Нива 1872 (ДО)

Возникновеніе достопримечательнаго города Сеченовки. Очерки еврейскаго быта.

I.

Древность города Сѣченовки — Панъ Дембовскій и его поэтическая натура. — Жидокъ Хацкель и его великое несчастіе, превратившееся въ великое счастіе.

Было когда-то такое время, когда достопримѣчательнѣйшаго города Сѣченовки совсѣмъ не существовало, — и на томъ мѣстѣ, гдѣ теперь красуется сей богобоязливый градъ, паслись овцы, свиньи и всякая другая травоядная тварь. Это время даже не за предѣлами исторіи, и когда злополучные французы въ 1812 году своими тѣлесами воздвигнули бугоръ около этого мѣста, то они совсѣмъ не предполагали, что граждане, сыны израиля, по субботамъ будутъ приходить и любоваться ихъ разбросанными костями. Да и самъ-то городъ возникъ какою-то случайностью, — т. е. въ абсолютномъ смыслѣ этого слова ни какихъ случайностей нѣтъ, но тутъ выраженіе это приводится въ историко-фактическомъ смыслѣ, ибо никто не предполагалъ, чтобы на этомъ мѣстѣ могъ когда-нибудь строиться городъ, такъ какъ это мѣсто не только далеко отъ какого нибудь торгово-промышленнаго пункта, но и кругомъ, по близости, даже второстепенной дороги не было.

Это была обширная песчаная поляна, въ которой трудно было докопаться до кладязя, а на полутораверстномъ разстояніи отъ этой поляны было разбросано до 50 крестьянскихъ избъ. Да и самъ-то случай былъ какой-то странный, — до того странный, что не скоро подберешь, да едва ли гдѣ и найдется другой ему подобный. Древняя исторія представляетъ намъ случаи основанія городовъ по поводу смерти коня (Буцефалы), въ память дружбы или любви, наконецъ для увѣковѣченія собственнаго имени. Трудно сказать, что руководило основателемъ Сѣченовки. Случай былъ слѣдующій: Жилъ на свѣтѣ ясновельможный панъ Дембовскій, жилъ панъ Дембовскій въ свое удовольствіе и ни чемъ не нуждался, потому что у него было около полуторы тысячи хлопскихъ домовъ, которые круглымъ счетомъ работали на него по пятнадцати дней въ недѣлю. Нрава онъ былъ кроткаго, мягкосердеченъ, никогда не давалъ хлопу болѣе ста розогъ за одинъ разъ, имѣя на это довольно основательныя причины: во-первыхъ, его мягкосердіе; во-вторыхъ, разсчетъ. Если онъ теперь засѣчетъ хлопа до болѣзни, онъ лишится удовольствія сѣчь того-же хлопа чрезъ нѣсколько дней во второй разъ; а для пана Дембовскаго сѣченіе служило самымъ высшимъ удовольствіемъ. Будучи въ душѣ поэтомъ, онъ отыскалъ въ этомъ процессѣ какую-то поэтическую прелесть; поэтому его экономы по имѣнію, не смотря на то что были полновластными надъ хлопами, сѣчь сами не имѣли права безъ пана Дембовскаго. Они могли хлопа убить какимъ нибудь другимъ образомъ, но только не способомъ сѣченія; это удовольствіе должно было доставаться на долю самого ясновельможнаго пана. Поэтому ежедневно вечеромъ, изъ разныхъ деревень пана Дембовскаго, исполнители власти отправляли на дворъ пана цѣлыя партіи хлоповъ для панской забавы, какъ они выражались. Экономы старались перещеголять другъ друга предъ ясновельможнымъ паномъ и доставлять ему какъ можно больше поэтическаго матеріала; они очень хорошо знали, что ничѣмъ они не могутъ больше выиграть въ его глазахъ, какъ этимъ. И вслѣдствіе этого ежедневно вечеркомъ, возлѣ клуни (гумна), стояла цѣлая шеренга хлопскаго отродья разныхъ возрастовъ и ожидала своего ясновельможнаго пана, который постоянно являлся съ своею всегдашней добродушной улыбкой и своею обычной фразой: «о, сколько сегодня будетъ работы! скорѣй, ребята, за работу!» Сначала онъ сѣкъ безъ всякаго метода и системы — какъ попало; но долголѣтнимъ упражненіемъ онъ выработалъ себѣ правила сѣченія, — образовалась система. Оно производилось не зря: сначала сортировался полъ съ поломъ, затѣмъ возрастъ съ возрастомъ; для каждаго пола и возраста у него были особыя розги. Начиналась эта операція обыкновенно съ мужскаго пола и старшаго возраста, а дессертомъ ему служили самыя молоденькія хлопки. Это поэтическое наслажденіе онъ старался продлить какъ можно дальше; въ каждомъ свистѣ розогъ онъ отыскивалъ особую эстетическую черту, эти сладкіе звуки наполняли всю его внутренную жизнь, такъ что онъ почти не нуждался въ какихъ нибудь другихъ наслажденіяхъ. Панъ Дембовскій иногда не довольствовался этимъ однообразнымъ хлопскимъ сѣченіемъ и пріискивалъ себѣ чего нибудь поразнообразнѣе, поблагороднѣе. Поэтому не очень выгодно было въ такія минуты его поэтическаго вдохновенія подвернуться подъ его руку кому-нибудь изъ его экономовъ, или маленькому шляхтичу. Онъ самымъ добродушнѣйшимъ образомъ, обращаясь къ шляхтичу, говаривалъ: «а ну, коханый, какъ-бы тебѣ раздѣться!» — и послѣ этого уже никакія мольбы не могли спасти его отъ панской воли. Бывали случаи, что это удовольствіе ему стоило очень дорого. Онъ высѣкъ однажды весьма значительнаго сановника, который затѣялъ съ нимъ процессъ, стоившій пану Дембовскому большихъ хлопотъ. Но это ничуть не уменьшило его влеченія къ подобнымъ удовольствіямъ. Разъ у пана Дембовскаго мелькнула мысль: а что, если высѣчь Хацкеля? Онъ нашелъ это превосходнѣйшею мыслью; его воображеніе начало ему изображать разные эскизы этого процесса, — онъ быль отъ этой мысли въ восторгѣ, его лицо озарилось счастливой улыбкой. «Геніальная мысль!» воскликнулъ, потирая руки отъ удовольствія, — «вотъ будетъ потѣха!» — послѣ этого рѣшенія у него уже нѣтъ никакого раздумья, никакого колебанья; рѣшено — непремѣнно должно совершиться, — чего-бы это ему ни стоило, какъ-бы его совѣсть ни упрекала послѣ этого. А упреки со стороны совѣсти въ настоящемъ случаѣ могли произойти, потому что Хацкель былъ слабостью пана Дембовскаго: онъ его любилъ больше карлика, негра, всей своей псарни и конюшни.

Хацкель былъ дѣйствительно замѣчательнѣйшій человѣкъ. Его фигура сама собою представляла куріозный субъектъ, своею уморительнѣйшею организаціей; въ немъ еще было много и другихъ преимуществъ: его жидовская національность, его уморительный характеръ. У Хацкеля былъ уморительнѣйшій характеръ: онъ не только что могъ поддѣлаться подъ всякія нарѣчія и произношенія, но онъ даже пѣлъ пѣтухомъ, лаялъ собакой, вылъ волкомъ, мяукалъ какъ кошка, — развѣ все это не находка для пана Дембовскаго? Наконецъ, стоило только Хацкелю заговорить по-польски — и панъ Дембовскій помиралъ со смѣху. Хацкель разсказывалъ ему разные анекдоты про жидковъ, говорилъ ему о преимуществѣ своей религіи, ползалъ на четверенькахъ, сидѣлъ подъ столомъ, танцовалъ и пѣлъ еврейскія пѣсни; въ особенности, панъ Дембовскій приходилъ въ восторгъ отъ одной еврейской, субботней пѣсни Маіофитъ. Отъ этой уморительной пѣсни панъ Дембовскій чуть не помиралъ со смѣху. Онъ иногда производилъ Хацкеля въ командиры и давалъ ему нѣсколько хлопскихъ дѣтей; любовался, какъ тотъ ими командовалъ. Иногда онъ сажалъ его въ свою карету, производя его при этомъ въ паны, посылалъ его въ свои имѣнія и бывалъ въ восторгѣ, когда Хацкель входилъ въ свою роль довольно толково: пересѣкалъ довольно порядочное число хлоповъ, отсылалъ ихъ къ себѣ на домъ на панщизну, заставляя себя при этомъ называть ясновельможнымъ паномъ. У Хацкеля была особая пара лошадей, особое содержаніе, онъ долженъ былъ всегда находиться при особѣ ясновельможнаго; и не смотря на то, что ясновельможный надъ нимъ почти всегда издѣвался, онъ подчинялся его вліянію. Хацкель всегда умѣлъ поставить на своемъ; поэтому всѣ дворовые больше боялись его, чѣмъ пана, — и прежде чѣмъ попасть въ милость пана, должно было попасть въ милость Хацкеля. Хацкель, разумѣется, отъ этого не оставался въ убыткѣ. Когда къ пану Дембовскому собирались гости, то на первый планъ между всѣми диковинками являлся Хацкель и обнаруживалъ предъ ними всѣ сокровища своего замѣчательнаго таланта. Панове приходили въ неописанный восторгъ, присовокупляя при этомъ, что они на своемъ вѣку видѣли много диковинокъ, но въ первый разъ видятъ подобнаго Хацкеля. Разумѣется, отъ этихъ похвалъ Хацкель не терялъ цѣны въ глазахъ пана Дембовскаго, и если Дембовскому предложили-бы разстаться съ псарней или съ Хацкелемъ, онъ-бы охотнѣе разстался съ псарней.

— Хацкель, съѣшь пирогъ, обратился къ нему панъ Дембовскій, какъ только онъ рѣшился его высѣчь и искалъ лишь благовидный предлогъ къ этому.

— О, ясновельможный панъ, залепеталъ Хацкель, — какъ-же я могу это сдѣлать? я, слава Богу, жидокъ, и мнѣ нельзя ѣсть трефной пирогъ; я все могу сдѣлать, что пану угодно: пѣть пѣтухомъ, плясать, пѣть маіофитъ, все, все, но только не ѣсть пирога. Какъ-же я могу погубить свою душу!

— Панове, добродзеи, воскликнули нѣкоторые изъ бывшихъ тутъ гостей, — слышите: развѣ у Хацкеля душа есть?!

— Ай, ай, какъ вамъ не грѣхъ такъ говорить!

— Ну, ѣшь, крикнулъ панъ Дембовскій, — а то велю высѣчь!

— Высѣчь! воскликнулъ Хацкель, смѣшавшись и зная слабость своего пана, — ай вей миръ, ай вей, ясновельможный панъ, развѣ я хлопъ, развѣ жидковъ сѣкутъ?

— Высѣку, сказалъ панъ рѣшительно.

Хацкель это понялъ и захныкалъ, началъ умолять его о помилованіи, чтобы онъ не губилъ его дѣтей, не срамилъ его предковъ, — чтобы дѣлалъ съ нимъ, что угодно, даже голову снялъ-бы, лишь-бы не сѣчь.

Но панъ Дембовскій былъ неумолимъ — и операція совершилась. Панове пришли въ неописанный восторгъ отъ подобнаго сюрприза, и при каждомъ крикѣ Хацкеля: «ай вей миръ, тателе, мамеле (батюшка, матушка)», — панове неистово апплодировали. Хацкель былъ до того ошеломленъ этимъ неожиданнымъ для него сюрпризомъ, что даже послѣ того, какъ его перестали сѣчь, онъ все еще лежалъ и кричалъ, призывая Бога Израиля на помощь.

— Отчего ты не встаешь, спросилъ его папъ Дембовскій, — вѣдь тебя ужь не сѣкутъ?

Хацкель какъ будто очнулся, вскочилъ на ноги и какъ бѣшеный мчался по двору съ крикомъ: "ахъ, ясновельможный панъ, что вы со мною сдѣлали? Лучше-бы вы меня повѣсили, но не срамили бы моего отца, праотца и прапраотца до самого Якова. Ай вей миръ, какой стыдъ, какой позоръ! Хацкеля высѣкли какъ хлопа. Мой отецъ въ могилѣ будетъ кричать, онъ надѣлаетъ шуму по всему небу изъ-за меня. Болитъ, ай вей миръ, какъ болитъ! Ну, какъ теперь покажусь кому нибудь на глаза, какъ я теперь поѣду къ женѣ, что я ей скажу, когда она спроситъ, что съ тобою сдѣлали?! ай вей миръ, какой стыдъ! Я несчастливъ, я опозорилъ все свое поколѣніе на вѣки. Я теперь уже не въ состояніи сдѣлать когда нибудь порядочной партіи съ своими дѣтьми. Ай вей миръ, ясновельможный панъ, что вы со мною сдѣлали! Если-бы вы меня повѣсили, то это еще ничего не значитъ: на то еврей въ изгнаніи, чтобы его вѣшали; но высѣчь?!.. развѣ въ изгнаніи сѣкутъ, развѣ Навуходоносоръ сѣкъ евреевъ?..

Присутствовавшіе при этой сценѣ панове чуть не помирали со смѣху.

— Препотѣшнѣйшій народъ! порѣшилъ панъ Дембовскій.

— О, дѣйствительно, препотѣшнѣйшій! подтвердили другіе.

— А знаете, что, панове, сказалъ панъ Дембовскій, — не дурно-бы имѣть такихъ плутовъ цѣлый городокъ.

— Да, дѣйствительно, не дурно, подхватили другіе.

— А вы думаете, что трудно завести жидовскій городокъ?

— О, кто говоритъ! замѣтили другіе.

— Якъ Бога кохамъ, воскликнулъ панъ Дембовскій, — я непремѣнно заведу себѣ городокъ съ жидками.

Всѣ панове пришли въ восторгъ отъ этой новой идеи — и, не смотря на то, что нѣкоторые изъ нихъ возставали противъ этого, на томъ основаніи, что жидки ужасные плуты и они разорятъ ихъ хлоповъ, — рѣшено было построить городъ. Разумѣется, Хацкель долженствовалъ быть первымъ гражданиномъ этого проектированнаго города, — и, тотчасъ какъ онъ пришелъ въ себя отъ несчастнаго сѣченія, ему растолковали, что панъ Дембовскій хочетъ построить въ своемъ имѣніи жидовскій городъ, и что ему (т. е. Хацкелю) онъ выстроитъ, за сегодняшнее сѣченіе, самую лучшую корчму въ городѣ и отдаетъ ему на вѣчную аренду деревню. Поэтому случаю его просятъ разсказать, какіе главные атрибуты жидовскаго города, для того, чтобы ясновельможный панъ могъ немедленно приступить къ постройкѣ подобнаго города. Этотъ новый городъ положено было назвать Сѣченовкой, въ воспоминаніе сегодняшняго сѣченія, которое доставило столько удовольствія почтеннѣйшему обществу.

II. Главный фундаментъ еврейскаго города. — Грамота Хацкеля въ шатры Израиля, ея неуспѣхъ. — Причины неуспѣха.

Хацкель мигомъ сообразилъ всю выгоду этого дѣла, понялъ что все всегда идетъ къ лучшему и пришелъ въ неописанный восторгъ. Поцаловалъ пана въ руку, за что тотъ его потрепалъ по плечу и обѣщалъ на пасху индюковъ. Хацкель отъ умиленія прослезился, причемъ назвалъ пана Дембовскаго благодѣтелемъ народа израильскаго, присовокупивъ, что онъ навѣрно происходитъ отъ замѣчательнаго вавилонскаго царя Кира, который также благодѣтельствовалъ народу израильскому. Если же онъ и высѣкъ одного изъ его сыновей, то это навѣрно случилось по волѣ Господней и навѣрно Хацкель заслужилъ по опредѣленію Верховнаго суда малкитъ; но такъ какъ Господь къ нему (Хацкелю) всегда милостивъ, потому что онъ происходитъ отъ потомковъ Авраама, Исаака и Якова и никогда не забываетъ, — то въ этомъ случаѣ онъ его тоже помиловалъ и залилъ его рану спасительнымъ елеемъ. Что же касается до того, какъ должно построить богоспасительный градъ Израиля и какіе его главные фундаменты, — это онъ очень хороша знаетъ, потому что онъ самъ, не смотря на свое несчастное сѣченіе, не есть какой-нибудь неучъ и, слава Богу, извѣстенъ за ученаго, и хотя надъ нимъ панове насмѣхаются, всѣ жидки его почитаютъ и уважаютъ; онъ даже имѣетъ раввинскій дипломъ, но раввиномъ онъ не хочетъ быть потому, что, по выраженію священнаго талмуда, онъ знанія не хочетъ сдѣлать топоромъ — рубитъ имъ (т. е. средствомъ къ жизни). Слѣдовательно, въ такихъ дѣлахъ онъ довольно авторитетенъ и потому, по его мнѣнію, главные фундаменты еврейскаго города слѣдующія.

Во-первыхъ, началъ ученый Хацкель планировать свой городъ: — коль скоро строится городъ, нужно знать для кого именно онъ строится; а коль скоро Сѣченовка строится для жидковъ, должно знать, кто такіе жидки. А такъ какъ извѣстно, что вся сила Израиля только во рту (въ молитвѣ и ученіи), поэтому израильскій городъ безъ клаузы (молитвенный домъ) не мыслимъ. Въ талмудѣ по этому поводу сказано: «если десять израильтянъ живутъ и между ними нѣтъ клаузы, то это все одно, какъ-бы они поклонялись идоламъ».

Вторая, самая необходимая вещь для еврейскаго города — это баня съ миквой. Баня съ миквой израильтянамъ необходима по нѣсколькимъ причинамъ: во-1-хъ, у израильтянъ есть замѣчательной красоты принцесса, по имени Саббатъ, которая еженедѣльно посѣщаетъ своихъ возлюбленныхъ и выбираетъ себѣ изъ среды достойныхъ израильтянъ жениховъ. Хотя это повидимому непонятно, какимъ образомъ у одной принцессы есть столько жениховъ, такъ какъ вообще надо полагать, что всѣ израильтяне достойны; но это только такъ кажется для насъ, непосвященныхъ въ таинства кабалистическаго ученія, — а для посвященныхъ это ясно какъ день, потому что для нихъ нѣтъ ничего не яснаго. Понятное дѣло, что каждый израильтянинъ долженъ стараться показаться предъ своей принцессой въ приличномъ видѣ; а что-же можетъ придать израильтянину такой приличный видъ, какъ баня? — тѣмъ болѣе, когда онъ при этомъ окунется не менѣе трехъ разъ въ миквѣ, ради разныхъ таинственныхъ комбинацій. Главное-же, баня съ миквой необходима для израильтянокъ. А такъ какъ доподлинно извѣстно, что израильтяне не могутъ обходиться безъ израильтянокъ, если они хотятъ, чтобы у нихъ водились маленькіе израильтяне; маленькіе-же израильтяне для израильтянъ прямая выгода, ибо каждому посвященному въ талмудъ извѣстно, что всѣ еврейскія души заключены въ одномъ сосудѣ, называемомъ гуфъ, и пока не истощатся всѣ души, заключающіеся въ этомъ сосудѣ, Мессія не можетъ придти; то каждый израильтянинъ долженъ стараться, всѣми силами, какъ можно скорѣе истощить запасъ еврейскихъ душонокъ…

— На что-же израильтянкамъ миквы? спросили панове.

— Ахъ, панове, это имъ необходимо нужно… Разъ въ мѣсяцъ это уже наинеобходимѣйше — безъ этого всѣмъ намъ израильтянамъ плохо пришлось-бы, нельзя было-бы даже сѣсть возлѣ жены…

— Ага! понимаемъ! воскликнули панове.

— Такъ выстроить эту микву возлѣ моего фольварка, предложилъ одинъ изъ шутниковъ.

— Ай, не можно того! замахавъ руками, воскликнулъ Хацкель, — это надо выстроить въ такомъ мѣстѣ, гдѣ-бы нельзя было встрѣтить какой нибудь нечисти.

— Какой такой нечисти?

— Ну, хоть свиней, лошадей…

— А это почему?

— А потому, что если послѣ миквы еврейка встрѣтить свинью или гоя (иновѣрца), или другую нечисть, то плодъ отъ чреслъ ея (если таковый будетъ) въ большой опасности, потому что имъ овладѣетъ нечистая сила… Вотъ, панове, я вамъ разскажу про такой случай у моего двоюроднаго брата Берки — вы его знаете? Тотъ, что торгуетъ разными лейпцигскими товарами — у него есть жена. Онъ разъ уѣхалъ въ Лейпцигъ и пробылъ тамъ цѣлый годъ, пріѣхалъ назадъ, жена пошла въ микву, все было благополучно — и вдругъ она идетъ назадъ и встрѣчаетъ свинью, да еще не простую, а черную. Она, увидя такое несчастіе, чуть не упала въ обморокъ, но торопясь домой, не пошла второй разъ въ микву. У нея родилась дочь — прекрасная — и хоть маленькая, а замѣтно, что изъ нея добра не выйдетъ… Что нибудь да съ нею случится, потому что она своими глазеньками такъ и ширяетъ. Чего ужь онъ бѣдный не дѣлалъ, чтобъ отвратить это несчастіе! Ѣздилъ къ старому раввину Ребъ Борухъ; тотъ ему посовѣтовалъ въ другой городъ переѣхать, потому что сказано: кто мѣняетъ мѣсто, тотъ мѣняетъ счастье.

Это два самые главные атрибута еврейскаго города, безъ которыхъ нельзя приступить къ дальнѣйшему его устройству; хотя есть еще очень многое, безъ чего еврейскій городъ не можетъ обойтись, но все это уже можно устроить послѣ, — это Хацкель беретъ на себя.

Панъ Дембовскій былъ въ восхищеніи отъ ума и учености Хацкеля, и было рѣшено немедленно по плану Хацкеля приступить къ постройкѣ города Сѣченовки.

Вскорѣ послѣ этого замѣчательнаго происшествія съ Хацкелемъ, всѣмъ ближайшимъ городкамъ отъ помѣстьевъ пана Дембовскаго, была разослана грамота слѣдующаго содержанія:

«Ко всѣмъ вождямъ и представителямъ еврейскихъ обществъ, разбросанныхъ по всѣмъ четыремъ частямъ свѣта нашимъ горькимъ изгнаніемъ, свѣтящимъ своимъ лучезарнымъ свѣтомъ, какъ звѣзды среди ночнаго мрака. Столбы нашего народа, козлы нашего блуждающаго стада, послушайте меня, миніатюрнаго раба, лобзающаго стопы ваши, и да послушаетъ васъ Господь!»

«Кому изъ насъ не извѣстно то великое несчастіе, которое насъ постигло 2000 лѣтъ тому назадъ? кто изъ вѣрныхъ сыновъ Израиля не проливалъ горючихъ слезъ о несчастномъ изгнаніи святой Шехины со времени разрушенія нашего святаго храма?! Кто не знаетъ, что во время его существованія евреи были счастливѣйшимъ народомъ на свѣтѣ? Они жили на своей землѣ, каждый подъ тѣнью своей смоковницы, имѣли своего собственнаго короля и королеву; а теперь когда гнѣвъ Божій разразился надъ Израилемъ и сжегъ всѣ его шатры до тла и, поразивъ его разными недугами, изгналъ изъ святой земли на скитаніе между чуждыми народами, — кто не знаетъ, что съ этого времени начались для Израиля мрачные дни: всѣ его угнетаютъ, притѣсняютъ, у него нѣтъ ни короля, ни королевы, ни священника, ни святой земли…»

По ветхости документа, цѣлыя страницы нельзя было разобрать — и мы на этомъ мѣстѣ его останавливаемся.

«И такъ, сказано дальше въ документѣ, — прилетѣла искра гнѣва Божія и зажгла все мое тѣло, она зажгла всѣ мои кости, всѣ мои внутренности. Ахъ, сыны Израиля, если бы вы знали какъ это больно! Панъ Дембовскій былъ карающею розгою въ рукѣ Божіей. Но сохрани меня Господь! я не жалуюсь. Я безропотно преклоняюсь предъ волей Господней…»

Слѣдуетъ опять неразборчивое мѣсто.

«Я увѣренъ, оканчивалась грамота, что вы поспѣшите съѣздомъ для основанія святаго города, который будетъ цвѣсти какъ ива при водѣ». Затѣмъ слѣдуютъ условія пана Дембовскаго. Тѣмъ, которые съѣдутся не позже 2-хъ лѣтъ по основаніи города, онъ даетъ даровую землю подъ домъ и огородъ, даровой лѣсъ и проч. и проч

Эта грамота произвела въ шатрахъ Израиля больше волненіе. Прежде всего, каждый израильтянинъ поблагодарилъ Бога за то, что Онъ его всегда охраняетъ отъ всѣхъ бѣдъ и золъ, что не ему пришлось быть на мѣстѣ Хацкеля въ критическую минуту его жизни.

Потомъ онъ началъ представлять себѣ, чтобы онъ сдѣлалъ въ послѣднія минуты, будучи на мѣстѣ Хацкеля; но послѣ этого сердце его сжималось: а корчма? а вѣчная аренда?

Потомъ начались общія волненія. "Положимъ, если Хацкеля высѣкли, то это еще не большая бѣда; въ нѣкоторомъ отношеніи можно даже сказать, по дѣломъ ему, этому подлазу, такъ какъ достовѣрно извѣстна причина того, что панъ Дембовскій не пускаетъ евреевъ въ свое помѣстье — это Хацкель; слѣдовательно сокрушаться Израилю о сѣченіи Хацкеля тутъ нечего. Но главное, съ какой точки зрѣнія должно смотрѣть на этотъ фактъ сѣченія? Есть ли это мимолетный случайный фактъ, или же должно опасаться что онъ можетъ повториться и въ будущемъ, — и тогда, чѣмъ каждый переселяющійся гарантированъ, что съ нимъ не случится то же несчастіе, что съ Хацкелемъ. Или какъ знать, можетъ быть этотъ призывъ есть какой-нибудь подлый замыслъ? Вѣдь, въ самомъ дѣлѣ, трудно повѣрить, чтобы евреямъ кто нибудь пожелалъ добра! Да наконецъ, если сомнительно, чтобы кто желалъ еврею добра, — за то съ другой стороны положительно вѣрно, что еврей еврею никогда добра не желаетъ; и если бы этотъ Хацкель зналъ, что другіе кромѣ него могутъ тамъ поживиться, онъ навѣрное до того не допустилъ бы.

Да наконецъ, и самъ-то по себѣ этотъ случай невѣроятенъ: бываютъ напримѣръ случаи основанія городовъ безъ всякаго предумышленнаго о томъ соглашенія, какъ напримѣръ городъ Березовка; вотъ образъ его построенія: стояла среди дороги корчма; въ корчмѣ этой жилъ Ицко Пешесъ. Однажды этой дорогой проѣхалъ Ицко Хайкесъ. Ицко Хайкесъ сталъ доискиваться того, чѣмъ Ицко Пешесъ живетъ: деревни въ окружности нѣтъ, по дорогѣ мало проѣзжихъ, однако же онъ живетъ; — слѣдовательно, находятся же здѣсь какія-то средства къ жизни. Дай и я сюда переѣду. Если есть для одного, то будетъ, вѣроятно, и для другаго; и выстроилъ Ицко Хайкесъ корчму среди дороги, собралъ свои потрохи, взялъ свою жену и дѣтей, переѣхалъ въ корчму и сталъ жить среди дороги. Проѣзжаетъ но дорогѣ Янкель Абремкись, и видитъ онъ, что Ицко Хайкесъ и Ицко Пешесъ живутъ среди дороги; начинаетъ онъ соображать, чѣмъ это они живутъ: кругомъ деревни нѣтъ, по дорогѣ мало проѣзжихъ, однако же живутъ, слѣдовательно найдутся и для меня средства, — и переѣзжаетъ сюда Янкель Абремкисъ. Такимъ образомъ, вслѣдствіе одного только соображенія, сюда переѣхало десять Ицковъ и Янкелевъ. Сообразивъ, что десять человѣкъ составляютъ уже цѣлый городъ, они выстроили синагогу, баню, достали раввина и прочее, и такимъ образомъ основался пресловутый городъ Березовка.

Все это очень естественно, потому-что еврей всегда любитъ пролѣзть туда, гдѣ и безъ него тѣсно; но ѣхать на приглашеніе пана Дембовскаго — это довольно рисковано, потому-что само приглашеніе подозрительно. Еврея никто не приглашаетъ. Онъ всегда самъ является и не только тамъ, гдѣ онъ нуженъ, но и тамъ, гдѣ онъ не нуженъ; слѣдовательно, тутъ что-то не ладно. Положимъ, если Богъ не захочетъ уберечь, то бѣда можетъ случиться среди дороги: но согласитесь, кто-же захочетъ первымъ полѣзть въ огонь?..

Съ другой стороны, условія очень выгодны, заманчивы; кругомъ столько деревень пана Дембовскаго, гдѣ нѣтъ ни одного еврея. О, если бы можно было быть увѣреннымъ въ цѣлости своей кожи!.. Посмотримъ, пусть кто-нибудь сдѣлать первый шагъ; увидимъ, что съ нимъ будетъ; тогда можно и мнѣ переѣхать, рѣшилъ каждый внутренно.

А пуще всѣхъ думалъ объ этомъ предложеніи двоюродный братъ Хацкеля, съ дочерью котораго случилось такое несчастіе, что подобнаго никогда еще не бывало, какъ это увидитъ читатель впослѣдствіи.

III. Что бы я сдѣлалъ, еслибъ я былъ такимъ кабалистомъ, какъ Виленскій гоэнъ. — Сколько зла можетъ сдѣлать цѣлому народу одна свинья вообще, а черная въ особенности. — Баалъ-Шемъ и это средства для предупрежденія бѣды. — Первый переселенецъ. — Еврейское общество и его сила.

Еслибы я зналъ кабалистику настолько, насколько ее зналъ великій Виленскій гоэнъ я бы учинилъ важную штуку! я бы уничтожилъ на свѣтѣ всѣхъ ословъ, лошадей. собакъ. — словомъ всѣхъ нечистыхъ животныхъ; въ особенности я бы излилъ свой гнѣвъ на гойскихъ свиней. Первые своимъ существованіемъ хоти и приносятъ много вреда, но доставляютъ вмѣстѣ съ тѣмъ и нѣкоторую пользу Израилю: лошадей, напримѣръ, онъ запрягаетъ въ повозку, оселъ ему служитъ вьючнымъ животнымъ, наконецъ на бѣломъ-же ослѣ долженъ пріѣхать Мессія, который, Богъ вѣдаетъ по какимъ причинамъ, доселѣ еще не пріѣзжаетъ; собака, хотя и бросается на Израиля съ лаемъ, но ее можно всегда пріучать костью, — гойскія собаки любятъ еврейскія кости. Но гойскія свиньи — онѣ отравляютъ всю мою жизнь; я ненавижу всей душой это гадкое животное, я ее ненавижу въ какомъ-бы возрастѣ она ни была: старою или молодою; — какого бы объема она ни была: толстою или тощею; я ее ненавижу, какого-бы цвѣта она ни была: будь она самаго благороднѣйшаго цвѣта, но коль скоро она свинья, такъ ну ее къ черту! Мнѣ противенъ запахъ ея, хрюканье, ея юленье хвостикомъ. Пусть христіане говорятъ о евреяхъ что хотятъ, но коль скоро у нихъ не водится свиней, то это одно уже свидѣтельствуетъ, что они избранный народъ. Я увѣренъ, что если бы мнѣ удалось истребить эту нечистую силу, то Мессія навѣрно тотчасъ бы пришелъ и вырвалъ бы насъ, бѣдныхъ Израильтянъ изъ горькаго изгнанія. Я имѣю полное право негодовать благороднымъ негодованіемъ на это скверное животное, потому что, если бы я хотѣлъ разсказать исторію всѣхъ бѣдъ, причиняемыхъ этимъ животнымъ моему народу, и еслибы я даже прожилъ столько, сколько Маѳусаилъ, еслибы всѣ поля были бумагой, всѣ моря чернилами, всѣ деревья лѣсовъ перьями, и если бы я писалъ день и ночь всю свою жизнь, я бы не написалъ и одной тысячной доли; онѣ многочисленны какъ звѣзды на небѣ и какъ песокъ на берегу морскомъ. Такъ какъ я пишу исторію города Сѣченовки, то я не могу умолчать о тѣхъ бѣдствіяхъ, которыя навлекло на этотъ богоспасаемый градъ одно изъ самыхъ вреднѣйшихъ животныхъ въ мірѣ, а именно черная свинья (черная свинья гораздо опаснѣе всякой другой). Читатель навѣрно догадывается, что тутъ рѣчь идетъ о той черной свиньѣ, которую имѣла несчастіе встрѣтить жена Берки на обратномъ пути изъ миквы, когда Берка пріѣхалъ изъ Лейпцига, я съ своей стороны не намѣренъ скрывать этого грустнаго факта, тѣмъ болѣе что это-бы мнѣ совершенно не удалось; я хочу говорить о дальнѣйшихъ послѣдствіяхъ, умолчать же о нихъ я никакъ не могу. Моя душа слишкомъ переполнена скорби, мое сердце слишкомъ содрогается при одномъ воспоминаніи объ нихъ, какъ изъ за какой-нибудь проклятой свиньи чуть не пропала еврейская душа, чуть что не пострадалъ цѣлый еврейскій городъ, чуть что. не опозоренъ былъ цѣлый еврейскій народъ. Я не могу молчать. Это выше силъ моихъ, я Израильтянинъ и въ моихъ жилахъ течотъ кровь моихъ предковъ: Авраама, Исаака и Якова. Наконецъ, я хочу разсказать, сколько вреда можетъ причинить одна свинья цѣлому народу и къ какимъ послѣдствіямъ можетъ повести одна встрѣча съ ней. Я разскажу по порядку.

Въ ту самую ночь, когда съ женой Берки случилось то роковое происшествіе, ей снился сонъ: будто-бы она сидитъ въ раю, на золотомъ креслѣ, вокругъ нея все благоухаетъ, жареные голуби перепархиваютъ съ одной вѣточки на другую, передъ ней протекаетъ молочная рѣка, съ плавающей въ ней жареной и маринованной рыбой. Предъ нею столъ, покрытый бѣлоснѣжною скатертью, уставленъ разными яствами; но какъ только она собралась отвѣдать эти райскія кушанья, вдругъ изъ подъ стула выползла черная свинья и, хрюкая, вырвала изъ ея рукъ кусокъ мяса, потомъ рыломъ перевернула стулъ вмѣстѣ съ нею; она упала въ страшную пропасть, сильно ушиблась и проснулась. Въ сильномъ волненіи она разсказываетъ мужу свой сонъ — и тотъ, будучи весьма опытенъ въ подобныхъ дѣлахъ, сейчасъ смекнулъ, что тутъ кроется что-то недоброе и началъ допрашивать жену, не помнитѣли она какого-нибудь случая съ черной свиньей. Она сначала отнѣкивалась, но Берку вообще трудно было провести, и она должна была разсказать вчерашній случай. Мужъ вознегодовалъ (онъ вполнѣ былъ правъ: какъ-таки можно допустить подобный безпорядокъ!). Въ моемъ городѣ, гдѣ я равинствую, я своихъ женщинъ довелъ до такой религіозности, что онѣ даже въ самый жесточайшій морозъ возвращаются иногда въ микву по пяти разъ.

— Ты, говоритъ, — хочешь меня погубить на вѣки, никакого сожалѣнія не имѣешь ни ко мнѣ, ни къ моей еврейской душѣ? Что-же ты надѣлала, скажи!

— Да помилуй, Беръ, отвѣтила жена, — я торопилась, тебя такъ долго дома не было.

— Э, фе! Хана! (такъ звали жену Берки) воскликнулъ онъ: — это не отвѣтъ для еврейки; еврей не долженъ торопиться при исполненіи религіозныхъ обязанностей. Мнѣ сердце предсказываетъ, что это плохо кончится. Черная свинья въ раю! Что общаго между раемъ и свиньею! Богъ вѣсть чѣмъ это кончится. Если начало было плохо, то и отъ конца нельзя ждать хорошаго.

Хана это скоро почувствовала. Она почувствовала то, что чувствовала наша патріарша Ревекка, когда проходила мимо церкви. Это, разумѣется, было явнымъ доказагельствомъ, что съ будущимъ дѣтенышемъ будетъ что-то не ладно, что черная свинья сдѣлала свое дѣло.

Въ это время пріѣхалъ въ городъ знаменитый баалъ-шемъ Эта несчастная обратилась къ нему, чистосердечно разсказала ему о своемъ несчастіи и просила его о помощи. Если ему удастся помочь ей отъ неминуемаго несчастія, то она будетъ за него вѣчно Богу молиться, кромѣ того, что она ему заплатитъ за труды. Онъ ей сказалъ, что онъ подозрѣваетъ у нея весьма опасную штуку; но, во всякомъ случаѣ, предупредить какую-бы ту ни было опасность — для него сущая бездѣлица, потому что онъ не какой-нибудь шарлатанъ, а настоящій баалъ-шемъ, знающій хорошо свое дѣло. По осмотрѣ паціентки, онъ нашелъ, что ея опасенія не напрасны, что ей и ея плоду угрожаетъ неминуемая опасность; что мнимая черная свинья совсѣмъ не была свиньею, а это былъ потомокъ адскаго племени, нечистой силы, Хербуфилисцтополонь, который всегда преображается въ нечистыхъ животныхъ, для того чтобы ему удобнѣе было проникнуть въ чрева дочерей Израиля, въ то время когда онѣ должны быть чистыми изъ чистѣйшихъ. Вообще же, если углубляться въ глубь кабалистики, то придемъ къ тому заключенію, что нечистыхъ животныхъ совершенно не существуетъ; существуетъ только одна нечистая сила, въ противуположность которой существуетъ чистая сила и проч. и проч. до безконечности. Услуги свои онъ можетъ предложить не менѣе какъ за 50 злотовъ, дешевле никакъ нельзя, потому что у него будетъ съ ней очень много возни.....

Та, разумѣется, согласилась, лишь бы избавиться отъ проклятаго Хербуфилисцикополона. Баалъ-шемъ написалъ на квадратномъ кускѣ пергамента родже хонъ киломе сунули и нарисовалъ на его четырехъ углахъ изображеніе съ особенными знаками, велѣлъ зашить этотъ пергаментъ вмѣстѣ съ вишневымъ зернышкомъ, которое онъ ей далъ, въ кору и носить на шеѣ; потомъ онъ велѣлъ достать совершенно чернаго пѣтуха, зарѣзать его на перекресткѣ предъ восходомъ солнца, распороть его, вынуть оттуда что-то, сварить изъ него бульонъ и пить его предъ сномъ по чайной ложкѣ. Разумѣется, все это было буквально выполнено.

Родилась дѣвочка. Во время родовъ (самое опасное время отъ нечистой силы для родильницъ и дитяти), чтобы съ дитятей не случилось чего-нибудь худаго, были приняты всякія предосторожности. Съ рожденіемъ дѣвочки, на голову Берки начали обрушиться несчастія за несчастіями: его дѣла пришло въ ужасное разстройство, онъ обанкрутился, жена начала хирѣть.

Наконецъ дѣвочкѣ минулъ годъ и опасенія на счетъ ея будущности усиливались со дня на день. Видно было, что съ ней что-то недоброе. Во первыхъ, она была замѣчательной красоты, глазки ея такъ и метали молніи; она и минуты не могла сидѣть спокойно: вся какъ будто тряслась, рвалась куда-то. Конечно, все это такія вещи, которыя добра не предсказываютъ. Отправился Берка къ знаменитому Ребъ Борухъ; тотъ ему посовѣтовалъ перемѣнить мѣсто жительства, такъ какъ, по талмуду, мѣняющій мѣсто жительства, мѣняетъ и счастье.

Прошло великое торжество основанія города Сѣченовки, собственно не города а синагоги. Въ лѣтописяхъ города Сѣченовки очень много разсказывается объ этомъ великомъ торжествѣ. Между прочимъ разсказывается, что на немъ присутствовалъ панъ Дембовскій и еще нѣкоторые паны. Хацкель пригласилъ изъ ближайшаго города раввина, всѣхъ своихъ близкихъ родственниковъ, нѣсколько партій странствующихъ нищихъ. Понятно, что недостатка въ водкѣ не было. Когда Хацкель воодушевился и пришелъ въ экстазъ, онъ произнесъ замѣчательную рѣчь, въ которой онъ, какъ искусный пловецъ, опускался на дно талмудическаго моря и вытаскивалъ оттуда драгоцѣнные перлы. Онъ между прочимъ комментировалъ слѣдующій библейскій стихъ: «Іуда, тебя будутъ превозносить твои братья» и доказалъ ясно какъ день, что въ этомъ стихѣ Яковъ предсказывалъ своимъ сыновьямъ исторію сѣченія Хацкеля и исторію основанія города Сѣченовки. Положимъ, что сдѣлать подобный выводъ изъ упомянутаго стиха немного смѣло, потому что это не согласно ни съ логикой, ни со здравымъ смысломъ, а главное несогласно съ грамматикой; но дѣло въ томъ, что логика. здравый смыслъ и грамматика не имѣютъ ничего общаго съ Израилемъ; Израилъ тѣмъ и великъ, что онъ стоитъ выше всѣхъ этихъ понятій. И въ самомъ дѣлѣ, что для еврея грамматика? самые величайшіе изъ раввиновъ не знаютъ грамматики; даже самые талмудисты никогда не обращаютъ вниманія на грамматику — и если повѣрить весь талмудъ съ грамматикой, то окажется, что очень много мѣстъ идутъ въ совершенный разладъ съ грамматикой и здравымъ смысломъ. Но вотъ синагога была окончена; Хацкель уже жилъ въ своей корчмѣ.

Уже прошолъ почти годъ со времени основанія Сѣченовки, но никто кромѣ Хацкеля сюда еще не переселился. Хацкель былъ въ отчаяніи; панъ его все допекалъ и спрашивалъ, почему не являются его предполагаемые переселенцы. Впрочемъ, огорченіямъ Хацкеля вскорѣ былъ конецъ.

Разъ утромъ къ нему является Шлемка Дерзкій и объявляетъ ему, что онъ намѣренъ переѣхать въ городъ и выстроить себѣ корчму. Причины, заставившія ІІІлемку сдѣлать подобный шагъ, были весьма важны. Въ то блаженное время, о которомъ идетъ разсказъ, евреямъ жилось гораздо лучше теперешняго. Не знаемъ насколько это вѣрно, по крайней мѣрѣ такъ увѣряютъ старики. Во первыхъ, народъ былъ благочестивѣе, больше думалъ о Богѣ чѣмъ теперь, довольствовался малымъ, не гонялся за модами, и кромѣ того они въ то время по большей части жили въ деревняхъ, гдѣ они были полными хозяевами, жили панами, не зная горя. Въ то время было много разнаго рода странствующихъ братій: нищихъ, проповѣдниковъ и разныхъ благочестивцевъ; они обыкновенно находили пристанище у деревенскихъ евреевъ, которые транспортировали ихъ изъ одной деревни въ другую. Это, такъ сказать, облагороженное нищенство въ то время сильно размножилось (они еще не вывелись и въ настоящее время); они образовывали касты, за время странствій рожали дѣтей, умирали. Разумѣется, это было обременительно для деревенскихъ евреевъ, хотя они этого не высказывали, опасаясь за свою добрую славу. Шлемка Дерзкій тоже жилъ въ деревнѣ; онъ никогда не принималъ охотно этихъ странниковъ, поэтому они про него разпускали ужасные слухи, такъ что за нимъ утвердилось прозвище «Дерзкій». Когда панъ его выгналъ изъ деревни, онъ переѣхалъ въ городъ. Когда онъ обзавелся хозяйствомъ, онъ вздумалъ себѣ купить Мерейну. Онъ пошелъ къ раввину и спросилъ у него, за какую сумму онъ согласится выдать ему учоную степень. Они, разумѣется, въ цѣнѣ сошлись бы; но тутъ, на бѣду, у раввина случился одинъ изъ странствующихъ проповѣдниковъ, который считалъ себя слишкомъ обиженнымъ тѣмъ, что Шлемка продержалъ его у себя только одни сутки и далъ ему на дорогу всего только одинъ злотъ. Проповѣдникъ этотъ сталъ Шлемкѣ помѣхой и настоялъ на томъ, что Шлемка не получилъ желанной учоной степени. Разумѣется, раввинъ былъ этимъ недоволенъ, такъ какъ изъ его рукъ ускользнулъ очень порядочный кушъ, но Шлемкѣ-то отъ этого не было легче, такъ какъ онъ таки не досталъ Мерейны. Это обстоятельство сильно поразило Шлемку и разрушило всѣ его разсчеты: Во 1-хъ, онъ было уже купилъ штраймелъ, рацеморовую жупицу въ которую онъ думалъ облечься тотчасъ, по полученіи Мерейны и явиться въ синагогу къ удивленію всѣхъ согражданъ; во 2-хъ, онъ хотѣлъ вступить въ общество Хевро-кедойшо; въ 3-хъ, онъ увидѣлъ, что за неполучкою Мерейны, изъ его рукъ ускользнетъ та партія, на которую онъ имѣлъ виды. Долго онъ придумывалъ средства, какъ отомстить раввину и всему обществу, до котораго никакъ не могъ добраться, — и рѣшился наконецъ на весьма рискованный шагъ, на который врядъ-ли когда-либо рѣшался Израильтянинъ. Этотъ шагъ требовалъ много мужества со стороны предпринимателя. Разъ въ Субботу утромъ, когда жена его ушла въ синагогу (онъ зналъ, что жена будетъ противиться подобному плану), онъ велѣлъ запереть всѣ ставни, для того чтобы чуждый глазъ не могъ видѣть его запретнаго поступка; заперся въ своей комнатѣ, облекся въ жупицу и штраймелъ, закутался въ шубу, такъ чтобы никто не могъ замѣтить его лица (онъ зналъ, какое могло-бы выйдти волненіе въ городѣ, если-бы его кто увидѣлъ въ этомъ нарядѣ на улицѣ), и отправился въ синогогу. Онъ разсчиталъ придти въ синагогу среди молитвы (онъ вполнѣ зналъ весь рискъ своего поступка и думалъ, авось его молитва выручитъ), сталъ на своемъ мѣстѣ; нѣсколько минутъ его было не замѣчали, но какъ только его замѣтили, въ синагогѣ произошло великое волненіе, на всѣхъ напала какая-то паника. Какъ, развѣ это слыханная дерзость! Чтобы человѣкъ не имѣющій Мерейны и учоной степени смѣлъ такъ одѣться и, еще болѣе, осмѣлился явиться въ подобномъ костюмѣ въ храмъ Божій! Да это просто святотатство! послѣ этого чѣмъ же кто гарантированъ, что сапожникъ, портной этого-же не сдѣлаетъ и не облечется въ это почотное одѣяніе. Отъ этой мысли всѣ пришли въ оцѣпененіе; когда-же ребъ Зорахъ пришелъ въ себя отъ волненія, онъ подошелъ къ Шлемкѣ и крикнулъ: «Эй, ты дерзкій! какъ ты посмѣлъ надѣть штраймелъ и рацеморовую жупицу!» и при этомъ отпустилъ ему тяжеловѣсную оплеуху. Шлемка зналъ, что здѣсь не можетъ быть никакого оправданія и молчалъ. «Я тебѣ покажу, какъ одѣваться въ подобную одежду!» и при этомъ отпустилъ ему вторую тяжеловѣсную пощечину. Здѣсь уже Шлемка не вытерпѣлъ, и по какому-то бѣсовскому новожденію его рука протянулась и ударила ребъ Зораха. Никакое человѣческое перо не можетъ описать того, что произошло послѣ этого въ синагогѣ, — ту панику, которая напала на всѣхъ, при видѣ этого неожиданнаго казуса. "Какъ, ребъ Зораха ударить, кричали многіе. — Ребъ Зораха, которому, если онъ даже дастъ десять оплеухъ, никто не возражаетъ! о, этотъ гнусный человѣкъ достоинъ екилы, шрейфо серегъ и хенекъ вмѣстѣ! Шлемку сейчасъ заперли въ катальную комнату (гдѣ общество имѣетъ свои засѣданія), и днемъ общество сюда въ своемъ полномъ составѣ собралось, для осужденія Шлемки Дерзкаго. Судили, рядили и порѣшили дать ему двадцать пять ударовъ кнутомъ и простоять въ продолженіе вечерней молитвы въ кунѣ.