Дело 1872 (ДО)

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА ВЪ ИТАЛІИ.

I.

Періодъ независимости. — «Oculus pastoralis». — Св. Фома Аквинскій, — Данте, Колонна, — Петрарка и классическая школа. — Джино Капони. — Саванаролла.

Нигдѣ въ христіанскомъ мірѣ мы не встрѣчаемъ такого развитія политической жизни, какое намъ представляетъ Италія со времени своего появленія на поприщѣ средневѣковой исторіи и до своего подпаденія подъ власть общеевропейской государственности. Въ этомъ отношеніи она оставляетъ позади себя даже классическія республики древности, возлагавшія на многочисленныхъ рабовъ будничныя житейскія заботы, чтобы не отрывать своихъ гражданъ отъ политической дѣятельности. По крайней мѣрѣ, здѣсь, въ муниципально-федеративной Италіи, мы встрѣчаемъ такое многообразіе и обиліе элементовъ политическаго развитія, которое, кажется, нигдѣ не повторялось въ исторіи. Папство и имперія, — федерація и централизація, — республика и монархія, — полноправіе коммунъ и своеволіе синьоровъ, — всѣ формы народоправства, начиная отъ флорентійской демагогіи и кончай тяжеловѣснымъ олигархическимъ деспотизмомъ Венеціи, — всѣ виды государственности и гражданственности, когда-либо извѣданные въ исторіи романо-германскихъ народовъ, сталкиваются въ Италіи одновременно на пространствѣ нѣсколькихъ квадратныхъ миль, иногда въ стѣнахъ одного и того-же города; — стремятся искоренить, вытѣснить другъ друга, въ свирѣпой борьбѣ за свое существованіе, не стѣсняясь въ выборѣ средствъ, могущихъ доставить имъ хотя-бы временную и мѣстную побѣду надъ противникомъ.

Тѣ-же самые элементы политическаго существованія играютъ роль въ исторіи и другихъ европейскихъ народовъ. Но тамъ тотъ или другой изъ нихъ подчиняетъ себѣ остальные и властвуетъ болѣе или менѣе безраздѣльно втеченіи цѣлыхъ вѣковъ, въ силу одного того факта, что онъ могъ подчинить себѣ всѣ остальные, которые — при тогдашнемъ младенчествѣ мысли и ея робкомъ смиреніи передъ космическими явленіями — и не требуетъ отъ него никакихъ иныхъ объясненій его владычества. Въ Италіи эти элементы существуютъ и развиваются совмѣстно, паралельно; являются поочередно здѣсь побѣдителями, — тамъ побѣжденными. А если какому-нибудь изъ нихъ и удастся порой восторжествовать болѣе рѣшительнымъ образомъ надъ остальными, то и это не создаетъ устойчиваго политическаго положенія, потому что противники, — побѣжденные, но не уничтоженные, — тѣмъ внимательнѣе слѣдятъ за минутой, удобной для того, чтобы склонить на свою сторону безапелляціонное право силы.

Короче говоря, въ то время, какъ для всей остальной Европы условія относительно устойчиваго политическаго строя вытекаютъ естественнымъ путемъ изъ права силы, йенуждающагося ни въ какомъ признаніи, кромѣ фактическаго, — Италія вынуждена создавать для себя эти условія силою собственнаго разума. Такимъ образомъ совершенно объясняется то раннее напряженіе политической мысли, которое создаетъ въ Италіи цѣлую своеобразную политическую литературу уже въ тѣ отдаленныя времена, когда мысль всего остального историческаго міра не смѣетъ еще затрогивать политическихъ явленій; когда даже относительно простѣйшихъ культурныхъ явленій она довольствуется одними мистическими представленіями.

Для самаго посредственнаго мыслителя нашего времени было-бы совершенію ясно, что причины тогдашняго бѣдственнаго положенія Италіи слѣдовало искать въ тѣхъ элементарныхъ условіяхъ, этнографическихъ, климатическихъ, историческихъ и т. д., изъ которыхъ слагается общественный, а за. тѣмъ и политическій бытъ народовъ. Современный мыслитель легко могъ-бы понять, что съ тѣхъ поръ, какъ нѣтъ внѣшней силы, которая могла-бы сгрупировать разнохарактерные элементы итальянской народности вокругъ одного какого-нибудь знамени и заставить хотя-бы нѣкоторые изъ нихъ отказаться отъ своей обособленности и своихъ притязаній, — то остается только одинъ исходъ: а именно: разрѣшить и примирить всѣ эти разнорѣчивыя притязанія въ широкомъ синтезѣ, найдти такую формулу соціальнаго устройства., которая позволяла-бы счастливымъ гражданамъ торговыхъ и промышленныхъ городовъ развиваться во всю ширь, преслѣдовать свои идеалы утонченной цивилизаціи, неложась въ то-же время всею своею тяжестью на полудикихъ жителей деревень, какъ голодные звѣри, рыскавшихъ, вокругъ стѣнъ этихъ «мраморныхъ и шелковыхъ» городовъ, — которая позволяла бы итальянскимъ феодаламъ прослѣдовать свои геральдическіе идеалы, незабирая силою у богатыхъ промышленниковъ и купцовъ тѣ деньги, безъ которыхъ и Санчо-Панса очень хорошо понималъ, что благородный рыцарь не можетъ разгуливать по бѣлусвѣту… и т. д. Мы не станемъ перечислять всѣ тѣ вопіющіе контрасты, которые должны-бы были быть примирены и разрѣшены для того, чтобы политическая жизнь Италіи того времени могла войдти въ колею мирнаго развитія; трудно предположить, чтобы одна изъ самыхъ сложныхъ и трудныхъ задачъ общественной пауки — наилучшая форма взаимныхъ человѣческихъ отношеній, задача, передъ которой останавливается въ недоумѣніи современный геній человѣка, въ ту варварскую эпоху могла такъ или иначе сформироваться, — предположить это — значило-бы допустить, что соціологія, труднѣйшая и сложнѣйшая изъ всѣхъ наукъ, могла возникнуть наперекоръ всѣмъ законамъ историческаго развитія, внезапно, какъ Минерва, выйдти во всеоружіи изъ головы какого-нибудь олимпійца.

Политическая литература въ Италіи возникаетъ не изъ любознательности кабинетнаго дѣятеля, отдѣленнаго отъ дрязгъ и треволненій житейскихъ каменною стѣною монастыря. Она уже въ первой четверти XIII-го столѣтія является здѣсь, какъ продуктъ настоятельной необходимости дня, а потому при самомъ своемъ появленіи носитъ уже чисто-эмпирическій характеръ, котораго она и не утрачиваетъ до самаго позднѣйшаго времени. Итальянское ученіе о государственности — «Ragione di Stato», — надъ которымъ изощряли свои умы втеченіи пяти вѣковъ слишкомъ четыреста разнообразнѣйшихъ писателей, но всѣ періоды своего развитія есть тотъ самый безнравственный, но трезвый макіавелизмъ, т. е. политическій эмпиризмъ, который, съ легкой руки кардинала Казы, и до сихъ поръ еще предаютъ позору теологи и метафизики всего спѣта, что однакожъ вовсе не помѣшало ему разыграть свою, весьма важную роль, не относительно политическихъ судебъ своей родины, а относительно развитія общественной науки вообще, о которой всего меньше помышляли авторы этихъ многочисленныхъ трактатовъ «de principis regiinini» или "de republican и т. п. странныхъ рецептовъ политическаго благоденствія, которое точно также не давалось Италіи, какъ не давался философскій камень или жизненный элексиръ алхимикамъ, создавшимъ фундаментъ нынѣшняго естествознанія въ своей гоньбѣ за химерою…

Классическій міръ мало завѣщалъ своимъ преемникамъ по части политической литературы. Платовъ и Аристотель, Титъ Ливій и Тацитъ впослѣдствіи будутъ играть немаловажную роль въ твореніяхъ итальянскихъ публицистовъ, развившихъ на этихъ образцахъ не только слогъ своихъ трактатовъ, но и самые пріемы своего политическаго мышленія. Но начинаетъ итальянская публицистика не съ схоластическихъ коментаріевъ на классическіе образцы. Стимуломъ, побуждающимъ къ творчеству итальянскую мысль на политическомъ поприщѣ, является весьма естественный консерватизмъ въ человѣкѣ, живущемъ среди калейдоскопа политическихъ событій, причемъ каждая перемѣна декорацій если не сноситъ съ лица земли цѣлые города, то оставляетъ ихъ "какъ-бы разрушенными землетрясеніемъ по выраженію современника. Вопросъ въ каждую данную минуту заключается въ томъ, чтобы изъ имѣющихся подъ рукою элементовъ, создать силу, способную положить предѣлъ междоусобіямъ и анархіи.

Древнѣйшій памятникъ итальянской политической литературы относится къ 1222 г. Это анонимная брошюра, подъ заглавіемъ «Oculus Pastoralis» (Пастырское око), родъ руководства для выборныхъ судей или подеста: — единственная политическая власть, которую, по взаимному соглашенію, рѣшаются выносить итальянскія общины. Судьи эти избираются общинами ежегодно. Ихъ обязанность — рѣшать распри городовъ; орудіе ихъ власти — доводы краснорѣчія. Изъ этихъ-то куколъ, облеченныхъ правомъ говорить рѣчи, если ихъ пожелаютъ слушать, — а иногда и повѣсить кичливаго гражданина, если найдутся исполнители для приговора, авторъ « Пастырскаго ока» замышляетъ создать диктатуру, способную обуздать своеволіе ненавистныхъ ему общинъ; — родъ «бродячихъ королей», ежегодно смѣняемыхъ и почерпающихъ свою власть единственно въ искуствѣ лицемѣрія, въ умѣньи обманывать народныя собранія. Анонимный авторъ самъ понимаетъ трудность подобной задачи; а потому, въ видахъ облегченія исполненія своей программы, онъ даетъ уже готовые образцы рѣчей, которыя должны быть произносимы въ разныхъ случаяхъ; онъ почти подсказываетъ своему герою жесты и игру физіономіи, которые, по его мнѣнію, должны производить особенно потрясающій эфектъ. — Какъ ни мелоченъ кажется намъ этотъ первый лепетъ зарождающагося макіавелизма, какъ ни смѣшно его наивное вѣроломство, напоминающее лукавство дикаря или ребенка, — его программа реторическаго деспотизма все-таки не можетъ быть названа мечтательною. Совершенно напротивъ, «Пастырское око» даетъ намъ нѣкоторое понятіе о тѣхъ путяхъ, посредствомъ которыхъ судьи и подеста съумѣли дѣйствительно наложить нѣкоторое ярмо на страну, такъ-что итальянскій республиканизмъ и федерализмъ вынужденъ былъ искать защиты у папы и императора, или, точнѣе говоря, въ постоянномъ колебаніи между этими двумя представителями двойственной власти. Въ половинѣ того-же XIII столѣтія вспыхиваетъ гвельфо-гибелинская война со всѣми своими ужасами. Само собою разумѣется, что скромная диктатура подеста со всѣми своими искуственными препаратами была скоро снесена съ лица земли, какъ соломенка передъ этою страшною бурею, гдѣ два міровые дѣятели — демократическій деспотизмъ католической церкви и іерархическій деспотизмъ имперіи съ чудовищною силою стремятся ко взаимному истребленію, на итальянскихъ поляхъ рѣшаютъ споръ о всесвѣтномъ своемъ владычествѣ. — Горизонтъ политической литературы Италіи при этомъ значительно расширяется. Вмѣсто скромнаго анонима «Oculus Pastщralis», пытающагося положитъ предѣлъ анархическому развитію народной жизни посредствомъ своего хитросплетеннаго китайскаго церемоніала, выступаютъ крупные міровые дѣятели: св. Фона Аквинскій со стороны гвельфовъ, со стороны гибелиновъ — пресловутый авторъ «Божественной комедіи».

Новую эру итальянской политической литературы открываетъ трактатъ св. Фомы «de Regimine principum», котораго двѣ послѣднія книги написаны его ученикомъ Птоломеемъ Лукскимъ (1240 г.). Легко убѣдиться, что стимулъ, побуждающій къ политическому творчеству аквинскаго епископа, остается тотъ-же, что и у анонима «Oculus Pastoralis», т. е. стремленіе обуздать анархію общинъ, искуственнымъ путемъ создать сильную власть, которая положила-бы предѣлъ итальянской неурядицѣ. Только на этотъ разъ подъ рукою у итальянскаго консерватизма оказываются болѣе пригодные матерьялы для этой цѣли, и ему нѣтъ уже надобности теряться въ мелочахъ и хитросплетеніяхъ. Какъ и всѣ публицисты этого республиканскаго періода итальянской исторіи, св. Фома «совѣтуетъ обратиться къ монархіи, потому что она не допускаетъ смутъ и неурядицъ. Конечно, скипетръ можетъ попасть въ руки тирана, но это неизбѣжное зло всѣхъ правительствъ, По крайней мѣрѣ, сила, даже грубая, даетъ внутренній міръ — необходимое условіе жизни». Unum рогго est necessarium — таковъ, начиная съ св. Фомы Аквинскаго, девизъ всей итальянской политической литературы. Гвельфы и гибелины, — свѣтскіе и духовные, паписты, имперіалисты и роялисты, отчасти даже классики съ Петраркою — только повторяютъ то, что говорить аквинскій епископъ о необходимости всесвѣтной монархіи. Сильный своимъ классическимъ образованіемъ, вдохновляемый непримиримою ненавистью къ республиканской дѣйствительности, св. Фома поднимается дѣйствительно на такую высоту краснорѣчія, отвлеченія и обобщенія, которая заставила прозвать его христіанскимъ Аристотелемъ. Для него «республики, собственно говоря, даже и не существуютъ; это исключенія, рѣдкіе оазисы, затерянные въ пустынѣ исторіи; переходныя формы, иногда даруемыя божіею милостью нѣкоторымъ нарочито боголюбивымъ народамъ». — Замѣчательна схоластическая ловкость, съ которою онъ устраняетъ примѣръ римской республики, очевидно, неподтверждающій его основное положеніе о проклятіи, тяготѣющемъ пядъ республиканскимъ началомъ въ исторіи. Онъ старается показать, что республиканизмъ Рима какъ-бы только номинальный, что Римъ и въ республиканскія времена играетъ роль монархіи, получившей свыше призваніе соединить всѣ народы подъ одною верховною властью. Какъ только эта задача покончена побѣдоносными войсками республики, монархія тотчасъ-же вступаетъ въ свои законныя права и вскорѣ спаситель, котораго св. Фома уподобляетъ афинскому Кодру, открываетъ для нея новую эру. Съ этихъ поръ, по мнѣнію автора «de Regimine», весь дальнѣйшій прогрессъ человѣчества и христіанства сводится къ вопросу объ учрежденіи всемірной духовной монархіи, которая изъ Рима должна охватить собою весь цивилизованный міръ.

Судя по тому единодушію, съ которымъ политическіе писатели Италіи всѣхъ школъ и сектъ повторяютъ и варьируютъ на всѣ возможные лады любимую тему св. Фомы — о неоцѣненныхъ преимуществахъ монархіи надъ республикою, можно смѣло сказать что вольность федеративныхъ итальянскихъ общинъ не дожила-бы до XVI-го столѣтія, если-бы политическая жизнь страны дѣйствительно сообразовалась съ одними только выводами и измышленіями, до которыхъ додумываются лучшіе люди своего времени. Эта муниципально-федеративная вольность Италіи втеченіи почти четырехъ вѣковъ находится въ постоянной борьбѣ съ осаждающею ее силою политическаго единства и стремленія городовъ воздвигнуть на ея развалинахъ центральную власть. Въ самомъ дѣлѣ, недостаточно еще прійдти къ сознанію, что «Unum porro est necessarinm» для того, чтобы и въ самомъ дѣлѣ установить монархическій покой и благочиніе на мѣстѣ мятежной анархіи коммунъ. По меньшей мѣрѣ, надо еще условиться и на счетъ того, какою должна быть эта желанная монархія; а на этотъ счетъ политическая литература Италіи является столь-же противурѣчивою и разнохарактерною, какъ и самая итальянская жизнь. Св. Фома, вѣрный своему церковному сану, стремится къ теократическому господству. Его монархъ долженъ быть вовсе чуждъ страстей и треволненій земныхъ, не знать ни славы, ни богатствъ, ни честолюбія; онъ долженъ быть больше, чѣмъ намѣстникомъ — воплощеніемъ Бога на землѣ. Гвельфскій епископъ создаетъ не политическую теорію, а цѣлый религіозно-демократическій культъ, который, говоритъ онъ, уже властвовалъ надъ народами въ лицѣ Константина, властвовалъ надъ царями въ лицѣ Льва III-го, поставившаго Карла Великаго своимъ намѣстникомъ; въ лицѣ Іоанна XII-го, уничтожившаго наслѣдственность императорской власти. Остается сдѣлать еще одинъ шагъ: — уничтожить и избирательную имперію; тогда глава католической церкви станетъ дѣйствительнымъ воплощеніемъ земного Бога, котораго власть нигдѣ не встрѣтитъ предѣла…

На первый взглядъ легко можетъ показаться, что трактатъ св. Фомы Аквинскаго — плодъ фанатическаго увлеченія гораздо болѣе, чѣмъ политическаго расчета — представляетъ вопіющую противуположность тому политическому эмпиризму, котораго наивный образчикъ мы видѣли въ «Oculus Pastoralis». Можетъ показаться, что епископъ паритъ на такой высотѣ метафизическихъ абстракцій, куда нѣтъ доступа политической интригѣ; можетъ показаться, что поглощенный своею утопіею всемірнаго теократическаго царства, онъ забылъ анархію итальянскихъ общинъ, и если ненавидитъ кого-нибудь, то гораздо болѣе гибелинскаго императора, чѣмъ эту анархію, о которой онъ даже и не упоминаетъ. Можетъ показаться, короче говоря, что «de Regimine Principum» заключаетъ въ себѣ схоластическій сводъ мистической доктрины, а не политическую программу. Но все это можетъ казаться только до тѣхъ поръ, пока мы будемъ разсматривать этотъ трактатъ безъ его соотношенія къ обстоятельствамъ времени и мѣста. Въ сущности-же никогда еще католическая церковь и римскій ея глава не находили себѣ такого ловкаго политическаго слуги, какъ этотъ литературный вождь партіи гвельфовъ. Сдѣлать священную хоругвь знаменемъ своей партіи; обратить на войну противъ имперіи весь жаръ крестоносцевъ, указавъ имъ такъ-сказать новую Палестину у себя дома, — обратить всю многочисленную рать монаховъ всевозможныхъ орденовъ въ служителей новой демократической религіи земного искупленія; создать изъ главы католической церкви вождя всесвѣтной монархіи человѣческаго рода, передъ верховною властью котораго должны порваться всѣ окопы и преграды феодализма — это значило повторить великій переворотъ, уничтожившій языческую цивилизацію; но на этотъ разъ повторить его въ смыслѣ Евангелія, безъ всякой примѣси того іерархическаго военнаго начала, которое освобожденнаго римскаго раба обращало въ средневѣковаго крѣпостного вилана.

И дѣйствительно, ничто не можетъ сравниться съ тѣмъ одушевленіемъ, съ которымъ гвельфы въ Италіи распространяются по селамъ и городамъ, объявляя истребительную войну всему, что носитъ сколько-нибудь феодально-имперскій характеръ. Объ итальянскомъ федерализмѣ никто и не думаетъ. Но что такое этотъ федерализмъ, какъ не историческій компромисъ между монархическою демократіею гвельфовъ и противуположными ей стремленіями? Фактически республиканская вольность Италіи только и могла существовать до тѣхъ поръ, пока длилась вражда папства и имперіи. Обобщеніе гвельфскихъ началъ, упраздненіе имперіи, пропагандируемое св. Фомою, грозило всего вѣрнѣе и всего ближе гибелью республиканской федераціи. По счастію для нея, враждебный гибелинскій лагерь встаетъ во весь ростъ, напрягаетъ всѣ свои силы, чтобы не оставить и въ области политической теоріи торжества за противникомъ. Гибелинскій трактатъ «de Monarhia» (1311 г.) и въ значительной степени самая « Божественная Комедія» Данте Алигьери, изгнаннаго изъ гвельфской Флоренціи, является какъ-бы противуядіемъ пропаганды св. Фомы.

«Увлекаемый по образцу своихъ предшественниковъ идеею монархіи, — потому-что демонъ революціи не знаетъ еще на итальянской почвѣ иной формы, — Данте въ свою очередь только и говоритъ что о подавленіи мятежей, о прекращеніи междоусобій, о соединеніи всѣхъ народовъ подъ одною верховною властью. Можно подумать, что читаешь самого сн. Фолу, но только въ заключеніи, въ выборѣ вождя для объединяемаго человѣчества, онъ поворачивается спиною къ папѣ и провозглашаетъ свѣтское верховенство императора. По мнѣнію Данте вовсе не церковь зарождается вмѣстѣ съ міромъ, имѣя своимъ предназначеніемъ поглотить его въ себѣ, а имперія, имѣвшая своими предвозвѣстниками въ древности четыре великія монархіи: ассирійскую, индійскую, греческую и римскую».

Очевидно полемизируя противъ св. Фомы Аквинскаго, Данте усвоиваетъ въ своемъ трактатѣ даже самые пріемы противника и съ чистоаристотелевскою обстоятельностью развиваетъ свою гибелинскую философію исторіи, идущую въ разрѣзъ съ эмпирическими взглядами его противника. Идеаломъ гибелинской утопіи является Юлій Цезарь, впервью осуществившій идею всествѣтной имперіи, которую Данте противупоставляетъ гвельфскому идеалу всесвѣтной демократической теократіи. — Вѣроятно, вслѣдствіе этого, почти вынужденнаго, своего схоластицизма монархическій трактатъ Данте никогда не пользовался ни тою славою, ни тѣмъ значеніемъ, которыя остались за его «Божественною Комедіею», посвященною отъ начала до конца пропагандѣ тѣхъ-же гибелинскихъ идей, которымъ она сослужила неоцѣненную службу, даже своими чисто-художественными заслугами.

«Богъ Данте говоритъ Феррари — этотъ полу-языческій верховный судья, карающій грѣшниковъ своими громами, очищающій нерѣшительныхъ въ огненной купели чистилища и награждающій добродѣтельныхъ свѣтло-заоблачнымъ блаженствомъ — это идолъ римскихъ цезарей и германскихъ императоровъ; идолъ гибелинскихъ фурій, вдохновляющій къ междоусобной войнѣ, въ которой мечъ его правовѣрныхъ сектантовъ не пощадитъ сѣятелей и защитниковъ гвельфской демагогіи. Нельзя не подивиться роскоши воображенія, съ которою флорентійскій изгнанникъ такъ искусно разнообразитъ адскія картины мученій, уготованныхъ имъ для своихъ политическихъ враговъ! Какіе страшные приговоры изрекаетъ онъ надъ папами, королями и городами, какъ Пиза, Генуя, Флоренція, заслужившими его проклятіе своею холодностью къ гибелинскому дѣлу или своею преданностью дѣлу враговъ; Его поэма покажется намъ горячешнымъ бредомъ неизлечимаго больного, если мы забудемъ, что она есть ничто иное, какъ картинное выраженіе стремленій юрисконсультовъ, философовъ, еретиковъ и ученыхъ XIII и XIV-го столѣтія, которые всѣ взываютъ къ Цезарю, какъ единственному оплоту законности противъ всепоглощающаго произвола демократической теократіи, — единственному защитнику свободной мысли противъ инквизиціи церкви, опирающейся на невѣжественность массъ. Затоптанные въ грязь сволочью гвельфскихъ городовъ, окруженные толпою шпіонствующихъ монаховъ, обвиняемые въ преступленіяхъ, въ колдовствѣ и бунтовщичествѣ, передовые люди всей Италіи горько оплакивали пораженіе Гогенштауфеновъ, бездѣйствіе Габсбурговъ, жалкое безсиліе Люксембургскаго дома, униженіе императора, котораго Италія-же заставила подчиниться папской инвеститурѣ, чтобы сдѣлать его своимъ орудіемъ».

Такимъ образомъ, политическая литература Италіи, — а въ ней другой литературы нѣтъ, ибо, въ силу пословицы, "что. у кого болитъ, тотъ о томъ и говоритъ, " — всякая мысль здѣсь фатально направляется на политическое поприще; уже въ этомъ раннемъ періодѣ, который можно назвать періодомъ утопистовъ, она живетъ тѣмъ не менѣе насущными интересами, знакомитъ, насъ съ. дѣятельными элементами исторической жизни страны лучше, чѣмъ самая фактическая исторія того времени. Въ самомъ дѣлѣ, фактическая исторія даетъ палъ однѣ только равнодѣйствующія противуположно-направленныхъ силъ, тогда-какъ политическая литература представляетъ самыя эти силы во всей полнотѣ и односторонности ихъ развитія. Ничтожнымъ и блѣднымъ покажется намъ то относительное величіе, котораго достигаетъ папство съ Бонифаціемъ VIII, этою каррикатурою Гильдебранда, въ особенности-же, если мы сравнимъ его съ тѣмъ идеаломъ всесвѣтной демократической теократіи, которымъ св. Фома вдохновляетъ итальянскихъ гвельфовъ. Но не надо забывать, что едва только гвельфская доктрина становится дѣятельною силою, выводящею католическую церковь изъ того политическаго ничтожества, въ которомъ она обрѣталась въ половикѣ XVI-го вѣка, когда ея глава блуждалъ безъ крова и пріюта между Римомъ и Витербо, изгоняемый изъ стѣнъ священнаго города своими баронами, — противъ нея, т. е. противъ гвельфской доктрины тотчасъ-же выступаетъ новое политическое ученіе Данте: — протестъ интеллигенціи, успѣвшей уже народиться и окрѣпнуть подъ сѣнью феодальнаго захватай вытекшихъ изъ него привиллегій. Въ результатѣ гвельфскій идеалъ всемірнаго безразличія и равенства въ рясѣ невѣжественнаго босоногаго монаха разбивается о рыцарскія латы гибеллипскаго поэта и мыслителя, и Италія остается все при той-же невозможности осуществить обоюдно признаваемую необходимость положить предѣлъ федеративной вольницѣ учрежденіемъ единой верховной власти по гвельфскому или гибелинскому образцу.

Мы не вправѣ умолчать о римлянинѣ Эджидіо Колонна, современникѣ Данте и автора весьма знаменитаго въ свое время гвельфскаго трактата тоже «de Rcgimine Principum и „quo mod'“ sit regenda civitas aut regnum tempore belli» («какимъ образомъ долженъ управляться въ военное время городъ или царство). Принимая исходную точку зрѣнія Фомы Аквипскиго, онъ однакожъ вноситъ новый элементъ въ систематическую доктрину публицистовъ, ратовавшихъ противъ итальянской свободы. Равно отклоняя верховенство и лапы, и императора, какъ избирательныхъ представителей власти, Колонна полагаетъ, что только учрежденіе наслѣдственнаго королевства можетъ спасти Италію отъ смутъ и междоусобій. Скучный схоластъ по методу и изложенію, путающійся въ мелочахъ и подробностяхъ до того, что онъ даже заранѣе пытается установить особый ритуалъ — различный для зимы и для лѣта — супружескихъ сношеній будущаго короля съ королевою, Колонна заслуживаетъ особеннаго вниманія потому, что онъ первый, межъ итальянскими публицистами, пытается установить политическое равновѣсіе и внутреннее благоденствіе страны на добродѣтели правителя, признавая въ то-же время наслѣдственную передачу власти.

Вслѣдъ за школою утопистовъ (хотя названіе это только въ очень относительномъ своемъ значеніи можетъ быть примѣнено къ выше перечисленнымъ публицистамъ), или лучше говоря унитчріевъ, выступаетъ школа классическая, имѣющая наиболѣе именитымъ своимъ представителемъ поэта Петрарку, пѣвца любви и Лауры де-Садъ, который наполняетъ собою всю политическую литературу періода герцоговъ и синьоровъ. Бартоло, единственный современный ему публицистъ, только облекаетъ въ юридическія формулы его не всегда ясныя и опредѣленныя политическія измышленія.

Этотъ недостатокъ опредѣленности не безъ основанія ставятъ въ укоръ Петраркѣ, не только въ его сонетахъ, но и въ самыхъ его политическихъ трактатахъ, которыхъ онъ оставилъ три: „De republie“ optime adgiinistrandk», — «de officio et virtutibus impcratoris» и «de libertate capcscenda», не считая его трактатовъ «Contra galhim» и « Epistel ae sine titulo». Вслѣдствіе этой отличительной его черты нѣкоторые весьма дочтенные критики, какъ, напр., Цезарь Бальбо въ своей «Исторіи», отрицаютъ всякое политическое значеніе Петрарки и низводятъ его чуть не на степень средневѣковаго Всеволода Крестовскаго. Даже Феррари, въ своей превосходной «Histoire de la raison d’Etat», на основаніи которой собственно и составленъ этотъ этюдъ, говорить нижеслѣдующее:

«Прочитавъ и перечитавъ нѣсколько разъ пѣвца Лауры, воздавъ ему должную дань почтенія, удивленія, заучивъ его наизусть и проанализировавъ всѣ его неисчислимыя красоты, все-таки пожалѣешь о Колоннѣ, о см. Фомѣ, даже о самыхъ посредственныхъ писателяхъ XIII-го вѣка… Тѣ, по крайней мѣрѣ, грѣшили излишествомъ опредѣленій, подраздѣленій, объясненій. Петрарка-же на каждомъ шагу доводитъ насъ до отчаянія. Его многорѣчіе затмѣваетъ все. Въ своемъ энтузіазмѣ онъ высказываетъ рядомъ самыя противурѣчивыя положенія; его преклоненіе передъ греко-латинскою древностью повергаетъ его въ празднословіе, чуть-что не въ безуміе. Тутъ нелегко разобрать, кто другъ, кто не другъ. Самое отсутствіе педантизма въ немъ сбиваетъ съ толку; онъ никогда не поучаетъ ex cathedra; никогда не излагаетъ теоріи ex professe»… «Да я чему можетъ научить насъ этотъ недальновидный добрякъ, который равно друженъ съ гвельфами и съ гибелипами, съ тираннами, синьорами, вождями всѣхъ партій»? — Многому, — какъ самъ-же Феррари отвѣчаетъ на свой вопросъ. Прежде всего тому, что каждый итальянскій публицистъ есть продуктъ политическаго положенія своего времени, вдохновляющійся насущными нуждами дня.

Но и итальянская жизнь перестаетъ уже быть гвельфскою или гибелинскою. Прошло время утопистическихъ стремленій къ объединенію міра подъ теократическою или феодально-монархическою властью. Наступаетъ время синьорій или тираній съ одной стороны, время Висконти, Скала, д’Эсте, не то феодаловъ, не то удальцевъ по классическому образцу древнихъ пизистратиловъ съ своеобразнымъ оттѣнкомъ, благодаря которому Италія двухъ послѣдующихъ вѣковъ (XV-го и XVI-го) заняла на всегда почетное мѣсто въ исторіи развитія человѣческаго рода. Съ другой стороны это было время гражданской доблести, не безъ классическаго и не безъ своеобразнаго оттѣнка.

Петрарка въ своемъ поэтическомъ вдохновеніи преклоняется передъ каждымъ изъ такихъ удальцовъ, повидимому, даже и незамѣчая тѣхъ продѣлокъ сомнительной честности, которымъ каждый изъ нихъ обязанъ своею властью. Съ неменьшимъ восторгомъ онъ воспѣваетъ также и цивичеекія доблести городовъ, отстаивающихъ свою республиканскую вольность. На первый взглядъ онъ легко можетъ показаться легкомысленною бабочкою, кидающеюся на все, что блеститъ, и мы затрудняемся, чѣмъ объяснить ту, почти безпримѣрную популярность, которою онъ пользуется у современниковъ. Одна отрицательная сторона его дѣятельности, т. е. его язвительныя выходки противъ папъ въ Авиньонѣ и противъ имперіи, въ особѣ Людовика Баварскаго, — еще не даютъ ключа къ этому объясненію. Одно негодованіе, которымъ онъ пылаетъ противъ гвельфско-гибелинскаго прошедшаго своей родины, не могло его сдѣлать столь любезнымъ для всѣхъ безъ изъятія политическихъ партій своего времени.

Дѣло въ томъ, что Петрарка первый разгадалъ и указалъ ту роль, которую Италія, въ лучшую пору своего развитія, играетъ въ исторіи цивилизаціи романо-германскаго міра. Первовѣстникъ возрожденія классической цивилизаціи, которая поражаетъ и прельщаетъ его всѣмъ тѣмъ, что было въ ней истинно-великаго сравнительно съ варварствомъ среднихъ вѣковъ, онъ однакожъ не становится ни древнимъ грекомъ, ни римляниномъ, не уходитъ въ археологію, не отворачивается отъ настоящаго. Онъ хочетъ, чтобы это настоящее всосало въ себя все, что есть облагораживающаго и освобождающаго въ классическихъ образцахъ. Онъ долженъ быть названъ гибелиномъ и ближайшимъ преемникомъ Данте въ той мѣрѣ, въ какой онъ всѣми силами своего художественнаго генія возмущается противъ невѣжественной, теократической демократіи папистовъ; но онъ вмѣстѣ съ тѣмъ и чистѣйшій гвельфъ, или, по крайней мѣрѣ, не меньше «чернаго» (т. е. яростнаго) гвельфа ненавидитъ всѣ слѣды феодальнаго безправія и насилія, которое онъ — или ближайшій его пособникъ Бартоло — сопоставляетъ съ законченными формулами и стройнымъ порядкомъ вновь открытой римской юриспруденціи. Классическій міръ великъ и обиленъ формами права, которыя вполнѣ заслуживали быть пересаженными на новую почву. Въ этомъ пересаживаніи Петрарка видитъ историческое призваніе Италіи, а потому и призываетъ къ нему всѣ безъ изъятія элементы итальянскаго политическаго строя. Папство, имперія, республики, синьоріи — всѣ найдутъ себѣ мѣсто на этомъ пиру; всѣ найдутъ себѣ дѣло въ разрѣшеніи широкой національной задачи, которую ставитъ для Италіи пѣвецъ Лауры. Но, разумѣется, папство не должно оставаться тѣмъ «наихудшимъ изъ правительствъ, которымъ оно является въ дѣйствительности; имперія должна перестать быть своего рода генеральнымъ штабомъ шаекъ завоевателей; республики, синьоріи: все должно переродиться».

Втеченіи полутора столѣтія политическая литература Италіи остается въ томъ направленіи, которое указалъ ей Петрарка. «Кондотьеры смѣнили синьоровъ; республики развились и усовершенствовались цѣлымъ рядомъ революцій; династіи усовершенствовались тоже цѣлымъ рядомъ убійствъ; но и къ концу XV вѣка идеи миролюбиваго Каицоньери не утратили своего народнаго блеска». Платина, Понта по, Караффи, Патрицци только развиваютъ его ученіе, представляя лишь небольшія и чистослучайныя отклоненія отъ образца. Основныя черты этой школы, названной классическою, остаются неизмѣнными: тоже равнодушіе къ правительственной формѣ, доходящее до того, что, напримѣръ, Патрицци, епископъ гаэтскій, пишетъ одновременно хвалебный трактатъ и за республику, и за монархію; тѣ-же идеалы вождя, сильнаго не родомъ, а доблестью, дающаго аудіенціи подъ открытымъ небомъ всѣмъ и каждому, дающаго деньги взаймы для общеполезныхъ коммерческихъ предпріятій, — быковъ и плуги крестьянамъ, презирающаго войны и этикетъ двора, по организующаго флоты для отдаленныхъ плаваній, съ ученою или торговою цѣлью; то-же отрицаніе феодальныхъ основъ и преклоненіе передъ аристократіею ума и таланта во всѣхъ ея проявленіяхъ.

Если недальнозоркіе историки и критики могутъ отрицать глубокій политическій смыслъ ученій Петрарки, опираясь на неопредѣленность выраженій и формъ, столь-же свойственную его трактатамъ въ прозѣ, какъ и его поэтическимъ сонетамъ, то намъ достаточно указать только на одинъ эпизодъ не литературной, а фактической исторіи Италіи, гдѣ политическій идеалъ пѣвца Лауры осуществляется непосредственно. Мы говоримъ о возстаніи Кола-ди-Ріенци въ Римѣ (1347 г.), которое представляется дѣйствительно какъ-бы историческою иллюстраціею политической доктрины Петрарки. Никто не оспариваетъ того, что Петрарка былъ душею и руководителемъ римскаго движенія, можетъ быть, черезчуръ классическаго и литературнаго для своего времени. Самый фактъ, о которомъ здѣсь идетъ рѣчь, слишкомъ хорошо всѣмъ извѣстенъ. Въ маѣ 1347 г. молодой римскій плебей, Кола-ди-Ріенци, другъ Петрарки, археологъ и нумизматъ, провозглашаетъ себя трибуномъ народнымъ, изгоняетъ изъ Рима феодальныхъ бароновъ (Колонну, Орсини, Савелли и пр.), провозглашаетъ съ высотъ Капитолія новое правительство, подъ именемъ buon-governo и требуетъ къ своему суду обоихъ императоровъ (Людовика Баварскаго и его соперника Карла Люксембургскаго). Какого рода правительственную форму представляло это римское «доброе правительство», во главѣ котораго сталъ Кола-ди-Ріенци? Выла-ли это республика или тираннія Какого рода властью былъ облеченъ самъ Ріенци? — все это вопросы, о которыхъ въ то время никто и не думалъ. Ріенци называетъ себя трибуномъ, дѣйствуетъ какъ диктаторъ, считаетъ себя за прямого наслѣдника Гракховъ, — однимъ словомъ, какъ истинный герой Петрарки «совмѣщаетъ въ себѣ и Брута, и Цезаря». Это не мѣшаетъ ему однакожъ знать съ полною достовѣрностью то, чего онъ хочетъ. Основать благоденствіе народа на уничтоженіи всѣхъ слѣдовъ-феодализма; поставить науку и достоинство, какъ единственную основу соціальной и политической іерархіи — такова цѣль, которую онъ преслѣдуетъ втеченіи своего перваго черезчуръ кратковременнаго царствованія. Вся интеллигентная Италія восторженно привѣтствуетъ совершенный имъ переворотъ; римскіе плебеи отъ него безъ ума. Однакожъ патриціи возвращаются съ новыми силами и, при содѣйствіи папскаго легата, изгоняютъ Ріенци изъ Рима. Ему, однакожъ, удалось бѣжать къ Карлу IV, оставшемуся, по смерти Людовика Баварскаго, единственнымъ императоромъ. Въ іюлѣ 1352 г. онъ снова возвращается въ Римъ, на этотъ разъ въ качествѣ уполномоченнаго отъ папы Инокентія VI, въ сообществѣ кардинала д’Альборпозъ и съ званіемъ римскаго сенатора. Народъ встрѣчаетъ его съ восторгомъ; но Кола-ди-Ріенци въ новомъ званіи утратилъ свою самостоятельность, пересталъ быть тѣмъ воплощеніемъ героя Петрарки, которымъ онъ явился пять лѣтъ тому назадъ. Народъ обвиняетъ его въ измѣнѣ; патриціи организуютъ противъ него возстаніе; онъ пытается бѣжатъ, по его узнаютъ и убиваютъ люди Колонны. Такъ печально кончается эта кратковременная, но назидательная попытка осуществить въ лицахъ политическое ученіе Петрарки.

Съ Петраркою мы присутствуемъ какъ-бы при радостномъ и полномъ надеждъ началѣ пиршества, которое однакожъ не замедлитъ превратиться въ безобразную оргію утонченнѣйшаго сластолюбія и беззастѣнчиваго разврата. Политика классической школы ставитъ единственнымъ источникомъ власти — личное достоинство, заслугу; и доктрина эта, со всею своею облачно-красивою неопредѣленностью, отвѣчаетъ какъ нельзя лучше всеобщему настроенію умовъ и положенію дѣлъ въ концѣ XIV и въ началѣ XV столѣтія. Но политическая дѣйствительность не замедлила указать на обратную сторону этой блестящей медали, украшенной изящнѣйшими античными изображеніями: оказалось, что древніе образцы доблестей были мертвые идеалы, съ которыми живые люди не имѣли ничего общаго. Индеферентизмъ къ политическим ъформамъ, вытекающій у публицистовъ классической школы изъ широкаго пониманія дѣйствительныхъ нуждъ и стремленій современной имъ Италіи, перерождается въ систематическую измѣну всѣмъ партіямъ и знаменамъ. Герой Петрарки, котораго воплощеніе вполнѣ мы слѣдили въ Кола-ди-Ріенци, но котораго отчасти долженъ былъ воплощать каждый изъ Висконти, д’Эстэ, Медичи или Гонзаго, теперь перерождается въ кондотьера, запродающаго на опредѣленное число мѣсяцевъ свою кровь какому угодно дѣлу; предупреждая, что онъ взбунтуется или измѣнитъ, если случится замедленіе въ уплатѣ условнаго жалованья я благоразумно договариваясь заранѣе въ томъ, что, въ случаѣ измѣны, даже безъ столь законнаго повода, онъ не понесетъ наказанія, кромѣ денежной пени. Собственно говоря, политическая теорія Петрарки остается въ полной силѣ и до XVI столѣтія; но прошло настроеніе, создавшее нѣкогда Кола-ди-Ріенци; утратилось чутье, посредствомъ котораго народы и общины Италіи изъ ряда сомнительныхъ личностей указывали именно тѣхъ, кому надлежало отдать въ руки свою свободу. Успѣхъ сталъ единственною мѣркою доблести; "привычка соединять идею доблести съ успѣхомъ заставляетъ ликовать при страшномъ крикѣ: «Viva chi vince (да здравствуетъ побѣдитель!)». (Ferrari. — Hist. de la raison d’Etat).

Авторъ вышепоименованнаго сочиненія указываетъ на «Ricordi» флорентійца Джино Капопи, — родъ поученія, которое онъ оставляетъ своему сыну, — какъ на весьма краснорѣчивый памятникъ глубокой политической развращенности Италіи того времени. «Не вмѣшивайся въ дѣла поповъ; они какъ накинь на Италіи. Бѣги отъ церкви, — развѣ вздумается тебѣ помолиться. Если въ ней выйдутъ распри, — тѣмъ лучше для Флоренціи; по ты предоставь дѣйствовать природѣ, потому-что папу необходимо имѣть своимъ другомъ. Остерегайся гражданскихъ войскъ, большихъ сраженій, долгихъ осадъ и большихъ издержекъ; не довѣряй власть имущимъ и т. д.».

Но еще краснорѣчивѣе свидѣтельствуетъ объ упадкѣ политическаго смысла и гражданскаго чувства въ Италіи та униженная роль, которую она играетъ при нашествіи на нее французовъ съ Карломъ VIII. Смиренно преклоняются передъ завоевателемъ пьемонтскіе и ломбардскіе города; Пьеръ Медичи подобострастно выходитъ ему на встрѣчу и сдаетъ ему тосканскія крѣпости; Пиза отворяетъ передъ нимъ ворота и пользуется оставленнымъ въ ней французскимъ гарнизономъ для того, чтобы отложиться отъ Флоренціи… Этотъ верхъ униженія только въ одномъ клочкѣ полуострова вызываетъ мощную реакцію. Флоренція изгоняетъ Пьера Медичи, вернувшагося послѣ встрѣчи съ Карломъ VIII въ Понтремоли, выбираетъ новую синьорію и рѣшается дать отпоръ непріятелю. Когда Карлъ, неразсчитывавшій на сопротивленіе, предлагаетъ городу вступить въ сдѣлку, монахъ Пьеръ Капони разрываетъ въ его присутствіи предложенный договоръ и произноситъ свое знаменитое: «Suonate le vostre trombe, e noi suonaremo le campane» («трубите въ ваши трубы, а мы ударимъ въ вѣчевой колоколъ…»).

Флоренція съ этихъ поръ становится единственнымъ очагомъ, гдѣ догараетъ съ нѣкоторымъ блескомъ племя итальянской независимости. По весьма понятному закону реакціи противъ политической распущенности классической школы, доведшей Италію до столь униженнаго положенія, общественное движеніе принимаетъ самое сдержанное, великопостное направленіе. Начатое монахомъ Капопи, оно кончается болѣе чѣмъ монахомъ, почти юродивымъ уличнымъ пророкомъ Саваяароллою. Синьорія, выбранная по изгнаніи Медичей, провозглашаетъ Іисуса Христа королемъ Флоренціи.

Говорятъ, будто-бы на Саванароллу, отличавшагося суровымъ и мистическимъ направленіемъ уже съ молодыхъ лѣтъ, произвело сильное впечатлѣніе изгнаніе Медичей, послѣдовавшее вскорѣ послѣ того, какъ онъ громилъ ихъ въ одной изъ своихъ проповѣдей и угрожалъ имъ проклятіемъ. Съ этихъ поръ онъ увѣровалъ въ свой пророческій даръ, въ то, что ему свыше дано призваніе спасти Флоренцію и Италію. Имѣя въ своемъ повиновеніи монастырь св. Марка, монахи котораго видѣли въ немъ почти сверхъестественное существо, онъ, по образцу Петра пустынника, организуетъ на площадяхъ Флоренціи свою религіозно-политическую пропаганду, громитъ развратъ, проповѣдуетъ «карнавалъ воздержанія», увлекаетъ и фанатизируетъ флорентійскихъ гражданъ новизною и оригинальностью представляемаго имъ зрѣлища.