Б 1871 (ДО)

Въ чемъ наша задача?

«Бесѣда», № 1, 1871

Никогда не была такъ возбуждена общественная мысль, какъ въ настоящее время; никогда не было поставлено столько дорогихъ для нея вопросовъ и предложено столько рѣшеній для сихъ. Единство русскаго государства, отношеніе къ нему русскихъ племенъ и инородцевъ, отношеніе выводовъ науки къ русской жизни, воспитаніе нашего юношества, просвѣщеніе необразованной части русскаго народа, экономическій его бытъ, личная свобода, реформы воинская, податная и т. д. — все это вопросы, касающіеся, такъ сказать, сердца нашей жизни, и отъ рѣшенія ихъ зависитъ наше существованіе. Понятна та страстность, съ какою ставятъ свои идеалы различные органы нашей печати и съ какою приковывается къ нимъ общественная мысль!

Никогда еще печатное слово такъ не овладѣвало у насъ жизнію и не было такъ способно переходить въ дѣло, какъ въ настоящее время. По видимому, всѣ направленія современной мысли захвачены нашей журналистикой и все вниманіе русскихъ читателей закрѣплено за ними.

При такомъ состояніи дѣла, чтобы получить право голоса и привлечь вниманіе общества къ своему слову, новый журналъ, прежде, чѣмъ начнетъ говорить, долженъ, по возможности, высказать основанія своихъ убѣжденій и выяснить, что направленіе, имъ избранное, можетъ существенно дополнить освѣщеніе всѣхъ вопросовъ, волнующихъ нашу общественную мысль. Это тѣмъ болѣе нужно, что мы уже заявили, что народность составляетъ одно изъ началъ, на которыя будутъ опираться наши воззрѣнія. Народность есть обоюдоострое оружіе, которое можетъ и проложить вѣрный путь къ свободѣ и правдѣ, и дико ратовать противъ той и другой, а потому сомнѣніе относительно нравственныхъ началъ того органа періодической печати, который надписалъ на своемъ знамени такое слово и не объяснилъ, куда хочетъ онъ подъ нимъ вести читателей, не только умѣстно, но и полезно. Вотъ почему мы, — не смотря на то, что для выясненія со всею строгою точностію вопросовъ о личности человѣка и народа, объ ихъ свободѣ, о поступательномъ движеніи ихъ по пути развитія, необходимы обширныя сочиненія, — рѣшаемся говорить о такихъ предметахъ въ небольшой статьѣ, съ цѣлью высказать наши воззрѣнія на эти существенныя стихіи человѣческой жизни.

I.

Истина есть, — въ этомъ не можетъ сомнѣваться никто! Отрицаніе существованія истины пришлось бы основать на чемъ нибудь признаваемомъ за непреложно-истинное; но такое отрицаніе было бы отрицаніемъ самого отрицанія истины, слѣдовательно — положеніемъ и признаніемъ ея бытія. Всякая частная истина опирается на болѣе общую, эта послѣдняя на третью, еще болѣе общую, и, восходя такимъ образомъ отъ истины къ истинѣ, мы необходимо доходимъ до той, которая объемлетъ ихъ всѣ и существуетъ сама по себѣ, — до такъ называемой безотносительной (абсолютной) истины.

Безотносительная истина есть та, которая не можетъ не быть не вслѣдствіе какой нибудь, внѣ ея лежащей, причины, но существуетъ потому только, что сущность ея такова, что она необходимо быть должна, если что нибудь есть: въ ея содержаніи — причина и цѣль ея бытія. Если всѣ мыслимыя нами истины, на которыхъ утверждаются наши знанія, не коренятся въ такой самодержавной истинѣ, и нѣтъ ея самой, то нѣтъ и быть не можетъ никакого знанія и никакой правды. Все дѣйствительно истинное есть слѣдствіе бытія безотносительной истины. Она есть основаніе всего положительнаго, и внѣ ея можетъ быть только отрицаніе.

Такое утвержденіе не подрывается ли тѣмъ, что мы не знаемъ всего содержанія безотносительной истины? Конечно нѣтъ.

Иное дѣло — совершенно понять и исчерпать мыслію содержаніе какого нибудь предмета, иное — признать его бытіе: невозможность перваго не уничтожаетъ необходимости втораго.

Изъ того, что силою мысли добывается знаніе, еще нельзя заключать, чтобы истина жила только въ одной мысли и была только ея достояніемъ, чтобы прочія силы человѣческаго духа и безсловесной природы или какія нибудь положительныя стороны ихъ жизни лежали внѣ области истины. Такое заключеніе осудило бы всю дѣйствительность жизни и самую мысль, какъ одну изъ ея силъ, на отрицательное бытіе, то есть, несуществованіе. Если истина есть достояніе всѣхъ дѣйствительно живыхъ силъ духа, то ими раскрываются различныя стороны ея бытія. Если истина едина и не можетъ быть въ ней основаній къ противорѣчію, то обрѣтается она только согласіемъ между собою всѣхъ силъ, ее постигающихъ: все, что стремится ихъ разъединить, сѣетъ семена лжи; чего достигаетъ одна изъ нихъ, противорѣча прочимъ, — ложно, и всякое насиліе одной изъ нихъ надъ другими искажаетъ истину. Только въ гармоническомъ единеніи всѣхъ силъ жизни раскрываетъ истина всю полноту неисчерпаемаго богатства своего содержанія, всю свою безсмертную красоту и, въ нихъ, неодолимую энергію и непобѣдимую мощь своего творчества. Всякое стремленіе заковать свободное развитіе жизни въ Формы, не полнотою ея природы создаваемыя, есть посягательство на святыню самой истины и обречено неминуемой погибели по самой сущности дѣла. Невѣріе въ созидающую мощь и правду жизни есть невѣріе въ существованіе истины.

Истина говоритъ живыми образами безчисленныхъ созданій природы, послѣдовательностію ихъ развитія въ вѣкахъ; она высказываетъ и развиваетъ свое содержаніе въ историческихъ судьбахъ человѣчества; и человѣческой мысли дана способность разумѣть ея слово, и человѣческому духу дана возможность воспринять и въ своей жизни свободно воплотить ея правду.

Стремленіе постигнуть все содержаніе истины и осуществить ея правду на землѣ составляетъ сущность и силу жизни каждаго человѣка, каждаго народа, всего человѣчества, — силу, возбуждающую развитіе жизни и управляющую имъ. Всякая разумная духовная дѣятельность человѣка есть стремленіе къ истинѣ. Различія въ отношеніяхъ къ ней могутъ заключаться только въ томъ, какою стороною своей жизни открывается она каждому сообразно свойствамъ его природы, и въ различіи тѣхъ путей къ правдѣ, которые каждый для себя избираетъ.

Истину проповѣдуетъ вѣра; истины ищетъ мысль человѣка по всѣмъ путямъ и во всѣхъ областяхъ его научнаго знанія; истина вдохновляетъ поэта, художника, артиста; на истину работаетъ все, что хочетъ украсить и сдѣлать безбѣдною жизнь человѣка; во имя истины подъяты всѣ труды человѣчества, имѣющіе цѣлію обезпечить за нимъ свободу и довольство. Если къ истинѣ стремятся, истины ищутъ и въ ней обрѣтаютъ свое содержаніе всѣ живыя силы человѣка, то полнота ея открывается не одной какой нибудь сторонѣ его духовной дѣятельности, а цѣлому его духу, — и раскрывается сама она въ своей дѣйствительности только въ энергіи внутренняго единства его мысли, чувства, воли и дѣятельности. Всякая общечеловѣческая истина, воспринятая личною мыслящею силою человѣка, облекается въ живую одежду тѣхъ умопредставленій, которыя возникли въ его душѣ, согрѣвается его личнымъ чувствомъ, и тогда уже становится стихіей его природы, предметомъ его желаній, движущею силой его личной воли, и воплощается въ своеобразныя формы его личной дѣятельности.

Всѣ личныя духовныя силы человѣка, просвѣтленныя истиною, получаютъ для него разумную цѣль, и общечеловѣческая истина, отлившись въ формы, свойственныя особенностямъ его природы, становится его личною правдою, его убѣжденіемъ. На этой высотѣ человѣкъ перестаетъ быть только особью, отличающеюся отъ прочихъ тварей одними только безсознательными качествами своей природы, особью, не имѣющею разумной причины для своего существованія, а опредѣляетъ себя со всѣми своими личными свойствами, какъ разумную личность, имѣющую неотъемлемое право на свободное самостоятельное дѣйствованіе. Онъ знаетъ тогда, что его хотѣніе быть самимъ только собою, его стремленіе только выразить содержаніе своего личнаго духа и воплотить это содержаніе въ дѣлѣ, есть уже исканіе правды. Тогда личная его свобода становится для него его нравственнымъ существомъ, неприкосновенною святыней, за которую онъ долженъ умирать, ибо безъ нея онъ не можетъ служить правдѣ.

Свобода для человѣка есть возможность для него личнаго самоопредѣленія во имя правды, и право на свободу равносильно праву на то, чтобы быть вполнѣ человѣкомъ. Только при полнотѣ свободы возможно для него полнѣйшее развитіе всего богатства его духовныхъ силъ во всей красотѣ и энергіи ихъ творческой дѣятельности. Если счастіе зависитъ отъ удовлетворенія желаній, то нѣтъ счастія для человѣка выше того, которое даруется ему совершеніемъ высокихъ стремленій его духа, исполненнаго истины. Какъ безконечны силы духа, такъ безконечна и радость ихъ удовлетворенія. Къ этому счастью открываетъ путь свобода, и потому нѣтъ драгоцѣннѣе ея никакого сокровища на землѣ. Лишеніе свободы есть смерть духовная, а отнятіе ея у человѣка — убійство!

Но въ то же время свободная и самоопредѣляющаяся личность также немыслима безъ другой свободной и самоопредѣляющейся личности, какъ немыслимо опредѣляемое безъ опредѣляющаго. Безъ воздѣйствія на человѣка свободной дѣятельности другаго, слабѣетъ энергія перваго, умъ его не возбуждается и гаснетъ, нравственное его чувство и стремленіе къ правдѣ глохнутъ, и воля, не управляемая опредѣленною разумною цѣлію, перестаетъ быть волею и переходитъ въ дикій безцѣльный произволъ. Человѣкъ внѣ общества, будетъ ли онъ съ раннихъ лѣтъ брошенъ въ пустыню, или, ставъ надъ людьми, будетъ, подобно азіатскому деспоту, не руководясь никакими цѣлями добра и правды, владѣть ими какъ бездушными вещами, — скоро перестаетъ быть человѣкомъ. Только среди вполнѣ свободныхъ людей безпрерывно возбужденъ умъ человѣка, питается и отрезвляется дѣятельность его мысли, крѣпнетъ нравственное его чувство, возрастаютъ въ немъ стремленіе къ правдѣ и энергія воли; только среди вполнѣ свободныхъ людей обрѣтаетъ человѣкъ свою личность, дѣйствительную свободу, силу вопрошать истину и право получать отъ нея отвѣты: ибо только свободному духу, окрѣпшему въ самостоятельной и сознательной работѣ, повѣдаетъ она сокровенныя свои тайны.

Одному человѣку не открывается вся безконечная дѣйствительность истины, но открывается только та сторона ея неисчерпаемаго бытія, къ которой неудержимо влечетъ природа личнаго его духа. Иному объявляетъ истина свою красоту; иному свой разумъ и законы своей жизни, доступные отвлеченной мысли; инаго исполняетъ нравственной силы и правды. Какъ свѣтъ солнечный, отражаясь и преломляясь въ окружающей насъ природѣ, разливаетъ всюду жизнь и услаждаетъ взоръ безконечнымъ разнообразіемъ красокъ, и въ каждомъ изъ своихъ проявленій остается все тѣмъ же свѣтомъ; такъ и истина являетъ свою красоту и силу въ живой дѣятельности свободныхъ и самостоятельныхъ личностей, одушевленныхъ любовью къ ней, и, переломляясь разнообразно въ духѣ каждаго изъ нихъ, остается все тою же единою и нераздѣльною истиною. Тотъ, въ комъ возжена любовь къ истинѣ, дорожитъ не только свободой и самостоятельностію своей личности, но свободою и самостоятельностію личности всякого другаго человѣка, ибо въ нихъ онъ видитъ силы, могущія открыть новые источники правды и восполнить неполноту содержанія его собственнаго духа. Вотъ почему онъ смотритъ на жизнь другаго какъ на часть своей жизни, и исполняется любовью къ нему: за свободу другаго онъ готовъ умереть, какъ за свою собственную. Въ немъ возникаетъ вѣра, что истина, во всей своей силѣ и во всемъ своемъ совершенствѣ, открывается только свободному и самостоятельному стремленію къ ней вполнѣ свободныхъ личностей, гармонически объединенныхъ любовью другъ къ другу и къ истинѣ. Такое царство истины составляетъ всю правду жизни. Стремленіе къ ней, къ образованію изъ всего человѣчества гармоническаго хора свободныхъ и самостоятельныхъ личностей, есть сила, явно или сокровенно движущая человѣчество по пути его развитія и управляющая его судьбами. Все, что противодѣйствуетъ такому воцаренію правды въ жизни, какъ бы ни казалось оно съ перваго взгляда благовиднымъ; все, что полагаетъ препятствія стремленіямъ человѣчества къ истинѣ, есть ложь и зло, противъ которыхъ должны быть направлены всѣ душевныя силы человѣка.

Любовь къ истинѣ хотя и соединяетъ людей, но не скрываетъ ли однако въ себѣ въ то же время и причины къ ихъ разъединенію? Возможна ли полная свобода одной личности при полной свободѣ другой? Не станетъ ли тѣснить одна изъ нихъ другую, и не составляетъ ли существеннаго элемента самоопредѣленія личности то, что она себя противополагаетъ другой? Если для свободнаго и самостоятельнаго развитія человѣка, для пріобрѣтенія и утвержденія личности, необходима среда свободныхъ людей, то при первомъ движеніи личной воли человѣка, на первыхъ порахъ ея возрастанія, когда еще не озаренъ его духъ никакою сознанною имъ истиною и не зажжена еще въ немъ сознательная любовь къ правдѣ, его встрѣчаютъ борьба и вражда съ равносильными ему людьми, или тѣснятъ его личности другія, болѣе, чѣмъ онъ, развитыя. Что противодѣйствуетъ ихъ враждѣ, что блюдетъ, незамѣтно для нихъ самихъ, ихъ безсознательное единеніе? Что собираетъ людей въ народныя группы? Народъ не просто сумма лицъ, а органическое цѣлое: что же единитъ ихъ такъ, что они составляютъ уже живое цѣлое прежде даже, чѣмъ разцвѣтетъ пышнымъ цвѣтомъ ихъ духовная жизнь и настанетъ для нихъ нравственное единеніе въ правдѣ?

Одноплеменность и осѣдлость суть необходимые элементы, предрасполагающіе къ образованію народа.

Но сожительство людей въ данной мѣстности или подъ одною внѣшнею властію, безъ другихъ условій и вліянія другихъ причинъ, не образуетъ еще народнаго единства. Одно переселеніе народа изъ той страны, въ которой образовалась его народная личность, въ другую, обитаемую чуждымъ для него народомъ, не сливаетъ его въ одно народное тѣло съ этимъ послѣднимъ. Примѣромъ тому могутъ служить евреи, сохранившіе свою народную личность и среди высоко развитыхъ народностей, между которыми они разсѣяны. Одно признаніе двухъ народовъ, отличныхъ другъ отъ друга по своей природѣ и духу, подданными одного государства еще не сливаетъ ихъ въ одинъ народъ; но остаются они двумя различными народностями.

Точно также и происхожденіе отъ одного племени не есть достаточное условіе для того, чтобы всѣ одноплеменники образовали изъ себя одинъ народъ и выроботали одну народную личность. Народы германскіе и славянскіе происходятъ отъ одного арійскаго племени; но славянинъ — не нѣмецъ; чехъ и русъ оба принадлежатъ къ одному племени славянскому, но чехъ — не русскій и русскій — не чехъ. Да и не всѣ ли народныя личности, намъ извѣстныя, возникли изъ смѣшенія племенъ? Даже тождества вліяній природы и другихъ физическихъ условій жизни на людей, живущихъ въ одной странѣ и принадлежащихъ къ одному племени, недостаточно для того, чтобы образовалась одна народная личность: яркимъ примѣромъ тому служатъ кочующіе народы, не только не выработавшіе одной народной личности, но и не образовавшіе изъ себя даже одного народнаго тѣла.

Чѣмъ же образуется народное цѣлое? Какія внутреннія силы, присущія природѣ человѣка, соединяютъ людей между собою и сращиваютъ ихъ въ одно народное тѣло? Гдѣ то начало, изъ котораго возникаетъ духъ этого тѣла, и какъ образуется нравственная личность народа?

Какъ бы человѣкъ при самоопредѣленіи ни противополагалъ свою личность другой, все-таки это противоположеніе не есть логическое, при которомъ противоположности исключаютъ другъ друга. При малѣйшемъ вниканіи въ то, изъ чего состоитъ внутренняя жизнь человѣка, то-есть, въ его наклонности, чувства, желанія, представленія, мысли, характеръ и цѣли его дѣятельности, мы видимъ, что все это не есть произведеніе только одной личной его природы, но обусловлено окружающею его средою и тѣми отношеніями, въ какія онъ становится въ ней.

Нѣтъ въ человѣкѣ ни врожденныхъ идей, ни врожденныхъ представленій: идеи и представленія суть результатъ воздѣйствія на его личныя духовныя силы окружающей его природы и людей, съ которыми его сводитъ жизнь, и его собственной психической дѣятельности, и не остаются онѣ неподвижными, а измѣняются подъ вліяніемъ другихъ представленій и идей, входящихъ въ его душу.

Всѣ нравственные и эстетическіе идеалы, къ которымъ стремится чувство человѣка, всѣ направленія, которыя принимаетъ мыслящая сторона его духа, и всѣ созданія его ума неразрывно связаны съ тѣми вліяніями, которыя имѣютъ на него прежде всего его семья, какъ воспитательница первыхъ движеній его духа и съ которою онъ соединенъ нѣжнѣйшими и таинственными узами родства тѣлеснаго и духовнаго, а потомъ и народъ, среди котораго онъ живетъ и дѣйствуетъ.

Не одна современность даетъ содержаніе внутренней жизни человѣка, но и минувшія вѣка приносятъ свой вкладъ въ его душу чрезъ посредство его семьи и народа: его вѣрованія, большая часть тѣхъ познаній, съ которыхъ начинается его самостоятельная умственная жизнь, тѣ формы его дѣятельности и отношеній къ другимъ людямъ, которыя признаетъ онъ справедливыми, добрыми и прекрасными, передаются ему отъ предковъ.

Отъ великаго разнообразія вліяній, подъ которыя становится человѣкъ въ своей жизни, и взаимнаго многоразличнаго ихъ перекрещиванія между собою, при дѣятельности его духа, образуются особенности его характера, чувствъ, стремленій, умопредставленій, и создается его особность (индивидуальность), чертами которой отмѣчается вся его дѣятельность, и изъ нея потомъ возникаетъ вся его личность. Изъ взаимнаго обмѣна вліяній другъ на друга людей, живущихъ въ одной мѣстности и подъ одними условіями, возникаетъ ихъ внутреннее единство: каждый живетъ въ другомъ, и всѣ живутъ общею жизнію, не смотря на различія ихъ особностей.

Только при условіи этого внутренняго единства людей между собою, получаютъ значеніе единство племеннаго происхожденія и сожительство въ одной мѣстности. Одинъ взглядъ другъ на друга людей, отмѣченныхъ родственнымъ сходствомъ ихъ физіономіи, одинъ звукъ роднаго и врожденно-понятнаго слова уже заставляетъ ихъ нравственно тяготѣть другъ къ другу. Одинаковость условій ихъ внѣшней жизни даетъ общее направленіе ихъ внутренней и внѣшней дѣятельности. Одни и тѣ же впечатлѣнія воспринимаютъ они, одни и тѣ же труды совершаютъ, однимъ и тѣмъ же опасностямъ подвергаются, одна и та же борьба для всѣхъ, а потому и общая побѣда. Подъ вліяніемъ общихъ впечатлѣній и задачъ, общей наклонности чувствъ и стремленій, одни и тѣ же представленія возникаютъ въ душѣ каждаго, и по одному направленію идутъ ихъ мысли. Такъ возникаетъ внутреннее духовное единство людей и создается народъ. Извѣстенъ психическій фактъ, что въ духѣ человѣка одно представленіе или одно чувство со всѣми, органически съ ними связанными, представленіями и чувствами, въ данную минуту преобладаютъ надъ всѣми прочими, и что чѣмъ ярче первыя, и чѣмъ сильнѣе овладѣваютъ они человѣкомъ, тѣмъ слабѣе послѣднія. Продолжительная дѣятельность въ одномъ и томъ же направленіи, вызывая постоянно одни и тѣ же представленія и постоянно возбуждая соотвѣтствующія ей чувства, укрѣпляетъ ихъ, и они, болѣе и болѣе охватывая душу человѣка, подчиняютъ себѣ другія ея представленія, и для чувства образуется особый характерный строй, отражающійся на всей его дѣятельности. Такъ и въ народѣ: то дѣло, которымъ онъ занятъ въ своей жизни, тѣ цѣли, которыя онъ преслѣдуетъ, возбуждаютъ во всѣхъ его членахъ одинъ и тотъ же рядъ представленій и соотвѣтствующія имъ чувства, которыя, при продолжительной дѣятельности въ одномъ направленіи, подчиняютъ постепенно себѣ всѣ народныя нравственныя силы. Такимъ образомъ складывается особый строй народнаго характера, которымъ отмѣчена дѣятельность какъ всего народа, такъ и каждаго изъ его членовъ. Кому не извѣстно значеніе характера народной, жизни грековъ, отличительною чертою которыхъ было стремленіе къ красотѣ и отвлеченному мышленію, и его воздѣйствіе на всю ихъ жизнь общественную и семейную? Кто не знаетъ, какое вліяніе имѣетъ на всѣ направленія народной жизни преобладаніе военной дѣятельности; какъ разрушительно дѣйствуетъ на семейную и общественную жизнь, па всю нравственную сторону народа преобладаніе военной стихіи въ его характерѣ?

Всѣ силы духовной жизни, общія для всѣхъ членовъ народа, неразрывно связаны между собою, всѣ единятся въ одной изъ нихъ — преобладающей, и въ ней сливаются въ одну общую недѣлимую духовную силу, образующую народную единицу. Эта послѣдняя сила есть то, что мы называемъ духомъ народа; сила же, преобладающая въ духѣ народа надъ всѣми прочими, опредѣляетъ характеръ народа. Вся дѣятельность его членовъ, начиная отъ глубочайшихъ изысканій въ самыхъ отвлеченныхъ областяхъ знанія и кончая пріемами въ ручной работѣ, запечатлѣны народнымъ характеромъ. человѣкъ ставитъ и рѣшаетъ только тѣ вопросы, которые гармонируютъ съ преобладающею въ его духѣ силою и привлекаютъ ее въ себѣ своимъ содержаніемъ; онъ избираетъ тѣ пути, которые согласны со складомъ его ума, выработаннымъ жизнью его духа. Кто въ вопросахъ, занимавшихъ греческихъ философовъ, и въ способахъ, которые избирали они для ихъ рѣшеній, не усмотритъ народнаго характера грековъ? Безсильна мысль римлянина въ области отвлеченной философіи, но проницательна она по всѣмъ вопросамъ политической жизни. По тѣмъ вопросамъ, которые рѣшены народомъ, по способамъ, употребленнымъ имъ для этихъ рѣшеній, по всѣмъ произведеніямъ его ума — можно съ точностію опредѣлить его характеръ и даже до нѣкоторой степени прочесть его исторію; потому что каждая эпоха его жизни отмѣчена опредѣленнымъ видоизмѣненіемъ его духовнаго строя и особымъ направленіемъ его умственной дѣятельности.

Все, что навязываетъ народу дѣятельность, противорѣчащую его характеру, — иди оказывается безсильнымъ передъ мощью народнаго духа, иди подрываетъ его творческія силы и убиваетъ его душу.

Единеніе всѣхъ членовъ народа въ одной общей народной жизни, въ одной, общей для всѣхъ, особенности народнаго характера не только не уничтожаетъ личности, самостоятельности и свободы человѣка, но укрѣпляетъ ихъ и даетъ имъ возможность проявляться безпрепятственно во всей ихъ силѣ. Народная среда, въ которой родился и развивался человѣкъ, создала его характерную особность, его индивидуальность, на которой онъ можетъ утвердить, какъ на прочномъ и опредѣленномъ основаніи, свою личность и, сознавъ ея особенности, опредѣлить себя какъ самобытную и живую силу. Но сила личная, кромѣ внутренняго самоопредѣленія, для полноты своей жизни, должна проявить себя въ дѣлѣ, ею совершаемомъ. Если матеріалъ, который переработываетъ человѣкъ силою своего личнаго духа, данъ ему народомъ; если человѣкъ живетъ съ народомъ общими нравственными инстинктами, и если движенія его духа созвучны движеніямъ духа народнаго, то въ своей личной дѣятельности человѣкъ или возвращаетъ народу, хотя бы и въ переработанномъ видѣ, то, что получилъ отъ него, или передаетъ ему полученное извнѣ, но въ формѣ гармонирующей со строемъ народнаго духа, и народъ сочувственно принимаетъ родное и помогаетъ дорогому для него дѣлу. Свободна жизнь человѣка среди людей, которымъ по душѣ всѣ его цѣли, нравственныя стремленія и дѣла; сочувствіе и содѣйствіе окрыляютъ духъ человѣка и ведутъ его изъ силы въ силу; и если для подъема его энергіи необходима борьба, то ждетъ его не та безнадежная борьба, которая подрываетъ самыя основанія нравственной жизни, но та, которая неразлучна съ каждою работою, или та, которая только содѣйствуетъ самосознанію и полнѣйшему его самоопредѣленію и уясняетъ всѣ условія его дѣла.

Тайныя, неразрывныя узы соединяютъ съ народомъ человѣка, одушевленнаго его духомъ: слова и обороты его рѣчи глубоко понятны всѣмъ и вызываютъ въ нихъ тотъ же строй чувствъ, представленій и мыслей, которыми одушевленъ онъ самъ; его сердце бьется одинаково съ народнымъ сердцемъ. У него и у народа — общія радости, общія горести, общія надежды и дѣла, общія вѣрованія; неразрывная любовь соединяетъ ихъ другъ съ другомъ, и только такой человѣкъ можетъ быть народнымъ дѣятелемъ. Для него нѣтъ даже надобности обладать великимъ краснорѣчіемъ, чтобы увлечь за собою весь народъ: ничего, по видимому, незначащее слово его, одинъ намекъ, одинъ порывъ его чувства, одно восклицаніе, даже одно движеніе его — электрическимъ токомъ пробѣгаютъ по народной массѣ и волнуютъ ея душу.

Жизнь народнаго духа состоитъ изъ двухъ элементовъ: изъ чувства и изъ самосознанія.

Чувство не должно быть смѣшиваемо ни съ мыслію, ни съ представленіемъ; оно есть то состояніе духа, которымъ представленія и мысли сопровождаются и вызываются. Чувство усвояетъ человѣку всякую истину и обращаетъ ее въ движущую силу, направляющую его волю. Въ характерѣ народнаго чувства, какъ въ зернѣ, заключенъ весь строй духовной дѣятельности народа.

Музыка есть чистѣйшая и полнѣйшая выразительница чувства въ его отрѣшенности отъ всякаго опредѣленнаго содержанія, сообщаемаго ему воображеніемъ и мыслію; а потому въ мелодіи народной пѣсни раскрываются всѣ тайныя глубины народнаго чувства. Сила этой пѣсни способна даже перевоспитать человѣка, утратившаго народность, и вложить въ него народную душу: она можетъ открыть въ его духѣ всѣ источники народнаго чувства, которые засорены чужеземнымъ вліяніемъ, и направить всѣ силы его духа на тѣ пути, которыми идетъ народная жизнь. Чье сердце не встрепенется при звукахъ народной пѣсни, не откликнется на нее своимъ чувствомъ, и кого не чаруютъ ея напѣвы, тотъ, по строю своего чувства, внѣ своего народа, тотъ — чужеземецъ среди него!

Въ чувствѣ человѣческомъ — двѣ стихіи: эстетическая и нравственная.

Эстетическое чувство народа участвуетъ въ созданіи тѣхъ формъ, въ которыя отливается вся внѣшняя сторона народной жизни и въ которыхъ облекается народная фантазія. Въ гармоническихъ сочетаніяхъ этихъ формъ, слышится мелодія народной пѣсни. Характеръ эстетическаго чувства отражается на всей дѣятельности народа, начиная отъ одежды, внѣшней обстановки, общественнаго и семейнаго быта, до высшихъ созданій искусства. Игривы, полны блеска и быстрыхъ переходовъ народныя мелодіи француза. Живопись его отличается рѣзкимъ сопоставленіемъ свѣта и тѣни, расчетомъ на эфектъ и игривою декоративностію. Фраза, антитеза и неожиданное блестящее сочетаніе понятій и словъ отличаютъ рѣчь и произведенія словесности француза. Въ его поэтическихъ замыслахъ и добродѣтель и порокъ доводятся до неестественныхъ, чудовищныхъ размѣровъ, и жизнь освѣщается эфектнымъ, искусственнымъ свѣтомъ. Не знаетъ французъ плавныхъ переходовъ отъ одной противоположности къ другой; умъ его смѣлъ до дерзости, способенъ къ самымъ быстрымъ скачкамъ, и потому за нимъ во всемъ — починъ и неумѣнье держаться въ предѣлахъ дѣйствительности. Блескъ и искусственность — стихіи француза, а потому грація его манерна и запечатлѣна чувственностію; танецъ его или медленно жеманенъ, или раздражительно для нервовъ бѣшенъ и способенъ довести до головокруженія; и одежда его расчитана на то, чтобы блестящимъ образомъ выставить на показъ все, что можетъ соблазнить, раздражить, поразить и ослѣпить живущаго внѣшними чувствами человѣка: вся она состоитъ изъ блеска, рѣзкихъ очертаній и искусственныхъ драпировокъ. Она не изящна, ибо нѣтъ въ ней свободы и простоты — она шикозна. Во всей внѣшней сторонѣ своей жизни французъ всегда эфектенъ и театраленъ.

Мелодичны, проникнуты глубокимъ чувствомъ и разливаются въ безконечную ширь напѣвы русской пѣсни, и удала или задумчиво плавна пляска русскаго человѣка. Созданія его творческой силы дышатъ жизненною правдой и стремленіемъ ко внутренней тишинѣ, къ самоуглубленію, къ созерцательной жизни, не витающей только въ холодныхъ областяхъ отвлеченной мысли, но осязающей истину всѣми силами своего всецѣлаго духа. Русскій по природѣ простъ и правдивъ, не умѣетъ лгать себѣ самому, неспособенъ, какъ французъ, раззолачивать и украшать порокъ и ставить въ эфектную позу добродѣтель; порокъ является въ русскомъ во всей своей омерзительной наготѣ, а добродѣтель во всей наивной безхитростной простотѣ. Русскій дорожитъ жизнью ради жизни и не принесетъ ни своей, ни чужой въ жертву ради отвлеченной системы, какъ нѣмецъ, который вѣруетъ въ такую систему болѣе, чѣмъ въ жизнь, и холодно, безжалостно изрѣжетъ послѣднюю, лишь умѣстилась бы она въ изобрѣтенныя имъ рамки. Чувство русскаго не заперто семью замками за холодною, недоступною, гордою личностію, какъ у англичанина; оно готово разлиться кругомъ и обнять всѣхъ и каждаго, — потому онъ и общителенъ по преимуществу. Степенна и покойна его походка, величава осанка и плавны движенія. Непринужденны и величественны его народныя одежды: широкими, свободными складками обливаютъ онѣ станъ мущины и женщины, и если эту одежду не исказятъ мишурно-блестящими украшеніями, то она можетъ быть доведена до высокаго античнаго изящества.

Нравственное чувство человѣка имѣетъ свои требованія; удовлетвореніе ихъ доставляетъ наслажденіе болѣе чистое и болѣе полное, чѣмъ удовлетвореніе требованій тѣла, всегда заканчивающееся пресыщеніемъ. Духъ взываетъ въ вѣчному, неизмѣнно прекрасному, къ непреложно правому, и этотъ внутренній голосъ слышитъ человѣкъ даже на самой низшей, грубой степени своего развитія: этотъ голосъ есть та нравственная сторона чувства, которая отвращаетъ его отъ всего противнаго духовной его природѣ и осуждаетъ все несогласное съ нею. Это — голосъ совѣсти человѣка. Духъ человѣка, на какой бы степени просвѣщенія ни стоялъ онъ, ощущаетъ всюду, внутри и вокругъ себя, бытіе и присутствіе незримой имъ истины, стремится къ ней и ищетъ безустанно возможности узрѣть ея свѣтлый ликъ и уразумѣть ея сущность. Такъ и народъ, это собраніе людей, соединенныхъ въ общемъ чувствѣ, въ общемъ строѣ ихъ духовной жизни, есть тотъ же человѣкъ, и духъ народный есть духъ этого человѣка-народа. Онъ обладаетъ такъ же, какъ и человѣкъ, нравственнымъ чувствомъ, и у него есть его народная совѣсть, и онъ своимъ народнымъ сердцемъ ощущаетъ присутствіе сокровенной истины, прикасается къ ея бытію своимъ чувствомъ и стремится выразумѣть тайну истины, насколько это возможно силамъ его духа. Это ощущеніе народомъ незримой, но дѣйствующей истины, это, такъ сказать, осязаніе чувствомъ ея бытія, это объятіе народомъ всѣми силами его духа того, что признаетъ онъ за самое высшее и совершенное, за первое и послѣднее, есть его знаніе Бога, сосредоточенное во внутреннемъ его чувствѣ — вѣра его. Такое прикосновеніе, посредствомъ чувства, къ Божеству, живущему во всѣхъ и во всемъ, такое сознаніе его бытія, хотя и не ясное, но не допускающее сомнѣнія, — духъ народа стремится выразумѣть; и въ юный періодъ своей жизни, когда движенія его еще не раздѣлили силъ его духа и не возникла ихъ борьба между собою, когда ни наука, ни холодное мышленіе не подорвали въ немъ довѣрія къ созданіямъ его фантазіи, на всѣ вопросы о міродержителѣ, о Его правдѣ и судѣ и таинственныхъ силахъ, правящихъ вселенною, о цѣляхъ жизни человѣка, — отвѣчаетъ онъ образами, творитъ миѳы. Это — періодъ народнаго, миѳическаго вѣрованія.

И даже тогда, когда проповѣдана уже народу чистая откровенная истина. вѣры, не покидаютъ его созданные имъ миѳы, не перестаетъ его миѳическое творчество; и вселенская правда, преломляясь во всѣхъ его народныхъ особенностяхъ, окрашивается красками его фантазіи. Въ вѣрѣ народа — вся идеальная сторона его духа, всѣ тѣ высшія нравственныя цѣли, которыя управляютъ его внутреннею и внѣшнею жизнью, которыя даютъ направленіе его нравственной дѣятельности. Въ вѣрованіи народа — вся его нравственность и идеальное содержаніе его личности. Справедливость этого положенія остается во всей своей силѣ даже въ томъ случаѣ, когда исповѣдуетъ онъ вселенскую истину Христа, для которой не существуетъ народностей. Христіанскую истину ни одинъ народъ не въ силахъ всецѣло усвоить своему духу, во всей ея чистотѣ, во всемъ ея совершенствѣ, не смотря на могущество ея просвѣщающей силы. Каждый народъ проникается ею настолько, насколько это доступно степени его развитія, и восприметъ ее въ томъ видѣ, который гармонируетъ съ его народными особенностями: прежде всего и преимущественно онъ привлечетъ ее въ тѣмъ идеаламъ истины и формамъ жизни, которыя выработаны имъ до ея принятія, оживитъ ихъ просвѣтленною жизнью, и возведетъ на высоту всемірной нравственной правды тѣ изъ нихъ, съ которыми мирится ея духъ. И новыя стороны народной жизни, которыя создадутся творческими силами, будутъ органически связаны со всѣмъ прежнимъ ея строемъ. Такимъ образомъ вѣрованіе каждаго народа-христіанина получаетъ особое содержаніе, свойственное его народной личности, и въ этомъ только смыслѣ оно можетъ быть названо народнымъ вѣрованіемъ.

Все характерное въ жизни народа, слившееся въ его сознаніи съ вѣроисповѣднымъ началомъ, получаетъ особенную врѣность и долговѣчность. Если двѣ народности живутъ подъ властію одного и того же государства и различаются между собою по своему вѣроисповѣданію, то не сольются онѣ въ одну народную личность до тѣхъ поръ, пока жива ихъ вѣра; ибо не уступитъ народъ особенностей въ своей жизни до тѣхъ поръ, пока освящены они вѣрованіемъ.

Такова внутренняя жизнь духа народнаго на всѣхъ ступеняхъ развитія его самосознанія. Все содержаніе внутренней жизни народа, всѣ его вѣрованія, все его знаніе, весь складъ его ума, всѣ его чувствованія и стремленія выражаются въ его языкѣ и во внѣшней сторонѣ его быта — обычаѣ.

Языкъ народа есть совершеннѣйшее созданіе его духа и полнѣйшее его откровеніе: въ немъ воплощаются въ звукахъ всѣ умопредставленія народа, всѣ его понятія и способъ сочетанія тѣхъ и другихъ и всѣ движенія его чувства; въ немъ, какъ въ чистѣйшемъ зеркалѣ, отражаются всѣ особенности жизни народа и вся его исторія.

Будучи живымъ воплощеніемъ народнаго духа въ звукахъ, языкъ живетъ всею внутреннею жизнью народа и вмѣстѣ съ нею видоизмѣняется и развивается. Языкъ есть въ то же время нравственная сила, овладѣвающая духомъ человѣка, могущая перевоспитать его: вмѣстѣ съ словомъ, прошедшемъ чрезъ органъ слуха, вселяется въ душу человѣка и понятіе, одѣтое въ это слово, живущее всѣми чарующими силами, его создавшими. Чѣмъ развитѣе народъ, чѣмъ богаче познаніями и могущественнѣе силы его духа, тѣмъ неотразимѣе языкъ его вліяетъ на внутреннюю жизнь того народа, котораго духъ слабѣе и скуднѣе по содержанію; и немощная народность, уступая мало-по-малу воздѣйствію языка сильнѣйшей, можетъ переродиться въ послѣднюю.

Съ первымъ движеніемъ мысли ребенка, съ первымъ его лепетомъ возникаетъ для него языкъ. Семья, воспитывая и развивая его слово, говоря съ нимъ на родномъ языкѣ, строитъ въ то же время и его душу, а потому языкъ семьи, есть по преимуществу тотъ, который слагаетъ личность человѣка, а съ нею и личность народа. Отсюда ясно, какъ вредно, какъ губительно для народной самобытности, когда семейнымъ языкомъ становится языкъ чужой. Вся психическая дѣятельность тѣхъ, кто воспитаны иностраннымъ языкомъ, становится чуждою народу, среди котораго они родились, и съ великимъ развѣ трудомъ можетъ прійти въ гармонію съ его духомъ.

Духъ народа говоритъ не однимъ словомъ, но и всѣмъ разнообразіемъ народнаго обычая. Обычай составляютъ тѣ формы жизни, поступковъ, дѣйствій и отношеній людей другъ къ другу. которыя народъ почитаетъ добрыми, справедливыми, прекрасными. Обычай порожденъ, также какъ языкъ народа, всѣми силами народнаго духа; но въ немъ по преимуществу воплотилось нравственное чувство народа въ практическіе уставы для его жизни, — выразилась его совѣсть; а потому законы обычая священны для народа, и нарушеніе ихъ почитается или дурнымъ или даже преступнымъ дѣломъ, подвергающимъ нарушителя общественному осужденію или даже общественной варѣ. До появленія писанныхъ законовъ, обычай имѣетъ всю принудительную силу неограниченной, непогрѣшимой и непреклонной власти, освященной сознаніемъ народной совѣсти. Не смотря на непреклонность обычая, владычество его есть владычество нравственное: онъ не уничтожаетъ возможности исполнять и не исполнять его уставы, не обращаетъ человѣка въ свое безвольное, вещественное орудіе, но предоставляетъ его доброй волѣ выбирать между похвалою и осужденіемъ, между любовью всѣхъ его окружающихъ и ненавистію, между уваженіемъ къ нему и презрѣніемъ. Уставы обычая не остаются недвижными, но органически развиваются вмѣстѣ съ развитіемъ и просвѣтленіемъ народнаго нравственнаго чувства. Исторія обычая есть исторія совѣсти народа.