Присоединение Грузии к России 1799-1831

Присоединение Грузии к России 1799-1831

Берже Ад. П. Кавказская старина

Пятигорск: СНЕГ, 2011.

I. Было ли присоединение Грузии результатом завоевательных планов России?

II. Произошло ли присоединение Грузии к России вследствие эгоистического стремления Георгия XII оградить свои личные интересы?

III. Желал ли грузинский народ русского подданства?

Из всех окраин России нам менее всего известен Кавказ. Между тем, на ознакомление с этим именно краем правительство делало и делает весьма значительные затраты. Учрежденная по высочайшему повелению в апреле 1864 года, под моим председательством, Кавказская Археографическая Комиссия успела уже напечатать семь громадных (in fol.) томов, собранных ею актов за время нашего владычества на Кавказе с 1799 по 1831 г. Но изучение актов доступно только терпеливому труду специалистов-исследователей, дабы из отдельных документов правительственной и административной деятельности сделать общие выводы для разъяснения различных явлений исторической жизни Закавказья. Такая задача, очевидно, не легка и не может быть с первого раза разрешена с должною полнотой и законченностью; но это, конечно, не должно останавливать посильного ее разрешения на основании тех данных, которыми мы можем воспользоваться в настоящее время. Сделаем что можем и представим другим исправить наш труд и достигнуть лучшего результата.

Руководствуясь таким убеждением, мы постараемся в настоящем исследовании, по возможности, разрешить следующие вопросы:

1. Было ли присоединение Грузии результатом завоевательных планов России?

2. Произошло ли присоединение Грузии к России вследствие эгоистического стремления Георгия XII оградить свои личные права? и

3. Желал ли грузинский народ русского подданства?

Мы посвящаем разрешению каждого из этих вопросов особенную главу и на основании подробного анализа сделаем конечный вывод.

I Было ли присоединение Грузии результатом завоевательных планов России?

Европейские публицисты и мыслители никак не хотят признать постепенное развитие внутренних сил и внешнего могущества России за явление историческое, совершающееся помимо воли людей, стоящих во главе русского правительства, но видят в том результат дальновидной политики, то есть разных ухищрений русских дипломатов, исполняющих планы, задуманные их предшественниками. Неосновательность такой мысли, несмотря на авторитеты, ее проповедующие, выясняется всякий раз, когда беспристрастное исторические исследование касается какого-нибудь вопроса из прошедшей жизни нашего Отечества. Оказывается, что в России, как и везде, дипломаты и лица, стоящие во главе государственного управления, имели свои стремления, свои планы, свои личные симпатии, но могли приводить их в исполнение лишь настолько, насколько этим обусловливался исторический ход событий. Не все у нас были гении, даже не все честные люди, не всегда были у нас успехи в сношениях с другими странами и народами и, несмотря на разочарование руководителей, факты доказывают, что иногда ошибке, увлечению, неудаче мы были обязаны более плодотворными последствиями, чем наилучше обдуманным, блистательным планам, которых систематическое, точное исполнение приносило одно зло. То же самое было и у других народов, предназначавшихся играть видную роль на поприще историческом.

Покорение Кавказа и Закавказья многим кажется неизбежным продолжением планов Петра I, который сам водил войска по Каспийскому побережью и завоевал для России лучшие персидские провинции, возвращенные обратно его наследниками, не понимавшими целей гениального человека. Но такой взгляд не подтверждается историческими документами. Оказывается, что мысли Петра были совсем забыты или, вернее, значение их было утрачено впоследствии. Внимание русских государственных людей было обращено на другие вопросы и проложение торгового пути через Россию в Индию по направлению, указанному великим преобразователем, было отнесено к области утопий. По уступке Персии ее провинций, все наши заботы сосредоточились на охранении пограничной Кавказской линии и возможном ее благополучии. Всякое движение вперед, всякий шаг далее к югу, к Кавказским горам, вовсе не был исполнением политической программы, преподанной свыше, а вызывался случайно событиями, совершавшимися в сопредельных странах, и дипломатия, отставая от хода дел, только давала санкцию уже совершившемуся.

Решительное покорение Кавказа и Закавказья начался с присоединением Грузии, и факт этот, по нашему мнению, вовсе непредусмотренный современными деятелями, совершился даже вопреки их воле, и последствия его были вовсе не те, которых ожидали, а те именно, какие были необходимы для развития могущества России, сообразно задаче, которую она должна выполнить в мировом, историческом ходе событий.

Грузия вовсе не была сознательно завоевана, как думают некоторые, и не могла быть завоевана в то время, когда совершилось ее присоединение. Всякое завоевание предполагает, конечно, завоевателя, который, подобно Александру Македонскому или Наполеону I, жаждал бы всемирной известности, считал бы для себя высшим благом покорение, торжество над неприятелем, кто бы он ни был, лишь бы можно было до него добраться и вынудить к сопротивлению. Такого завоевателя в период присоединения Грузии на русском престоле не было. Правда, начало серьезных намерений присоединить Грузию относится к царствованию Екатерины II, когда, благодаря широким планам развития России как самой императрицы, так и окружавших ее гениальных людей можно подозревать весьма отдаленные политические комбинации, но, как известно, все они, со смертью императрицы, окончились отступлением русских войск из Закавказья в 1796 году, что сильно поколебало веру в правительство России. В инструкции, данной по указу императора Павла I Коваленскому, 16 апреля 1799 года, которою фактически конфирмовался договор, заключенный Екатериной II с грузинским царем Ираклием II, 24 июня 1783 года, — вовсе не видно скрытых политических планов и не рекомендуется каких-нибудь дипломатических действий, предназначенных приготовить пути к поглощению грузинского царства, а, напротив, все указывает на искреннее желание сохранить его самостоятельность под покровительством России. Так, например, 11-м пунктом этой инструкции Коваленскому вменяется в обязанность «чинить царю приличные внушения, дабы поведением своим и разными заведениями к просвещению народа в православной вере нашей, там по невежеству, наиболее по наружности исповедуемой, и, вообще, всякого просвещения, отличался бы он между варварскими тамошними народами». И далее: если бы царь основал воинское свое ополчение посредством некоторого порядка или регулярства и заведения порядочной артиллерии, то Коваленскому рекомендуется «употребить для руководства их начальника и офицеров посылаемого егерского полка, дабы таким образом царь и с малыми силами мог противостоять в нужде необузданным и многочисленным полчищам персидским». Очевидно, приказание принуждать царя, поступающего в подданство, заводить национальные школы и национальную регулярную армию — совершенно противно здравому смыслу, если бы предполагалось поглотить Грузию, а доказывает то, что Россия, в виду сохранения христианского государства за непроходимыми в то время Кавказскими горами, желала только оградить его существование и для того, довольствуясь лишь ролью сюзерена, предполагала упрочить прогрессивно развитие страны.

Что 11-й пункт инструкции не составлял дипломатической уловки, а имел реальное, буквальное значение, мы убеждаемся из рапорта генерала Лазарева Кноррингу, от 25 сентября 1800 года, письма к нему же Коваленского, от 23 декабря 1800 года и письма Кнорринга к Георгию XII, в которых изложены предложения, сделанные царю этими лицами о необходимости организации грузинских войск. Но царь, видимо, не мог воспользоваться предоставленными ему средствами устроить самостоятельное царство и предпочитал просить усиления русских войск до цифры 6000 человек, которую почему-то считал достаточной для ограждения Грузии от внутренних и внешних врагов. Впрочем, один из сыновей Георгия, Михаил, как удостоверяет Лазарев, «собрал роту из своих малолетних и по образу нашему вооружает и обучает ее»; но, вероятно, эта игрушка ничем не кончилась, так как об этой роте после того нигде не упоминается.

При высылке полка Гулякова, Кнорринг, 8 сентября 1800 года, предписал Лазареву «дать приметить царю, что если высочайше назначенные войска и вступили в Грузию, то не на всегдашнее пребывание и не на содержание гарнизонов, а только временно, по случаю опасностей, угрожающих Грузии, и поэтому усилия царя в мерах собственного воинского вооружения не должны ослабевать». Далее Кнорринг, «к единому сведению Лазарева», сообщает почерпнутое им из переписки с Георгием убеждение царя, что войска останутся навсегда в Грузии и что от продовольствия их Грузия будет наполняться деньгами, а царь ничего не будет тратить на содержание войска, и потому поручает Лазареву «настоять, чтобы грузинское правительство не оставляло принятых к собственной своей безопасности мер». Честный Лазарев не мог допустить, чтобы царь пускался в спекуляции, как то действительно оказалось, но приписывал требование подкрепления тому, что «царь, как человек, удрученный страхом, не в силах будучи отрясти от сердца своего угрожения, предавался совершенному унынию и в сем разе брался за то, что первым к спасению его представлялось».

Впрочем, обвинять царя Георгия, что он не организовал туземных войск, было бы не совсем справедливо. Полное расстройство внутренней государственной жизни, существовавшие и ожидавшиеся междоусобия и опасность от внешних врагов — не могли быть устранены собственными силами царства, что и вынудило искать подданства российскому императору взамен высылки русских войск, которые сохранили бы погасавшую жизнь грузинского царства. Первый отряд русских войск, 17-й егерский генерал-майора Лазарева полк, вступил в Тифлис 27 ноября 1799 года, и, как описывает Коваленский, «сделал при входе фигуру преизрядную, был встречен за три версты наивеликолепнейше. Царь, со всеми знатными, светскими и духовными вельможами, выехал навстречу в сопровождении более десяти тысяч человек народа, в городе же, вид амфитеатра имеющем; все крыши домов были усыпаны женщинами, и, по единообразному их из белого холста одеянию, казали собой прекрасный вид рассеянного по городу лагеря. Пушечная пальба и колокольный по всем церквам звон возвышали сие празднество, а радостные восклицания народа, движения и самые слезы, особливо женщин, усовершили сию трогательную картину братского приема и неложной преданности к нам народа». Но вслед за сим трогательным празднеством являются послы персидского шаха. Они требуют покорности, угрожая истреблением Грузии, а брат царя, Александр, бежит в Персию и нарушает внутреннее спокойствие. Обучать войска было некогда и уже в июне 1800 года Коваленский просит усиления русских войск в Грузии, для отражения ожидаемого вторжения персиян под начальством Аббас-мирзы. 10 июля генералу Кноррингу дается императором Павлом рескрипт о приготовлении к походу с Кавказской линии по пяти эскадронов драгунских полков Пушкина и Обрескова, двух пехотных полков, расположенных в середине линии, двух сводных гренадерских и одного батальона егерского Лихачева 1-го полка, так, чтобы вместе с полком Лазарева иметь в Грузии 10 эскадронов кавалерии и 9 батальонов инфантерии. Таким образом, очевидно, обстоятельства не допускали мысли о возможности доставить грузинским войскам регулярство, особенно при том условии, что денег в царстве не было и наличные боевые силы, собранные в помощь Лазареву, «едва имели по одному ружью на 18 человек, а остальные были вооружены обожженными кизиловыми палками».

Первые политические деятели, прибывшие из России в Тифлис, были действительный статский советник Коваленский и генерал-майор Лазарев. Коваленский, назначенный полномочным министром при царе Георгии, поставил себе задачею играть первенствующую роль и распоряжаться бесконтрольно Грузией. Во всех его донесениях, письмах, проектах и соображениях не видно никакой государственной идеи, никакого понятия о служении какому-нибудь отвлеченному принципу: все интересы России и Грузии отступают для него на задний план, как только задевается мелочное самолюбие или корыстолюбие этого кляузного чиновника. По приезде в Тифлис министр удивил всех своим поведением. Напрасно царь ежедневно посылает узнавать о его здоровье, выражая тем желание видеть министра. Коваленский не хотел понять этого и отсылал посланцев с ответом, что он здоров. Наконец, когда решился явиться к царю, то послал прежде сказать, чтобы для него изготовили кресла. К царю Коваленский явился в особом наряде: в шубе, теплых сапогах и дорожной шапке и тотчас же сел в изготовленные для него кресла, касаясь своими ногами ног царя. Затем, отправясь в том же наряде к царице, он кончил аудиенцию объявлением, что настал адмиральский час, и потребовал себе водки. Сообразно нелепому наряду и поведению, речь министра отличалась дерзостью и пренебрежением. А между тем этот недоступный министр российского императора обещал царице взятку в 3000 р., адъютанту царя князю Александру Макаеву 2000 р. и княгине Чавчавадзе 7000 р., если они убедят Георгия ходатайствовать перед государем императором об оставлении Коваленского министром в Тифлисе, с заявлением, что никого другого на этом месте царь иметь не желает. Вероятно, благодаря этим проискам, «мало чести ему у здешнего народа принесшим», высочайший рескрипт от 3 августа 1800 года об отозвании Коваленского остался без исполнения, и после смерти Георгия XII на долю Коваленского выпало организовать управление Грузией, учредить так называемое Верховное Грузинское правительство, во главе коего явился сам Коваленский с титулом правителя Грузии. Разбирая организацию этого Верховного Грузинского правительства, проектированного и приведенного в исполнение Коваленским, надворный советник Соколов заключает: «смело и утвердительно полагать можно, что злоупотребления созерцались правителем при самом сочинении постановления нынешнего в Грузии правительства». Приводя в исполнение свой зрело обдуманный проект, Коваленский «укомплектовал все места большею частью своими родственниками или людьми, с ним или с родственниками его в каких-нибудь связях состоящими». Затем, совершенно естественно, «дом Коваленского был верховным местом, откуда рассылались повеления, розыски, аресты и конфискации». Все чины правительства, очевидно, служили Коваленскому, а не России, «и числились только по спискам в виде безымянных архитекторов, канцелярских чиновников» и пр., и если существовали в действительности, то «получали от Коваленского в счет жалования сукнами, которые продавали после с убытком для выручки денег». В секретной записке об избранных правителем приставах при татарах Соколов выражается так: «они ни по службе, ни в обществе достойными не были; например, Мерабов и Маквиладзе, о достоинстве коих упоминать пристойность запрещает». Несмотря, однако, на такой невзыскательный выбор чиновников, государственная служба в Грузии и для них представляла мало привлекательного. Полковник Чернов доносит князю Цицианову, что «чины полиции не удовлетворены полгода жалованием, и как они не имеют другого средства пропитания, то нередко отказываются от должности, оставляя полицию без всякой деятельности».

В представлении Верховного Грузинского правительства уголовной экспедиции значится: «оная экспедиция имела рассуждение, что повытчики Гуляев и Дзюбенко, и регистратор Светлашный к должностям своим не являются, извиняясь, что, по недаче скудного жалования, назначенного правителем, и по неимению кредита, они доведены до такого жалкого состояния, что ни пищи, ни обуви, ни верхней одежды не имеют. В самой экспедиции нет ни вахмистра, ни сторожа, и с открытия губернии не метутся и не топятся комнаты. Что писано правителю и главнокомандующему (Кноррингу) о высылке положенных по штату на расходы денег, но уведомления ни откуда не последовало».

При подобных принципах и порядках в управлении Грузии, после полнейшего расстройства внутренней государственной жизни при последних царях, злоупотребления должны были составлять нормальный ход дел, и искать чего-либо иного в период управления Грузией старейшего из русских деятелей за Кавказом — едва ли возможно. «Из подносимых мною государю императору донесений, — пишет князь Цицианов графу Кочубею, — усмотреть изволите жалостное положение дел грузинских и вопиющие злоупотребления власти бывшего правителя Грузии… которых десятимесячное продолжение превзошло меры терпения грузинского народа, пришедшего в колебание и явное недоброжелательство к нашему правлению».

Правда, над Коваленским был поставлен высший контроль в лице начальника Кавказской линии, главнокомандующего войсками, генерал-лейтенанта Кнорринга, который постоянно жил в Кизляре и Моздоке, откуда, по представлениям того же Коваленского, серьезно разрешал такие мероприятия, как воспрещение вывоза из Грузии шерсти, для того, чтобы Коваленский мог скупать эту шерсть за бесценок на так называемую казенную суконную фабрику, и потом дешево стоящими сукнами рассчитываться за службу с состоявшими налицо чиновниками, если они трудились для блага России, а не состояли в родстве с Коваленским, помогая ему эксплуатировать вновь присоединенную страну. При секретном следствии Соколова, между прочими, стоит такой пункт: «Во всей Грузии скуплена за дешевую цену шерсть для употребления на суконной фабрике, но, как здесь говорят, из шерсти сей делается особая какая-то спекуляция. Правитель, имея оной до 15000 пуд, намеревается отправить в Россию для распродажи с выгодою». Поэтому естественно, что как ни далеко лежала Грузия, но слава дел правителя дошла наконец до Петербурга. Рескриптом от 8 сентября 1802 года император Александр «по дошедшим жалобам и неудовольствиям на управляющих в Грузии генерал-лейтенанта Кнорринга и действительного статского советника Коваленского» признал нужным «зачислить первого по армии, а второго отозвать для употребления к другим делам», а управление гражданской и военной частью возложить на князя Цицианова, предоставив ему поступить с Коваленским как признает за лучшее.

Несмотря, однако, на такое широкое полномочие, данное государем князю Цицианову над участью правителя Грузии, Коваленский решился вступить в борьбу с новым главнокомандующим, который, между тем, подвигаясь к Тифлису, был осаждаем массою жалоб на злоупотребления Коваленского и . По приезде в Тифлис и производстве ревизии присутственных мест Верховного Грузинского правительства, князь Цицианов везде нашел такой хаос, что тотчас дал Коваленскому ордер, лишающий его должности. Коваленский вздумал было парализовать действие ордера, подать рапорт о болезни, где выражался, что не может исполнять должности «по усилившимся болезненным припадкам по поводу поражения чувствительности неожиданным и, кажется, незаслуживаемым приемом, какой угодно было князю Цицианову сделать при отверстых дверях в посрамление Коваленского при множестве князей», но князь Цицианов, как человек с сильным характером и безусловной честностью, не тронулся деликатностью чувств такого закоренелого дельца, как Коваленский, и отвечал ему, что рапорт о болезни вовсе не нужен, так как Коваленский уже лишен места, и прибавил, что если «нежной чувствительности поражение было у Коваленского непритворно», то оно заслужено и «по крайней мере, составляет следствие той нечувствительности, какую он полагал в здешних князьях, когда оскорблял их своим поведением и тем заставил возненавидеть правление до такой степени, что князь Цицианов нашел страшное колебание умов против российского правления».

При таком решительном отпоре дипломатическим укрывательствам от ответственности не было места, и Коваленскому приходилось прибегнуть к открытому противодействию, но как оно повлекло бы за собой скорый конец, то, по примеру всех мастеров канцелярского дела, он спрятался за абсолютную инерцию. На все предписания князя Цицианова он не отвечал; все его требования оставлял без исполнения, предоставляя ему самому разобраться в хаосе бездействия и злоупотреблений Верховного Грузинского правительства или пользоваться для того услугами чинов правительства, плутовавших совместно с бывшим правителем. А между тем все средства и деятельность Коваленского были направлены к тому, чтобы выставить себя перед высшим начальством несчастной жертвой несправедливого преследования. Много пришлось потрудиться князю Цицианову, чтобы сломить такую массу беззакония, какую представлял собой Коваленский, хотя, по здравому смыслу, этого быть не могло. Вредная деятельность Коваленского была признана самим императором. Князю Цицианову было дано полномочие поступить с ним, как признает за лучшее, но Коваленский все это игнорировал. Сначала он совсем не хотел отдавать отчета и выехал в город Георгиевск. Возвращенный оттуда по особому высочайшему повелению в Тифлис для дачи отчета, он не хотел уже выехать из Тифлиса, и спокойно руководил здесь своими сообщниками, чтобы сбить правосудие с настоящей дороги. Однако князь Цицианов преодолел все: указом правительствующему сенату от 15 августа 1803 года повелено:

1) По содержанию всех статей, содержащихся в следствии главнокомандующим в Грузии, по высочайшему повелению, произведенном, — бывшего правителя Грузии действительного статского советника Коваленского судить по законам и

2) По связи сего дела с политическими обстоятельствами и общим устройством Грузии, — суд сей произвести при 1-м департаменте правительствующего сената.

Приведенного краткого перечня деятельности первого русского правителя Грузии совершенно достаточно, чтобы прийти к заключению, что сановник этот преследовал только свои личные цели, причем государственные задачи России для него не существовали. Стало быть, приписывать ему желание завоевать Грузию и ввести ее в состав Российской империи было бы несообразно. Надо только удивляться, как Коваленский не достиг обратного результата: не погубил окончательно Грузию и всех войск, высланных для ее охранения. Он сделал, по крайней мере, для того все что мог, и если не имел успеха, то благодаря тому противодействию, какое встретил со стороны честного и бесхитростного слуги России, командира 17-го егерского полка генерал-майора Ивана Петровича Лазарева.

По силе инструкции 16 января 1799 года, Коваленскому предоставлялась собственно дипломатическая часть, представительство России и потом гражданская часть, посланные же в Грузию войска ему подчинены не были, и этому-то разумному отделению гражданской власти от военной Грузия обязана своим существованием.

Последовательное чтение донесений Коваленского и рапортов Лазарева, напечатанных в «Актах Кавказской Археографической Комиссии», в высшей степени поучительно, так как в этих документах вполне выражается различие между принципами и деятельностью этих двух представителей русской администрации в Грузии. В первом же донесении генералу Кнор-рингу, 2 декабря 1799 года, Коваленский восхищается приемом царя Георгия, говорит о его преданности и делает себе недвусмысленный комплимент, заявляя, что «его самого царь полюбил как сына и друга, и все предложения его приемлет за свято. Что это его ободряет тем паче, что он нашел в царе твердость правил, здравое суждение, кротость и благочестие». Это, однако, не мешает Коваленскому писать, от 6 августа 1800 года, Кноррингу же, что «пуще всего беспокоит его слабое исполнение его внушений, ни от чего другого как от робости и лености происходящее». С 14 декабря 1799 года Коваленский начинает свои жалобы или, правильнее, клевету на Ивана Петровича Лазарева, который будто бы компрометирует себя перед царем грубостью и преследует всех своих подчиненных, если они находятся в дружеских отношениях к Коваленскому, и затем распространяется о всех своих благоразумных распоряжениях по снабжению войск провиантом. Лазарев так характеризует царя: «Он весьма добрый, но слаб как рассудком, так и в управлении; все генерально к пользе солдат приказывает, но город, будучи управляем двумя армянами, Меликовым и Тумановым, ничего не выполняют, а ему докладывают, что все выполнено». О продовольствии полка Лазарев пишет, что «с 13-го декабря он уже сухарей нигде не видел, а таких, какие Кноррингу доставлены на пробу, совсем не имел». Что в день коронации царь отпустил солдатам 300 тунг чихиря и 200 балыков, «а люди были 6 дней без дров, а без круп Лазарев и счесть не может, ибо на 4 дня отпущены вместо круп бобы и грецкие орехи и люди уже 8 дней едят экономический и его провиант». Что люди теряют 26 копеек при промене рубля и не получают полностью довольствие. Одним словом, заключает он: «лучше бы желал я стоять в каком-нибудь редуте, чем здесь, видя все беспорядки». Обо всем этом Лазарев говорил адъютанту царя князю Чавчавадзе и обещал донести Кноррингу. Угроза подействовала. Георгий прислал Абхазова с объяснениями, что царь знает, сколько Лазарев огорчен, просит, чтобы он не огорчался и что царь употребит все силы его персону удовольствовать всем, хотя бы это ему стоило заложить сына. «Сии последние слова, — говорит Лазарев, — показались мне колки, ибо о себе я ему ни слова не говорил, исключая, что я рискую за недостатки в полку потерять милости своего государя», и Лазарев просил передать царю, что «он ни в чем нужды не имеет, получая от государя жалованье и имея свои деревни, что одна его претензия состоит в том, чтобы высочайше вверенный ему полк все то получил, что ему следует, что он обязан к тому по человечеству и присяге, и доколе не будет удовлетворен, от своих требований не отступит и будет доносить начальнику линии». Тогда к Лазареву явился сам наследник престола и просил сделать царю милость потерпеть, «ибо, — говорит Лазарев, — он знает, если я донесу — полк возьмут, и он пропал». Несмотря на это, все-таки ничего сделано не было, ибо «приказания царя худо исполняются, словом сказать, его никто не слушает», и Лазарев, уже 30 декабря, обращается к Кноррингу с такой просьбой: «ваше превосходительство, будьте Моисей и выведите народ из работы вражией».

Не таким казалось Коваленскому положение войск в Грузии. «Имея во всегдашнем моем наиприлежнейшем попечении все, что до выгоды и продовольствия войск принадлежит, — пишет он Кноррингу 14 декабря 1799 года, — я был очевидным свидетелем усерднейших и неусыпных подвигов царя Георгия по предметам продовольствия, успокоения и снабжения возможнейшими выгодами войск, с самого вступления их в пределы Грузии». А все подвиги эти состояли в снабжении войск, как описывает Лазарев, и кончаются заявлением самого Коваленского, «имея в виду слова указа 8 августа 1799 года: „продовольствие Лазарева полку в Грузии останется на нашем попечении“, — царь никакого распоряжения о заготовлении провианта и фуража не делал, окромя того количества, какое было потребно на время пути до столицы, и, сверх того, на случай прибытия в столицу, месячная порция». Затем Коваленский сообщает, что «штатная цена на продовольствие и фураж против настоящей весьма низкая и нигде почти не существующая», но что «если царю дано будет приказание, то он все заготовит, и теперь, по представлению Коваленского, уже приказал заготовить на собственный счет еще двухмесячную пропорцию». Смысл всех этих самовосхвалений тот, что царь уже сделал заготовления и потому передать их другому нельзя, а штатную цену надо увеличить, — изворот, которому может позавидовать любой из жидовствующих казенных подрядчиков, — а между тем это писано от имени грузинского царя уполномоченным министром русского правительства!

Когда двинут был в Грузию полк Гулякова, потребовалось усилить заготовление продовольствия, и царь, конечно, отдал строжайшие приказы, а Коваленский, в порыве заботливости «о скорейшем его доставлении», писал «в наиубедительнейших выражениях князьям здешним».

«Источник доставления продовольствия через правительство весьма ненадежен, — доносит Лазарев, — ибо есаулы с баратами посланы еще 31 июля в Кахетию и Карталинию для доставки 30000 пуд провианта, но доставлено очень мало; хотя Коваленский наиубедительнейше писал к князьям здешним, но до сих пор никакого успеха не видно». Поэтому Лазарев предлагает «чинить заготовление самым удобнейшим средством, посылая по селениям покупать привозимые на рынок продукты и оплачивать деньгами, чего правительство не делает». Стало быть, и здесь грузинский Царь с русским полномочным министром действовали как жиды-подрядчики: деньги от казны получали, а сами, по возможности, никому не платили. А между тем первый спасал русскими войсками свое царство от персидского нашествия, а второй действовал по доверию императора Павла.

В июле 1800 года Баба-хан (-Али-шах) прислал к Георгию XII послов, требуя аманатом сына его Давида и угрожая в противном случае истреблением Грузии. «Прибытие сего посланца, — пишет Коваленский, — произвело всеобщий страх и уныние в умах здешних». Царь не мог найтись, как принять посла, и убедил Коваленского сделать это в его доме, «дабы иметь тем более бодрости в ответе» и показать перед посланцем совершенную свою преданность России. Отказав шаху во всем, царь и Коваленский просили подкреплений из России, и 10 июля 1800 года последовал высочайший рескрипт об усилении войск в Грузии. Между тем, сопротивление крепости Маку и невозможность держать ее в блокаде, за недостатком провианта и подножного корма, а также развившиеся в лагере болезни заставили персиян отступить, и Коваленский тотчас доносит Кноррингу, что «по принятым им к обороне мерам обстоятельства весьма поправились». Столица находится в изрядном оборонительном положении, имеет до 3000 хороших, по-здешнему, воинов, и что своими дипломатическими действиями они удержали от противодействия пограничных мусульманских владельцев, и затем предлагает не присылать подкреплений, чтобы мысль о них не произвела «прежнее усыпление умов», так как «беспечность грузинского народа есть до такой степени, что при малейшем виде безопасности оставляются все меры предосторожности». Все это было писано 3 августа, а 6-го тот же Коваленский доносит: «без помощи от вас (Кнорринга) мы не можем быть в безопасности и чем она скорее будет, тем полезнее бы то было», и того же числа, в особом письме, просит: «ради Бога перекиньте через горы батальон гренадер или мушкетер поскорее; мы их подхватим разными манерами и привезем сюда хоть на лошадях». Но оказывается, вся эта суета и отчаяние были вовсе не нужны: 13 августа Коваленский сообщает Кноррингу, что все перехваченные им «бумаги и письма оказались совсем не в том виде, как то представлено было мне начально». Шпион, посланный меликом Абовым в персидский лагерь, был узнан и для спасения жизни объявил, что прислан для переговоров с царевичем Александром, который принял его благосклонно, отдарил и отправил с шахскими фирманами к Абову и Томасу Орбелиани и с письмами к семейству Александра. В Памбаке этого шпиона, при возвращении в Грузию, схватили и посадили в тюрьму, а документы отняли и представили как доказательство измены Абова. Из сведений, собранных Коваленским, оказалось, что «персидское войско простиралось до 12000 человек, но не все вооружены и даже некоторые с одними только дубинами». На другой день (14 августа) Коваленский забывает, какую бессмысленную путаницу произвел он своими трусливыми и неосновательными сообщениями, и доносит Кноррингу, «что персидский сардарь Сулейман-хан, по получении известия, что под распоряжением Коваленского приемлются меры к обороне, принял намерение возвратиться в Тавриз».

В то время как Коваленский молил перекинуть через горы батальон, Лазарев в письме к Кноррингу, от 4 августа пишет о персидском войске: «всей сей сволочи бояться нечего, но чистосердечно признаться, руки устанут бить их. На грузин надеяться нечего, а армяне, на которых такую твердую надежду полагают, для меня весьма подозрительны». Далее Лазарев сообщает, что распорядки по обороне поручены царевичу Иоанну и Коваленскому, но что успеха он никакого не видит, описывает сделанные ошибки и заключает, что если требуется только оборонять город, то достаточно одного егерского полка, а если придется действовать против лезгин, то нужно еще один батальон. Но так как высочайшее повеление об усилении войск, по ходатайству Коваленского, уже состоялось, то состав наших войск увеличился прибытием в Тифлис 23 сентября 1800 года деташемента (отряда — Ред.) под начальством генерал-майора Гулякова. Отправляя этот деташемент, Кнорринг писал царю Георгию, что «одно это отправление» отвратит всех врагов царя от злых покушений на Грузию, «более слухами, чем самым делом, опасными».

Причина, почему представления Коваленского о присылке помощи так часто и скоро переменялись, объясняется Лазаревым в письме к Кноррингу от 4 августа: «Министр, я слышу, пишет вам, что еще одного егерского полка довольно, но в сем есть его предмет, чтобы вы сюда не приезжали; сего ему очень не хочется: а я, напротив, желаю вашего приезда». Это объяснение как нельзя более вероятно. Вся действительность Коваленского была такова, что требовала потемок: всякое разъяснение истинного положения дел в Грузии должно было положить конец его произволу, интригам и систематической эксплуатации края, в сообщничестве с целой шайкой родственников и их благоприятелей.

«Здесь все стараются насколько возможно поскорее грабить, — пишет Лазарев Кноррингу 12 марта 1801 года, — и все делается от меня по секрету. Царевичу я обо всем этом докладывал, но он запирается. Нужно скорое введение наших порядков, а без того боюсь, но огорчили бы народ». Лазарев не желал огорчать народ, и осмотр на месте и контроль высшей власти представляли для него единственное средство избавиться от постоянных доносов и клеветы Коваленского, лично и при содействии членов царского семейства. При ясном взгляде и добросовестности, с какими относился он к положению Грузии, к интригам Коваленского и царевичей, и к политическим условиям страны, Лазарев не имел нисколько хвастливости, никакого желания выставлять свои заслуги или пользоваться чужими. Все, что писал и делал Лазарев, он писал и делал просто, как прямое исполнение служебного долга, не исполнить который он не мог, состоя на службе и пользуясь милостями государя. Нужно задержать в Тифлисе царицу Дарию, он принимает все необходимые меры и делает побег ее невозможным. Нужно отразить Омар-хана, поддерживающего с лезгинами нападения царевича Александра на Грузию, он едет и отражает, распоряжаясь войсками без всякой суеты, совершенно спокойно, и в донесении о славном деле на Иоре ничего не говорит о своих подвигах, заботах и распорядительности, а описывает факты, представляет отличившихся и только позволяет себе на радости невинную шутку. Описывая, как генерал-майор Гуляков очистил огнем и штыками всю местность до самой реки, подошел, наконец, к теснимой неприятелем грузинской пехоте, имевшей большей частью, вместо оружия, одни палки, и одним залпом отомстил неприятелю «за невинных сих пешеходов». Умирает Георгий XII, начинаются интриги всех членов царствующего дома против России или, вернее, против спокойствия Грузии, — Лазарев никому не покровительствует, никому не отдает преимущества, ни в ком не ищет опоры, но с удивительным здравым смыслом идет верно по лабиринту интриг, как ни сбивает его с пути Коваленский, направляя на него и начальство, и царскую семью. Доказательства последнему мы найдем, сопоставляя донос царицы Марии Кноррингу, что князь Гарсеван Чавчавадзе и жена его имеют дружбу и связь с Лазаревым, и рапорты Кноррингу Коваленского, в которых он не щадит красок в описании действий Гарсевана Чавчавадзе, одного из немногих честных и здравомыслящих грузин того времени, которого потому Коваленский особенно преследовал и, наконец, арестовал. К тому надо прибавить, что Коваленский, которому Лазарев мешал в устройстве делишек, постоянно добивался его подчинения, придирался к войскам, жаловался, что ему, гражданскому чиновнику, не оказывают военных почестей, и всеми силами старался помешать Лазареву узнать что-нибудь о положении дел в Грузии; даже перехватывал агентов, посылаемых Лазаревым, и скрывал от него, что было возможно, так что Соколов в своей секретной записке характеризует таким образом отношения между правителями гражданским и военным: «такой образ управления не что иное кажется, как шиканство, в благоустройстве места иметь не долженствующее».

Генерал Лазарев был образцом истинного военного служаки: в донесениях Кноррингу все свои мысли и предположения он облекает в самую скромную, почтительную форму; на всякий важный вопрос требует разрешения, но не из боязни или нерешительности, а потому, что так требует воинский устав. Ожидая, например, нападения персиян, он просит разрешения Кнорринга, заявляя, что «без того он не сделает ни шагу с места», но тотчас же прибавляет: «на котором, всеконечно, равно как и повсюду, соблюдать честь и славу победоносного российского оружия непрестанно есть мой долг и предмет всевысочайшей службы». Эта педантическая военная исполнительность и погубила Лазарева. Получив предписание князя Цицианова — по высочайшему повелению арестовать и препроводить до Моздока царицу Марию с семейством, генерал Лазарев, «исполняя с усердною точностью объявленную ему высочайшую волю, от излишнего снисхождения к полу и сану царицы Марии, остался жертвою ее мщения и неожиданного в женском поле свирепства». В то время как Лазарев объявил ей, что все готово к отъезду, царица Мария, «скрывши неистовую злобу свою, оказала на сие добрую волю и подала ему знак, будто хочет с ним проститься, и коль скоро он к ней приблизился, то, выхватя кинжал из-под полы, поранила его так сильно, что через несколько минут сей достойный и усердный генерал умер на месте, в глазах своих офицеров».