Дело 1871 (ДО)

ЕВГЕНІЙ СЮ.

Національныя особенности и различія хотя и отрицаются съ нѣкоторыхъ поръ слишкомъ горячими приверженцами повсемѣстнаго братства народовъ, на дѣлѣ однакожъ онѣ продолжаютъ проявляться весьма замѣтно, даже на такихъ поприщахъ, на которыхъ никто не думаетъ возбуждать и подстрекать ихъ искуственнымъ образомъ, какъ это бываетъ въ дѣлѣ внѣшней и внутренней государственной политики. Безъ особенныхъ усилій глубокомыслія и проницательности, легко убѣдиться, что даже на поприщѣ такой національной дѣятельности, какъ легкая беллетристика, характеристическія особенности національностей играютъ весьма примѣтную роль. Французская беллетристическая муза сполна выдерживаетъ свой національный характеръ «вѣтреной Лизеттой», воспѣтой Беранже. Имѣя очень мало сходства и съ англійскою чинною лэди, и со степенною нѣмецкою Familienmutter, она не требуетъ отъ своего читателя ни привычки сосредоточиваться, ни уважительнаго отношенія къ ея произведеніямъ. Она навязывается каждому, вовсе не имѣя въ виду внушать своимъ поклонникамъ продолжительныхъ и глубокихъ привязанностей. Если такъ-называемый серьезный читатель презрительно бросаетъ подъ столъ, не дочитавъ до половины, какое-нибудь многотомное ея дѣтище, — она нисколько не смущается этимъ и гордится тѣмъ, что усладила досуги дворника, прачки или празднаго камердинера. «Про серьезнаго читателя, словно говоритъ она, — и безъ меня много книгъ пишется». Вербовать себѣ громадное количество поклонниковъ, проникать въ тѣ укромные чердаки, конурки и подвалы, куда рѣдко проникаетъ какая-бы то ни было книга — ея главнѣйшее стремленіе. И она въ совершенствѣ владѣетъ всѣми приманками и уловками, на которыя, если судить по достигнутымъ ею количественнымъ результатамъ, оказалось падкимъ значительное большинство всего читаюшаго міра. Вѣтреная муза эта не гнушается никакими пріемами, чтобы достичь хоть мимолетнаго, но численно-громаднаго, успѣха. Народившись въ то время, когда большинство читателей требуетъ отъ литературы того-же рода услугъ, какого требовалъ отъ своей Фетиньи покойный супругъ Коробочки, — она доводитъ до артистическаго совершенства искуство чесанія на ночь пятокъ читателю къ нарочитому его удовольствію… Повидимому, она всякимъ литературнымъ достоинствомъ, всякимъ внутреннимъ содержаніемъ жертвуетъ одному только популярному своему значенію. Но это только повидимому: въ сущности-же легко убѣдиться, что тенденціозность составляетъ присущую родовую черту французскаго романа. Какъ ни пусто, безсодержательно и разсчитано лишь на потрясающій эфектъ можетъ показаться намъ то или другое изъ произведеній легкой французской беллетристики, мы однакожъ безъ труда найдемъ въ каждомъ изъ нихъ свою тенденцію, свою общую формулу, подъ которую авторъ гнетъ изображаемыя имъ лица и явленія: иногда тенденція эта можетъ быть до того мелка и ничтожна, что читатель даже не замѣчаетъ ея существованія. Авторъ какой-нибудь «Дѣвицы Жиро», очевидно, задался слѣдующей темой: нѣкоторыя болѣзненныя извращенія физической любви гибельны для организма и съ точки зрѣнія нравственности не заслуживаютъ одобренія. Эта истина составила для него законный предлогъ нарисовать нѣсколько эротическихъ сценъ и пріапическихъ картинокъ; ему нѣтъ дѣла до того, въ какомъ видѣ извѣстныя явленія дѣйствительно могутъ существовать въ современномъ французскомъ обществѣ, и онъ придумываетъ ихъ собственнымъ умомъ, сообразно своей узенькой тенденціи. Подводя общіе итоги дѣятельности такого писателя, вы рѣшительно не можете сказать, въ чемъ заключается его тенденціозная сторона. Такъ, напримѣръ, бывало съ пресловутымъ Дюма старшимъ, который въ одномъ романѣ проводитъ какую-нибудь демократическую, пожалуй, даже соціальную тенденцію, а въ слѣдующемъ романъ снова является апологистомъ аристократической роскоши, величія двора Людовика XIV и т. п. Здѣсь, можетъ быть, кстати замѣтить, что нѣкоторый художественный аристократизмъ встрѣчается у всѣхъ, болѣе или менѣе знаменитыхъ корифеевъ французской беллетристики, даже у тѣхъ, дѣятельность которыхъ посвящена очень опредѣленно и сознательно популяризаціи соціальныхъ задачъ и демократическихъ теорій: обыкновенно это своего рода протестъ противъ крайне буржуазнаго строя той эпохи, въ которую расцвѣлъ французскій романъ и произвелъ наибольшее число замѣтныхъ дѣятелей… Иногда крылатый конь необузданнаго воображенія заноситъ автора въ такія Палестины, гдѣ его тенденція, какъ и все остальное, совершенно теряется въ массѣ всякаго рода фантастическихъ хитросплетеній и невозможностей. Но тѣмъ не менѣе тенденція всегда непремѣнно есть во всякомъ французскомъ романѣ, хотя иногда она и ускользаетъ отъ вниманія читателя. Французскій романистъ никогда не ставитъ своею задачею художественное воспроизведеніе дѣйствительности. Исключеніе составляютъ только очень и очень немногіе очерки и этюды Бальзака, но самое исключеніе это только подтверждаетъ общее правило. Французскій романистъ по преимуществу сочиняетъ свои произведенія, разыгрывая передъ читателемъ родъ кукольной комедіи. Дѣйствующія лица французскихъ романовъ не больше, какъ олицетворенія разныхъ отвлеченныхъ качествъ, добродѣтельныхъ или порочныхъ, смѣшныхъ или доблестныхъ. Авторъ, обыкновенно, самою внѣшнею обстановкою, самою, такъ-сказать, костюмировкою своихъ дѣйствующихъ лицъ, заблаговременно предупреждаетъ читателя о тенденціозномъ ихъ значеніи; самый выборъ именъ есть у него дѣло небезразличное. Во всякомъ случаѣ, при первомъ появленіи каждаго дѣйствующаго лица въ французскомъ романѣ, вы уже знаете, изображаетъ-ли онъ собою подлежащій наказанію порокъ, или долженствующую торжествовать добродѣтель, — шутъ или злодѣй, или герой. А всѣ эти роли также обязательны во французскомъ романѣ, какъ и въ любомъ мелодраматическомъ оперномъ, либретто…

А между-тѣмъ, благодаря этому сочетанію тенденціозности во французской литературѣ съ ея общедоступностью, съ ея крайне демократическимъ тономъ «по плечу всѣмъ и каждому», она стала общественною силою, историческимъ факторомъ современной жизни. Не слѣдуетъ забывать, что предѣлъ успѣха произведеній есть вмѣстѣ съ тѣмъ и предѣлъ распространенія грамотности въ народѣ, — что ея завлекательныя книжки однѣ читались съ жадностью въ мансардахъ и подвалахъ, гдѣ скучено голодное ремесленное народонаселеніе большихъ городовъ… Весьма интересно было-бы узнать, какого рода осадокъ должно было оставлять чтеніе, ихъ въ умахъ, еще доступныхъ для литературныхъ вліяній, мало знакомыхъ съ гастрономическими утонченностями духовной пищи, доходящей до нихъ въ размѣрахъ еще болѣе скудныхъ, чѣмъ пища плотская; весьма-бы интересно было прослѣдить, въ какой мѣрѣ литературныя произведенія этого эстетически довольно грубаго и, пожалуй, даже отчасти балаганнаго рода, удовлетворяли своему назначенію посредничества между вершинами мыслительной дѣятельности и незримыми ея корнями, т. е. тѣми многочисленными, но незамѣтными общественными единицами, которыя ищутъ въ литературномъ произведеніи не просто отдыха и наслажденія, но и знанія житейскаго урока.

На этотъ разъ мы имѣемъ дѣло, съ такимъ авторомъ, который болѣе всѣхъ своихъ собратій способенъ служить представителемъ вообще французскаго романа въ эпоху высшаго его развитія и соціальнаго значенія, т. е. въ промежутокъ времени около 1830 и 1850 г., въ эпоху такъ-называемой буржуазной Франціи, когда окончательно палъ, въ лицѣ реставраціоннаго правительства, старый политическій строй и пока еще не установилась вторая имперія, замкнувшая недавнею седанскою катастрофою цѣлый историческій періодъ политическаго и соціальнаго существованія Франціи.

Евгеній Сю, втеченіе своей слишкомъ двадцатипятилѣтій литературной карьеры, написавъ болѣе ста томовъ романовъ самаго разнообразнаго содержанія, откликнулся на всѣ тѣ явленія, на которыя откликался каждый въ отдѣльности современный ему французскій романистъ; у него мы найдемъ, по меньшей мѣрѣ, по одному образцу каждаго изъ направленій, котораго держались другіе замѣчательные его соперники и друзья. Неистощимая внѣшняя изобрѣтательность Александра Дюма старшаго и психологическій анализъ Бальзака, — археологическая отчасти художественность Виктора Гюго въ его «Notre-Dame de Paris» и либеральная тенденціозность Жоржъ-Занда съ ея демократическимъ натурализмомъ à la Жанъ-Жакъ Руссо, — всѣ эти разнообразныя свойства и качества составляютъ либо фондъ нѣкоторыхъ отдѣльныхъ романовъ Сю, либо смѣшиваются между собою въ одномъ и томъ-же его произведеніи. Этотъ разносторонній и размашистый талантъ подчинялся кромѣ того еще и нѣкоторымъ разнообразнымъ иностраннымъ вліяніямъ. При всемъ томъ онъ вовсе не представляется намъ безцвѣтнымъ зеркаломъ, отражающимъ то, что попадаетъ въ рамки его оптическаго фокуса. Совершенно напротивъ: литературная личность Евгенія Сю не уступаетъ въ самостоятельности и опредѣленности ни одному изъ помянутыхъ выше беллетристовъ. Болѣе того, — можно безошибочно утверждать, что каждая французская романическая знаменитость того времени заимствовала у Сю больше, чѣмъ сама давала ему взамѣнъ, если не относительно содержанія, то относительно формы. Евгеній Сю значительно обогатилъ арсеналъ тѣхъ орудій, которыми до него располагалъ французскій романъ; онъ ввелъ въ моду потрясающіе эфекты, трущобную литературу, запутанность и хитросплетенность интриги и тому подобныя качества, ставшія отличительными признаками этого рода беллетристики. Все это въ глазахъ современнаго, особенно русскаго читателя можетъ показаться весьма сомнительною заслугою; но не слѣдуетъ забывать, что французскій романъ, только благодаря своимъ грубымъ декоративнымъ, или даже, пожалуй, чисто-вывѣсочнымъ пріемамъ, могъ выполнить свою общественную задачу, состоящую въ популяризаціи нѣкоторыхъ крайнихъ выводовъ мысли и соціальныхъ теорій, къ которымъ нѣтъ возможности непосредственнаго доступа людямъ, стоящимъ, такъ-сказать, у подножія общественной лѣстницы, вдалекѣ отъ тѣхъ свѣтлыхъ ея вершинъ, на которыхъ витаютъ мысль и наука… Во всякомъ случаѣ, какъ-бы ни были сомнительны сами по себѣ эти качества разбираемаго нами беллетриста, они прежде всего показываютъ, что роль его въ современномъ ему литературномъ движеніи была болѣе, чѣмъ самостоятельная, такъ какъ его нововведеніямъ подчинялись люди съ репутаціею, уже вполнѣ установившеюся, какъ, напримѣръ, Бальзакъ, начавшій свою карьеру значительно раньше Сю и стяжавшій уже знаменитость, когда Сю былъ еще мало кому извѣстнымъ дилетантомъ вальтеръ-скоттовскаго и куперовскаго паправленія… Не трудно въ новѣйшихъ романахъ Виктора Гюго, особенно въ «Отверженнныхъ» (Misérables) прослѣдить вліяніе, напримѣръ, «Парижскихъ Тайнъ», которыя въ свою очередь платили извѣстную дань «Notre-Dame de Paris», вышедшей въ свѣтъ почти пятнадцатью годами раньше ихъ и казавшейся Евгенію Сю верхомъ художественно-литературнаго совершенства (см. его письмо къ автору «Notre-Dame de Paris» вскорѣ послѣ выхода въ свѣтъ этого произведенія).

«Я долго не могъ понять, говорилъ мнѣ очень ученый профессоръ французской Швейцаріи, — откуда моя кухарка, старая, полуграмотная женщина, почерпнула нѣкоторый запасъ либеральныхъ мыслей или фразъ касательно различныхъ соціальныхъ и религіозныхъ вопросовъ. Какъ-то мнѣ попался подъ руку одинъ изъ романовъ Сю, — и я почти слово въ слово прочелъ тамъ эти мысли и эти фразы»… Въ доброе старое время баронъ Брамбеусъ наносилъ смертельный ударъ репутаціи автора, презрительно говоря о его сочиненіи: «Ванька, или Сенька! возьми эту книгу себѣ: она про тебя писана». Можетъ-быть, читатель, какъ и я, вспомнитъ этотъ отзывъ книжнаго матадора «Библіотеки для чтенія» былого времени по поводу только-что приведенныхъ словъ французскаго профессора. Но только въ настоящее время, даже предполагая, что единственными читателями Евгенія Сю были только одни Сеньки да Ваньки (хотя это совершенно несправедливо, ибо одъ не менѣе всякаго своего литературнаго собрата пользовался благосклоннымъ вниманіемъ рѣшительно всѣхъ классовъ и слоевъ общества), никто, конечно, не поставитъ ему этого въ упрекъ. Совершенно напротивъ: въ нашихъ глазахъ дѣйствительно громадная численная популярность Сю является весьма важною его заслугою. Его права на наше вниманіе обусловливаются именно тѣмъ, что онъ вносилъ отголоски и выводы лучшихъ идей своего времени туда, куда имъ нѣтъ доступа въ ихъ чистотѣ и въ ихъ систематическомъ развитіи. Популяризаторская дѣятельность Сю имѣетъ значеніе не только по отношенію къ убогимъ пріютамъ полуграмотной французской черни, которой онъ разширялъ кругозоръ и обогощалъ ея скудную фразеологію; но онъ проникалъ и на общественныя вершины, въ салоны, будуары и кабинеты фешенебельныхъ дэнди, въ которые плодъ систематическаго мышленія и науки не проникаетъ иначе, какъ въ маскарадномъ нарядѣ эфектнаго, потрясающаго и легко читаемаго романа. Несомнѣнно, что по обѣ стороны средняго общественнаго уровня, — то-есть и выше и ниже его, — многочисленныя массы людей обязаны посредничеству Евгенія Сю своимъ знакомствомъ съ политическимъ движеніемъ послѣ іюльской революціи и съ демократическими теоріями и воззрѣніями, игравшими столь важную роль въ общественной жизни Франціи сороковыхъ годовъ текущаго столѣтія.

Будучи такъ-сказать вѣрнымъ сыномъ своего поколѣнія, Евгеній Сю нѣсколько разъ измѣнилъ свое внутреннее содержаніе, переживалъ втеченіе своей литературной карьеры нѣсколько ступеней умственнаго и нравственнаго развитія. Колоссальный успѣхъ его произведеній обусловливается главнѣйшимъ образомъ именно тѣмъ, что онъ, по выраженію одного своего безымяннаго біографа, «мѣняетъ свое направленіе и взгляды по мѣрѣ того, какъ мѣняетъ ихъ и самое общество», оставаясь однакожъ постоянно, — прибавимъ отъ себя, — настолько впереди средняго уровня, что въ 1848 г. мы находимъ его въ числѣ весьма немногочисленныхъ литературныхъ приверженцевъ іюньскаго движенія, а въ 1851 г. — въ изгнаніи.

Въ началѣ сороковыхъ годовъ, съ появленіемъ « Парижскихъ Тайнъ», пропагандистское направленіе въ Евгеніѣ Сю беретъ рѣшительный перевѣсъ надъ другими сторонами, преобладавшими въ его прежней дѣятельности, и устанавляется уже окончательно. До конца своихъ дней онъ уже не сходитъ съ пути, на который навело его общественное броженіе, впослѣдствіи разразившееся событіями 1848 г. Ниже мы подробнѣе ознакомимся съ характеристическими особенностями его беллетристической пропаганды. Здѣсь мы должны указать на рѣдкое искуство, съ которымъ Сю умѣетъ заставлять свое необузданное и причудливое воображеніе работать въ томъ направленіи, которое указываетъ ему главная тенденціозная мысль, — своя или заимствованная, до этого намъ нѣтъ дѣла. Онъ съ такою чуткостью прислушивается къ измѣненіямъ въ настроеніи лучшей части общественнаго мнѣнія, что романы послѣдняго періода его дѣятельности, — періода самого длиннаго, такъ-какъ онъ продолжается четырнадцать лѣтъ (отъ 1843 до 1857, т. е. до самой смерти автора), представляются намъ фантастическими узорами или арабесками, вышитыми по канвѣ руководящихъ статей передовыхъ политическихъ журналовъ того времени. Хронологическій перечень этихъ позднѣйшихъ его произведеній можетъ служить указаніемъ на то, что поглощало собою вниманіе передовыхъ политическихъ кружковъ Франціи въ данное время.

Въ началѣ сороковыхъ годовъ Франція начала убѣждаться, что, покончивъ счеты съ реставраціонными порядками и водворивъ на тронѣ въ Тюильрійскомъ дворцѣ «наилучшую изъ республикъ» въ лицѣ «короля-гражданина», она далеко еще не разрѣшила всѣ могущія возникнуть въ ней политическія и общественныя задачи; наиболѣе догадливые стали соображать, что, «лучшая изъ республикъ» могла-бы сдѣлать нѣчто большее для бѣдныхъ массъ народонаселенія, нежели просто оставитъ ихъ за избирательнымъ цензомъ и лишить вообще всякаго участія въ гражданской и политической дѣятельности; наиболѣе смѣлые, какъ, напримѣръ, умѣренный министръ Гизо, настойчиво высказываютъ мысль о необходимости подавлять эти массы неумѣренною работою по дешевой цѣнѣ, чтобы не дать имъ средства опомниться и вдуматься въ свое собственное положеніе. Этимъ бѣднымъ массамъ все ближе и ближе начинаетъ грозить перспектива остаться вовсе безъ работы, такъ-какъ капиталы начинаютъ отвлекаться отъ обыденнаго производства биржевою спекуляціею и т. п. Въ это самое время (въ 1843.г.) Евгеній Сю издаетъ въ свѣтъ свое первое предостереженіе торжествующему мѣщанству — «Парижскія Тайны».

Когда испуганное такими первыми предостереженіями общественное мнѣніе господствующихъ общественныхъ слоевъ и съ офиціальными своими органами начинаетъ ощущать наплывъ благонамѣренной готовности къ нѣкоторымъ либеральнымъ преобразованіямъ, Эжень Сю въ новомъ чудовищномъ и фантастическомъ романѣ, «Вѣчный Жидъ», — обращаетъ его вниманіе на одинъ вопросъ, роковой во всякой католической странѣ и еще болѣе роковой во Франціи, гдѣ съ самаго XVII столѣтія онъ уже столько разъ былъ подымаемъ и на литературномъ и на политическомъ поприщѣ и гдѣ однакожъ онъ до сихъ поръ еще не успѣлъ обрѣсти себѣ даже такого рѣшенія, до какого доработалась въ послѣднее время Италія и самая Испанія, — вопросъ о гражданскомъ значеніи и соціальномъ всемогуществѣ духовенства…

Отъ сознанія зла до стремленія къ его исцѣленію едвали есть даже и одинъ шагъ, такъ-какъ въ человѣческой природѣ самое сознаніе зла есть уже ни болѣе, ни менѣе, какъ желаніе избавиться отъ него… Указавъ бездну пауперизма, кишѣвшую такъ-сказать подъ ногами французскаго общества сороковыхъ годовъ, Сю весьма естественно обращается къ вопросамъ соціальнаго характера, составлявшимъ тогда преобладавшее направленіе французской мысли; онъ изучаетъ, изслѣдуетъ и анатомируетъ въ своихъ произведеніяхъ тѣ кружки французскаго общества, которыя были предметомъ особеннаго интереса для французской интеллигенціи.

Постоянно возроставшее волненіе и недовольство внизу побѣдило наконецъ безпечное равнодушіе высшихъ классовъ. Извѣстно, какою популярностью пользовались въ это время въ кругахъ передовой парижской молодежи страстныя и увлекательныя по своей новизнѣ соціальныя теоріи, пущенныя въ ходъ предшествовавшимъ поколѣніемъ, но разработанныя подробно только поколеніямъ Евгенія Сю. Подъ вліяніемъ этого направленія онъ возымѣлъ счастливую мысль изобразить такъ-сказать въ лицахъ одну изъ наиболѣе замѣчательныхъ частей его — «attraction passionnelle». Съ этою цѣлью имъ былъ предпринятъ цѣлый рядъ романовъ подъ общимъ заглавіемъ « Семи смертныхъ грѣховъ», долженствовавшихъ убѣдить и самаго недальнозоркаго читателя въ той несомнѣнной истинѣ, что самыя пагубныя наши страсти, будучи благоразумно направлены, могутъ послужить стимулами къ весьма почтенной и общеполезной дѣятельности.

Революція 1848 г. застаетъ нашего романиста за началомъ колоссальной исторической эпопеи, — «Народныя Тайны», въ которой онъ пытается, въ pendant къ офиціальной исторіи французскаго государства, начертать демократическую исторію французскаго народа со временъ галльскихъ и до іюньскаго возстанія 1848 года включительно. Сю особенно дорожилъ успѣхомъ этого романа, надъ которымъ онъ усердно трудился въ изгнаніи, въ глуши маленькой савойской деревни, близь Аннеси. Въ 1848 и 49 годахъ онъ издалъ только двѣ первыя его части (весь романъ состоитъ изъ двѣнадцати большихъ томовъ), посвящая большую часть своего времени иного рода популярнымъ изданіямъ, какъ его «Керванскій пастухъ» и «Сельскій республиканецъ» (Le républicain des Campagnes) или демократическія бесѣды о республикѣ, о претендентахъ, о первомъ президентствѣ и о маленькихъ книжкахъ, выпускаемыхъ въ свѣтъ гг. академиками нравственныхъ и политическихъ наукъ"…

Этотъ простой хронологическій перечень наиболѣе замѣчательныхъ романовъ Сю въ позднѣйшую пору его дѣятельности, по нашему мнѣнію, опредѣляетъ достаточно его характеръ, какъ пропагандиста и позволяетъ читателю, даже вовсе незнакомому съ его произведеніями (предполагая, что могутъ оказаться въ наше время и такіе читатели), судить о степени постоянства и искренности, съ которыми онъ посвятилъ себя на служеніе весьма опредѣленнаго рода задачамъ. Клевета враждебныхъ партій, въ особенности клерикальной и бонапартистской, старалась всѣми мѣрами извратить смыслъ его дѣятельности, рисуя его человѣкомъ, лишеннымъ всякаго рода внутренняго содержанія и опредѣленнаго склада идей, — чѣмъ-то въ родѣ беллетристическаго флюгера, вращающагося съ одинаковою готовностью то въ ту, то въ другую сторону, смотря по случайному вліянію политическихъ кружковъ. Такое умышленное извращеніе истины имѣетъ себѣ единственною опорою только то обстоятельство, что, при началѣ своей литературной карьеры, Сю дѣйствительно является горячимъ приверженцемъ феодальныхъ традицій и геральдическихъ предразсудковъ. Такое обращеніе отъ однихъ крайнихъ воззрѣній къ другимъ — явленіе весьма нерѣдкое въ поколѣніи, къ которому принадлежалъ этотъ писатель. Ниже мы увидимъ, что перехода отъ крайне аристократическихъ его тенденцій къ воззрѣніямъ эпохи «Семи смертныхъ грѣховъ» и «Народныхъ Тайнъ» совершился въ немъ не внезапно и не можетъ быть объясненъ однѣми внѣшними побужденіями.

Пропагандистская дѣятельность Евгенія Сю возбудила противъ него всѣхъ безъ изъятія блюстителей литературнаго благочинія во Франціи. Единственнымъ его безпристрастнымъ біографомъ былъ другъ и товарищъ его дѣтства — Александръ Дюма («Les morts vont vite»), изукрасившій, по обыкновенію, арабесками своего воображенія, и этотъ историческій документъ, какъ и любой фантастическій изъ своихъ романовъ… Самъ Сю, съ весьма необычною у французскихъ беллетристовъ скромностью, не только не пользуется удобнымъ случаемъ, чтобы въ своихъ произведеніяхъ говорить о себѣ, но даже обходится безъ роскоши предисловій, на которую, по установившимся во французской литературѣ обычаямъ, онъ имѣетъ несомнѣнныя права. Евг. Сю въ послѣднее время своей жизни писалъ мемуары, но они никогда не были напечатаны. Политическія друзья демократическаго романиста обвиняютъ духовенство Аннеси въ похищеніи ихъ рукописи. Преслѣдованія, которыя Сю терпѣлъ отъ клерикаловъ со времени изданія «Вѣчнаго Жида», и одиночество, въ которомъ онъ жилъ, придаютъ нѣкоторую вѣроятность этому обвиненію. Такъ или иначе, только небольшой отрывокъ этихъ мемуаровъ былъ напечатанъ еще при жизни ихъ автора («Une page de 1 histoire de nies livres. — Bruxelles 1853), но и въ немъ Сю ни слова не говоритъ о себѣ, а только разоблачаетъ интриги императорской полиціи противъ извѣстной родственницы Бонапартовъ, Маріи де-Сольмсъ, впослѣдствіи г-жи Ратацци, добровольно покинувшей Францію, когда она сдѣлалась вотчиною ея кузена. — Вслѣдствіе такого умолчанія Евг. Сю о себѣ и вслѣдствіе несовсѣмъ понятнаго молчанія о немъ его друзей и честныхъ противниковъ, память его сдѣлалась достояніемъ злостныхъ біографовъ въ родѣ пресловутаго Мирекура или безвѣстныхъ авторовъ безцвѣтныхъ статеекъ о немъ въ „France Littéraire“, въ „Biographie Universelle“ и въ біографическихъ словаряхъ Вапро и Фирмен-Дидота…

II.

Какъ большинство литературныхъ дѣятелей, съ которыми намъ приходится имѣть дѣло въ нашихъ очеркахъ легкой французской литературы половины текущаго столѣтія, Евгеній Сю тоже вѣрный сынъ поколѣнія, „рожденнаго слишкомъ поздно для имперіи и слишкомъ рано для революціи“. Будучи въ эпоху ранняго дѣтства свидѣтелями шумныхъ и эфектныхъ политическихъ событій и героическихъ подвиговъ, люди эти пріобрѣли нравственный складъ настолько возбужденный и экзальтированный что не могли мирно ужиться съ будничною, безцвѣтною буржуазною монархіею, которая встрѣчаетъ ихъ, такъ-сказать, у порога ихъ возмужалости. Вмѣстѣ съ тѣмъ, привыкши смолоду не имѣть передъ собою никакой опредѣленной цѣли, они тратили лучшія свои силы на розысканіе этой цѣли. Когда она наконецъ найдена, то силъ и умѣнія экономически распоряжаться этими силами оказывалось такъ мало, что первый беззастѣнчивый противникъ, — вторая имперія, почти безпрепятственно выбросилъ за бортъ этихъ героевъ, считавшихъ себя титанами и атлетами въ дни своей молодости. Такихъ выкинутыхъ за бортъ мы знаемъ много. В. Гюго и Евг. Сю оказываются между ними. Скорая смерть помѣшала послѣднему показать, принадлежалъ-ли онъ къ числу тѣхъ немногихъ избранниковъ, которыхъ помянутая катастрофа только отрезвила и освѣжила, или къ числу того громаднаго большинства, которое захлебнулось и потонуло совсѣмъ въ мутныхъ, холодныхъ волнахъ изгнаннической жизни…

По происхожденію, Сю принадлежалъ къ совершенно особаго рода учено-аристократической семьѣ, поставлявшей съ самаго XVII вѣка для Франціи медицинскихъ знаменитостей. Его дѣды, дяди и отецъ были всѣ болѣе или менѣе знаменитыми адептами Гиппократова искуства и, черезъ свою медицинскую славу, достигали „до степеней извѣстныхъ“, до почетныхъ государственныхъ и придворныхъ должностей и еще болѣе почетной интимности съ самыми высокопоставленными людьми, даже коронованными особами. Этого закала люди отличаются обыкновенно олимпійскимъ презрѣніемъ къ политическимъ треволненіямъ и потрясеніямъ. Такъ точно и отецъ нашего романиста, за своими изслѣдованіями надъ жизненностью», «надъ обезглавленіемъ» и т. п., — весьма замѣчательными по своему времени, повидимому, совершенно не замѣчалъ, какъ «Великая республика» смѣняется имперіею, какъ потомъ вмѣсто Бонапартовъ ему покровительствуютъ Бурбоны…

Будучи рожденъ въ такой семьѣ, Евг. Сю ipso facto съ малолѣтства былъ предназначенъ увеличить одною единицею число знаменитыхъ медиковъ своей родины. Будучи крещенъ императрицею Жозефиною и принцомъ Евгеніемъ, онъ точно также съ малолѣтства предназначался для жизни въ высшихъ сферахъ парижскаго общества. Онъ однакоже не выполнилъ эти наслѣдственныя предназначенія настолько, насколько произволъ одного человѣка въ силахъ нарушить предопредѣленіе почти двухъ вѣковъ.

Антагонизмъ отцовъ и дѣтей, поколѣнія, рожденнаго до рокового перелома французской общественной жизни и послѣ него, рано начинаетъ разыгрываться въ семьѣ будущаго романиста, причемъ сынъ, весьма естественно, отстаиваетъ въ собственной своей особѣ свободу личныхъ склонностей, отецъ — семейную традицію. Въ видахъ преуспѣянія послѣдней, сына заблаговременно помѣщаютъ въ классическій Lycée Bonaparte, гдѣ юный его умъ, черезъ достодолжное начиненіе его разными педагогическими ингредіентами, долженъ утратить всякія революціонныя поползновенія къ самостоятельности и преобразиться въ сосудъ, готовый воспринять всякую премудрость, которую въ него будутъ лить свыше. Сынъ настойчиво напрягаетъ всю лѣнь, на которую можетъ оказаться способною его воспріимчивая и талантливая натура, чтобы сдѣлать свой умъ совершенно непроницаемымъ для супиновъ, герундіевъ и тому подобнаго; семейная традиція однакоже беретъ верхъ въ этой первой борьбѣ, и будущій романистъ волею-неволею становится карабиномъ (медицинскимъ студентомъ).

Послѣ перваго пораженія борьба принимаетъ еще болѣе остервенѣлый характеръ. Благоразумный родитель, сознавая великую истину, что во всякой войнѣ прежде всего необходимы три вещи, во-первыхъ, деньги, во-вторыхъ, деньги, въ-третьихъ, также деньги, — разсчетливо сводитъ своего сына и противника на самую скудную порцію этого «нерва войны», презрѣннаго металла. Благодаря таковой мудрой разсчетливости отца, Евг. Сю имѣлъ случай еще въ нѣжномъ юношескомъ возрастѣ ознакомиться съ нѣкоторыми экономическими учрежденіями, процвѣтающими въ новѣйшемъ Вавилонѣ къ вящшему удовольствію подобныхъ ему богатыхъ наслѣдниковъ разсчетливыхъ и строгихъ родителей. Впослѣдствіи Сю въ нѣсколькихъ своихъ романахъ рисуетъ всякаго рода соблазны, которымъ подвергается въ Парижѣ fi fs de famille (наслѣдникъ богатой семьи), въ особенности если отецъ, думая предостеречь его отъ раззоренія, чрезмѣрно ограничиваетъ его денежныя средства. Юноша тогда неизбѣжно попадаетъ въ руки особаго рода ростовщиковъ мы маклеровъ, состоящихъ на жалованьи у добродѣтельныхъ буржуа, жаждущихъ получать со своихъ капиталовъ чудовищные проценты. Маклера эти тщательно роэыскиваютъ повсюду счастливыхъ недорослей, имѣющихъ впереди вѣрное и заманчивое наслѣдство; розыскавъ, они учитываютъ ему смерть ею отца, т. е. навязываютъ въ займы болѣе или менѣе значительный кушъ, срокомъ по смерть родителей. Благодаря такимъ благодѣтелямъ подростающаго человѣчества, Евг. Сю, еще не кончивъ медицинскаго курса и не выходя изъ-подъ строгой отцовской опеки, производитъ, въ будущемъ своемъ имуществѣ довольно чувствительную брешь. Испуганный родитель спѣшитъ выпроводить его изъ Парижа и принуждаетъ вступить въ качествѣ подлекаря (aide-chirurgien) въ дѣйствующую армію, отправлявшуюся тогда въ Испанію защищать Фердинада противъ либерализма кортесовъ и Ріего.

Въ Испаніи Евг. Сю пробылъ цѣлый годъ, участвовалъ въ сраженіи при Трокадеро (подлѣ Кадиса), рѣшившемъ судьбу Испаніи и карбонаризма цѣлой Европы. Увѣнчанный боевыми лаврами, не имѣя еще двадцати лѣтъ отъ рожденія, онъ возвращается въ 1824 году въ Парижъ къ прежнимъ мирнымъ своимъ экономическимъ операціямъ, но на этотъ разъ отецъ заранѣе былъ на-сторожѣ. Не успѣлъ сибаритъ удивить своихъ прежнихъ товарищей, и въ ихъ числѣ А. Дюма, питомца того-же классическаго лицея, какимъ-то особенно щегольскимъ кабріолетомъ и лукулловскою роскошью двухъ-трехъ обѣдовъ у Верпили Вефура, отецъ предложилъ ему морскую прогулку на острова Тихаго океана и въ Остъ-Индію…

Сю пробылъ цѣлыхъ пять лѣтъ подлекаремъ въ военномъ флотѣ и, благодаря протекціи и связямъ отца, почти все это время онъ провелъ въ отдаленныхъ плаваніяхъ и экспедиціяхъ. Въ 1828 г. ему снова пришлось стяжать боевые лавры подъ Навариномъ. Въ слѣдующемъ за тѣмъ году, по случаю смерти отца, Евг. Сю оставляетъ службу, возвращается въ Парижъ и вступаетъ во владѣніе болѣе-чѣмъ милліоннымъ состояніемъ. Для него наступаетъ та праздная и роскошная жизнь, которую онъ потомъ клеймитъ въ романахъ своей промежуточной эпохи «Артюръ» и «Матильда», но которая, втеченіе довольно долгаго времени, держитъ его подъ своимъ опьяняющимъ вліяніемъ.

Впослѣдствіи Евг. Сю приходитъ чуть не въ священный ужасъ при одной мысли о томъ, что значительное количество молодыхъ людей, плохо или даже и вовсе неподготовленныхъ къ жизни первоначальнымъ своимъ воспитаніемъ, неполучившихъ никакихъ прочныхъ нравственныхъ основъ, никакаго опредѣленнаго направленія, болѣе или менѣе внезапно остается безъ всякой руководящей нити въ этомъ лабиринтѣ всякаго рода приманокъ и соблазновъ, который Гейне сравнивалъ съ лѣсомъ, переполненнымъ хищными звѣрями, и который по-просту называется Парижемъ… Счастливцу открытъ доступъ ко всѣмъ наслажденіямъ, которыми тѣшитъ праздную роскошь этотъ городъ, ставшій всемірнымъ увеселительнымъ центромъ. Ему завидуютъ тысячи голодныхъ бѣдняковъ, ежедневно истощающихся въ тщетныхъ усиліяхъ обезпечить себѣ, трудами своихъ рукъ, скудное свое существованіе… Но Евг. Сю, извѣдавшій собственнымъ опытомъ, что не все то золото, что блеститъ, видитъ нѣчто фатальное, трагическое въ томъ общественномъ положеніи «матушкиныхъ сынковъ», въ которое онъ погрузился со всею пылкостью своей увлекающейся натуры и которое показалось ему райскимъ блаженствомъ послѣ его скитальчества по отдаленнымъ морямъ и геройскихъ подвиговъ въ наваринскомъ дыму и пламени…

Да будетъ намъ позволено совершить здѣсь нѣкоторый анахронизмъ и начать нашъ очеркъ литературной дѣятельности Евг. Сю съ ея конца, а не съ начала. За годъ или за два передъ смертью, считая, что окончаніемъ «Народныхъ тайнъ» онъ по мѣрѣ силъ исполнилъ свой послѣдніый гражданскій долгъ, — сознавая, что его жизни не хватитъ на выполненіе «Всемірныхъ тайнъ», которыя, по его мнѣнію, однѣ только могли-бы быть достаточнымъ продолженіемъ только-что оконченной имъ демократической эпопеи, — Сю возвращается къ давно-оставленной имъ (со времени «Матильды») литературной манерѣ и пишетъ романъ по-душѣ, романъ современно-общественный. Во многихъ отношеніяхъ романъ этотъ несомнѣнно лучшее изъ произведеній Сю и одинъ даетъ ему полное право на то, чтобы передъ смертью воскликнуть вмѣстѣ съ Нерономъ: qualis arlifex регеат! Впрочемъ, на этотъ разъ мы помѣтимъ только то, что этотъ предсмертный романъ его озаглавленъ «Fils de famille» и имѣетъ цѣлью показать, какимъ образомъ столь завидное и столь привилегированное положеніе наслѣдника, богатаго семейства, при условіяхъ воспитанія сравнительно благопріятныхъ, — какимъ образомъ это завидное и привилегированное общественное положеніе для молодого человѣка, одареннаго не хуже и не лучше средняго уровня, служитъ скользкимъ путемъ, ведущимъ къ конечному матерьяльному и нравственному раззоренію, — можетъ быть, къ преступленію и самоубійству.

Въ горахъ Юры, на швейцарской границѣ, живетъ почтенный, а въ особенности богатый землевладѣлецъ, воспитывая съ эмилевскою простотою единственнаго своего сына Мориса. Сначала романъ имѣетъ отчаянно-меланхолическій характеръ. Морисъ Дюмирайль — добрый, здоровый юноша, страстно любитъ свою кузину, сиротку Жанну, которая живетъ у нихъ въ домѣ и платитъ ему взаимностью. Родители согласны на ихъ бракъ, хотя и предлагаютъ сыну увидѣть свѣтъ, Парижъ и его приманки, прежде чѣмъ въ девятнадцать лѣтъ отъ роду связать свою судьбу съ дѣвушкою, превосходныхъ качествъ которой онъ даже оцѣнить порядкомъ не можетъ, потому-что всѣ качества познаются и оцѣниваются нами черезъ сравненія, а Морисъ Дюмирайль, кромѣ своей матери и невѣсты, не видалъ ни одной женщины равнаго съ нимъ общественнаго положенія и развитія. Морисъ Дюмирайль съ гордостью отвергаетъ всѣ подобныя предложенія и предостереженія. «Землевладѣльцемъ я родился, говоритъ онъ, землевладѣльцемъ и умру». И онъ ждетъ-не дождется минуты ступить подъ вѣнецъ со своею прелестною «царицею васильковъ».

У отца Дюмирайля есть сестра, вдова неаполитанскаго посланника Санъ-Привато, и у нея сынъ, — парижскій донъ-Жуанъ самаго высшаго полета. Не имѣя и двадцати пяти лѣтъ отъ рода, Альбертъ Санъ-Привато изъѣздилъ чуть не всю Европу со всякаго рода дипломатическими порученіями, разукрашенъ всевозможными орденами, обладаетъ самою счастливою наружностью, умомъ, талантами и, вдобавокъ ко всему, имѣетъ какой-то дипломатическій знакъ отличія вмѣсто сердца. Удовлетворять всѣмъ мимолетнымъ своимъ капризамъ и постоянному непомѣрному честолюбію. — единственная цѣль его жизни; заставлять всѣхъ окружающихъ плясать по своей дудкѣ — его любимое времяпрепровожденіе. Короче говоря, изъ всевозможныхъ великосвѣтскихъ совершенствъ, этому баловню неаполитанскаго короля, своей маменьки и природы, недостаетъ только одного — состоянія. Бѣда, впрочемъ, поправимая, потому-что этимъ послѣднимъ качествомъ обладаетъ въ весьма значительной степени деревенскій увалень Морисъ. Â обстоятельства сложились такъ, что провались этотъ злополучный Морисъ сквозь землю или инымъ путемъ исчезни съ лица нашей планеты, Альбертъ Санъ-Привато законнымъ путемъ наслѣдства пріобрѣтаетъ себѣ всѣ богатства Дюмирайлей. Чтобы еще болѣе заинтересовать Санъ-Привато въ погибели Мориса Дюмирайля, авторъ заставляетъ дипломатическаго донъ-Жуана, при первомъ его свиданіи съ красавицею Жанною, разгадать въ ней такое богатство натуры, ума и страстей, какого онъ еще не встрѣчалъ ни въ одной великосвѣтской героинѣ. Чтобы достигнуть цѣли, которую подсказываютъ Санъ-Привато корыстный разсчетъ, любовная ревность и инстинктивная антипатія, которую онъ ощущаетъ къ своему двоюродному брату, т, е. чтобы погубить Мориса вконецъ, ему остается только тѣмъ или инымъ путемъ увлечь деревенскаго юношу въ Парижъ и тамъ сблизить его съ образцовою великосвѣтскою камеліею, баронессою Гансфельдъ, которая своимъ вліяніемъ сирены только ускоряетъ естественный ходъ событій. Общественное положеніе Fils de famille дѣлаетъ остальное.

Мы не намѣрены пересказывать здѣсь содержанія этого длиннаго романа. Скажемъ вкратцѣ, что въ Парижѣ Морисъ Дюмирайль находитъ добродѣтельнаго генія въ лицѣ нѣкоего Шарля Дельмара, незаконнаго отца его невѣсты, Жанны. Дельмаръ спасаетъ его отъ шпаги великосвѣтскаго бреттера, но никто и ничто не въ силахъ спасти неопытнаго и страстнаго юношу отъ растлѣвающаго вліянія его общественнаго положенія наслѣдника богатаго семейства, fils de famille. Черезъ нѣсколько лѣтъ мы уже встрѣчаемъ Мориса живущимъ на содержаніи у отвратительной бабы, содержательницы кухмистерской. Въ заключеніе, Жанна увозитъ его отъ жандармовъ, преслѣдующихъ его за поддѣлку денежнаго акта, а потомъ и за убійство. Морисъ спасается отъ тюрьмы, а быть можетъ, и отъ эшафота, только тѣмъ, что поэтически бросается въ пропасть вмѣстѣ съ прежнею своею возлюбленною, въ родныхъ своихъ горахъ. Мораль этой тенденціозной кукольной трагедіи высказывается много разъ устами добродѣтельнаго Дельмара, играющаго въ ней роль Правдина или Стародума: «дѣти всегда бываютъ тѣмъ, чѣмъ ихъ дѣлаютъ родители».

Мы не кончили-бы никогда, еслибы вздумали приводить здѣсь изъ романовъ Евг. Сю все то, что высказано имъ въ разныя времена на вышеуказанную тему, которую, по справедливости, можно назвать его любимымъ конькомъ и обязательнымъ содержаніемъ большей части его романовъ, непосвященныхъ пропагандѣ демократически-общественныхъ идей. «Вы ничего не видите лучшаго для вашихъ дѣтей, какъ обезпеченное, болѣе или менѣе блестящее положеніе въ свѣтѣ, повторяетъ онъ на всевозможные лады французскимъ родителямъ; чтобы завѣщать имъ эту вожделѣнную роскошь и довольство, вы терпите сами всевозможныя лишенія и считаете, что блистательно исполнили свою родительскую обязанность, если, послѣ смерти, оставили имъ нѣсколько десятковъ или даже и сотенъ тысячъ франковъ годового дохода. Но подумали-ль вы, что этимъ самымъ вы подготовили имъ участь Мориса Дюмирайля, вовсе не потому, чтобы за каждымъ изъ нихъ стоялъ какой-нибудь хищническій Санъ-Привато, коварно жаждущій ихъ погибели, а потому, что съ дѣтства пріучивши ихъ видѣть единственную цѣль въ жизни — удовольствіе и накопленіе денегъ, какъ необходимаго орудія къ достиженію этой цѣли, — вы уже тѣмъ самымъ нравственно погубили ихъ съ колыбели, сдѣлавши неспособными къ честному труду, отдавши ихъ беззащитными на жертву страшнаго врага высшихъ классовъ современнаго человѣчества — сластолюбивой праздности… Смертельныя опасности, которымъ я безъ особенной надобности подвергаю своего Мориса на каждомъ шагу, совершаемыя имъ преступленія и уголовныя преслѣдованія, отъ которыхъ онъ спасается только самоубійствомъ, — все это мелочныя подробности, случайности, зависящія отчасти отъ темперамента вашихъ дѣтей, но главнымъ образомъ отъ той скорости, съ которою они растратятъ отъ васъ унаслѣдованное имущество, — все это только пряности, которыми я вынужденъ уснащать свой разсказъ, чтобы вы дочитали его до конца, — вывѣсочныя краски, которыми я размалевываю свою мораль, чтобы она не ускользнула отъ вашего невнимательнаго взгляда». Впрочемъ Сю, рядомъ съ печальною судьбиною Мориса Дюмирайля, т. е. недоросля, проматывающаго свое состояніе и попадающаго изъ блестящей категоріи свѣтскихъ франтовъ въ мрачную когорту паціентовъ уголовнаго суда, рисуетъ и оборотную сторону медали, т. е. тѣхъ немногихъ мощныхъ избранниковъ, которые, въ великосвѣтской борьбѣ за удовлетвореніе мелкаго самолюбія и жажды животныхъ наслажденій, играютъ роль не жертвъ, а палачей въ установленныхъ приличіями границахъ. Такова, его Ришара. д’Отремонъ въ только-что упомянутомъ романѣ; таковъ графъ де-Сернэ въ романѣ «Артюръ», о которомъ дальше еще придется намъ сказать нѣсколько словъ, — разсчетливый, сдержанный, нелишенный по-своему нѣкоторой силы воли, потому-что онъ никогда не переложить червонца изъ «кошелька любви» въ «кошелекъ игры», когда послѣдній истощится неблагопріятною серіею тузовъ или двоекъ, падающихъ упорно на сторону его противника. Въ этомъ случаѣ онъ благоразумно отойдетъ отъ игорнаго стола; точно также благоразумно броситъ она. и любовницу, еслибы для поддержанія сердечныхъ отношеній съ нею понадобилось переложить червонецъ изъ «кошелька игры» въ «кошелекъ сердца».