто былъ на второй, на супной порціи, или, какъ ее называли больные — на голодной, тому выдавался бѣлый хлѣбъ въ фунта вѣсомъ. Второй порціи больные боялись гораздо болѣе, чѣмъ обливанія холодною водой, даже болѣе, чѣмъ свирѣпаго служителя Ивана, о которомъ я разскажу ниже.

Обыкновенно, на эту порцію «сажали» за наказаніе, если кто-нибудь изъ больныхъ оказывался виновнымъ, напримѣръ, въ намѣреніи бѣжать, въ похищеніи какой-нибудь казенной собственности, и т. п. Довольно интересны были покражи, производимыя больными: они, похищая больничныя вещи, какъ будто мстили этимъ начальству и служителямъ; такъ, напр., въ тотъ день, когда дежурилъ Иванъ, непремѣнно что-нибудь исчезало въ желтомъ домѣ: или пропадала чугунная вьюшка изъ трубы, или мѣдная ручка отъ двери, или кружка, и проч. Отвѣтственность за пропавшую вещь падала, конечно, на того служителя, въ дежурство котораго она исчезала; куда все это пряталось — богъ вѣдаетъ, но только пропажи эти отыскивались очень рѣдко; да ихъ, впрочемъ, и не усиленно искали, потому что, эти продѣлки всегда дѣлались съобща и не ради корысти, — слѣдовательно, рѣчи о доносѣ и быть не могло и больные никогда не выдавали другъ друга. Но за то, если пропадало что-нибудь у больного, то воришку сейчасъ же отыскивали и выдавали товарищи, и такія дѣла, вообще, рѣдко доходили до начальства, — развѣ ужь кто-нибудь слишкомъ проворуется.

Послѣ визитаціи младшаго лекаря, всѣ субъекты желтаго дома должны были, до 12-ти часовъ, гулять по залу для моціона; исключенія дѣлались лишь для слабыхъ больныхъ, да еще для тѣхъ, которые были посажены безвыходно въ камеры, или въ «темную», въ видѣ наказанія. Въ 12 часовъ намъ приносили обѣдъ; больные всегда съ нетерпѣніемъ его ждали, и какъ-то жадно, не по-человѣчески, кидались къ чашкамъ… и было ли это, дѣйствительно, слѣдствіемъ голода, или же процессъ ѣды составлялъ въ ихъ однообразной, чисто-тюремной жизни такое сильное удовольствіе и разнообразіе — не знаю, — но когда они бросились къ общимъ чашкамъ и ѣли, то въ то время уже не походило болѣе на людей… Я говорю это о тѣхъ больныхъ, которые были на самомъ дѣлѣ съумасшедшими.

Послѣ обѣда, всѣ расходились въ палаты и камеры и ложились спать. Потомъ, опять прогулка по залу, вплоть до ужина, до семи часовъ, — послѣ чего уже оканчивался нашъ обыкновенный день; желтый домъ запирался кругомъ и двери его если и отворялись до утра, то только въ крайнихъ случаяхъ — чтобы принять подъ свой негостепріимный кровъ какого-нибудь больного.

Въ этомъ животномъ образѣ жизни — въ ѣдѣ и спаньѣ — проходили у меня дни за днями, и я начиналъ уже замѣчать, что и самъ, порою, съ какимъ-то страннымъ нетерпѣніемъ ожидаю обѣда… и не потому, чтобы у меня былъ большой апетитъ и я бы голодалъ, — но это происходило именно отъ того чувства, которое слагалось подъ вліяніемъ тоски и окружающей скуки, отъ того страннаго чувства, которое мудрено даже и назвать по имени… Кто испыталъ въ своей жизни одиночное заключеніе, тотъ легко пойметъ — о какомъ чувствѣ я говорю и, быть-можетъ, припоминая, согласится, что въ то время, когда онъ въ своей тюрьмѣ смутно начиналъ его ощущать, то у него отъ этого сознанія какъ будто холодѣло въ сердцѣ…

Глава IV. Побѣги и наказанія.

Какъ странны были побѣги изъ желтаго дома, — такъ же странны и оригинальны были наказанія за нихъ. Парадное и черное крыльцо были постоянно заперты, у дверей, почти всегда, находился служитель, а между тѣмъ, побѣги были. Происходили они, впрочемъ, большею частію, лѣтомъ, когда съумасшедшихъ пускали въ маленькій садикъ, особо для нихъ устроенный и обнесенный кругомъ довольно высокою, каменною стѣной. Служителя разсказывали, что если кто-нибудь изъ больныхъ задумывалъ бѣжать, то «съумасшедшіе черти» очень дружно помогали ему въ этомъ предпріятіи и ни за что на свѣтѣ не выдавали товарища, то-есть, не предупреждали служителей о побѣгѣ. Между больными былъ портной — онъ состоялъ въ разрядѣ припадочныхъ больныхъ, — солдатъ какой-то инвалидной команды; онъ почти всегда игралъ главную роль въ этихъ случаяхъ, такъ что безъ его помощи не обходился ни одинъ побѣгъ. Одному дьячку, задумавшему бѣжать, портной этотъ сшилъ, изъ сѣраго больничнаго халата, пиджакъ, изъ бѣлой простыни панталоны, — выкрасилъ все это черною краской, то-есть сажей съ постнымъ масломъ, и, вообще, принарядилъ дьячка такъ ловко, что тотъ, убѣжавъ среди бѣлаго дня, преспокойно прошелъ окрестности желтаго доми и никѣмъ не былъ узнанъ. Самое главное препятствіе для бѣглецовъ заключалось въ томъ, чтобы перелѣзть черезъ стѣну сада; — для этого, нѣсколько человѣкъ старались какъ-нибудь занять служителя, присматривавшаго за гуляющими больными; потомъ, или самый рослый, человѣкъ становился къ стѣнѣ, или же приставляли жердь, если таковую находили — и бѣглецъ переправлялся, такимъ образомъ, черезъ стѣну, добирался до кустовъ, за стѣной, которые шли вплоть до маленькой рѣчонки, Студенца, протекавшей неподалеку, переходилъ въ бродъ рѣчку и скрывался въ лѣса, раскинувшіеся на противоположномъ берегу. Рѣдко случалось, чтобъ эти экскурсіи имѣли успѣхъ: бѣглеца, обыкновенно, черезъ нѣсколько дней ловили и возвращали обратно въ желтый домъ; но иногда были и болѣе удачные побѣги: дьячокъ, о которомъ я упомянулъ, благополучно прошелъ верстъ двѣсти слишкомъ, явился въ то село, гдѣ прежде служилъ и гдѣ имѣлъ жену и дѣтей, и объявилъ имъ, что онъ совсѣмъ выздоровѣлъ и что его освободили; онъ даже потребовалъ отъ священника, чтобъ его допустили къ отправленію церковной службы. Но это-то послѣднее желаніе и выдало его: священникъ отнесся въ консисторію, испрашивая ея разрѣшенія по этому дѣлу, а консисторія дала знать въ городскую больницу, а оттуда сообщили становому приставу, — и бѣднаго дьячка возвратили обратно на жительство въ желтый домъ. Его родные, говорятъ, не мало удивились, когда имъ объявили, что его и не думали освобождать, что онъ самъ бѣжалъ и, попрежнему, болѣнъ. Дьячокъ этотъ содержался еще и при мнѣ: на него только, порою, «находило», — и хотя это случалось не рѣдко, но за то, въ антрактахъ, онъ былъ въ совершенно здоровомъ состояніи; вѣроятно, это-то его мнимое выздоровленіе и обмануло родныхъ. Въ желтомъ домѣ, за этимъ дьячкомъ былъ особенно строгій присмотръ, потому что, онъ не удовлетворился первою попыткой и бѣгалъ еще нѣсколько разъ, хотя и съ меньшимъ успѣхомъ; такъ, напримѣръ, разъ, онъ вдругъ исчезъ неизвѣстно куда и какимъ образомъ; это было при мнѣ, — слѣдовательно, позднею осенью, когда больныхъ и въ садъ уже не выпускали; передъ его побѣгомъ, у одного изъ служителей пропали солдатскій сюртукъ и брюки, и служителя рѣшили, что дьячокъ, переодѣвшись, проскользнулъ какъ-нибудь въ сумерки, черезъ черное крыльцо. Сначала, его долго искали по двору, въ дровахъ, въ саду; потомъ, поиски перешли за ограду желтаго дома: поискали въ кустахъ, въ оврагахъ — не нашли, и дали знать полиціи; полиція поискала баграми въ рѣчкѣ, искала въ лѣсу — и тоже ничего не нашла. Такъ прошло нѣсколько дней. «Чай, дьячокъ нашъ давно дома и блины ѣстъ», говорили больные, повидимому очень довольные его побѣгомъ и тѣмъ, что его не нашли. Но бѣглецъ былъ не дома и блиновъ не ѣлъ, а сидѣлъ на пищѣ святаго Антонія. Въ мужскомъ отдѣленіи съумасшедшаго дома была одна комната, въ родѣ запаснаго цейхгауза, рѣдко запираемая; въ ней были навалены цѣлыя горы новыхъ тюфяковъ, одѣялъ и подушекъ, которые, обыкновенно, постилались въ то время, когда въ нашу больницу ожидали какое нибудь высшее начальственное лицо; въ этой-то самой комнатѣ, зарывшись въ тюфяки, и проживалъ нашъ дьячокъ. Богъ знаетъ, сколько времени прожилъ бы онъ такимъ образомъ, если бы не голодъ, который его выдалъ; — служители стали замѣчать, что изъ шкафа той комнаты, гдѣ обѣдали съумасшедшіе, кто-то, ночью, воруетъ корки и объѣдки чернаго хлѣба, собираемаго ими, въ видѣ экономіи, на сухари; чтобъ отыскать виноватаго, хитроумный служитель Иванъ употребилъ въ дѣло ту же мѣру, которая нѣкогда обличила языческихъ жрецовъ: онъ, въ свое дежурство, усыпалъ пескомъ полъ въ корридорѣ и столовой комнатѣ, чтобъ узнать — изъ какой именно палаты, или камеры ходитъ воришка; утромъ, слѣды на пескѣ привели его, къ крайнему удивленію, въ ту палату, гдѣ никто не спалъ, гдѣ лежали однѣ вещи… Онъ позвалъ служителей, разобралъ съ ихъ помощью груды тюфяковъ и на днѣ ихъ открылъ бѣглеца, уже гладко выстриженнаго и въ военномъ платьѣ, притаившагося въ уголку…