Посольство в Хиву и Бухару полковника Игнатьева в 1858 году

I.

В статьях о сношениях России с государствами Средней Азии, помещенных нами в Военном Сборнике 1861, 1863 и 1866 годов, мы рассказали как бесплодно кончилось дипломатическое поручение Бутенева в Бухаре и каких результатов добились в 1841-42 годах от Хивы миссии Никифорова и Данилевского. Прошло шестнадцать лет, не раз в продолжении этого времени появлялись внезапно пред кордонами Оренбургской линии посыльные люди владетелей Турана, представляли своих аргамаков и шали; случалось доезжали до Петербурга, чтоб излить и там, в сотый раз, цветы восточного красноречия, и затем, нагрузившись подарками, преблагополучно возвращались восвояси, не принеся никакой пользы русскому делу в Средней Азии.

Наступил 1857 год, до соседей наших дошли слухи о вступлении на престол ныне царствующего Государя, и вот 20-го июля является в Оренбург хивинский посланец Фазил-Ходжа-Ислям-Ходжин, с двумя аргамаками присланными в дар к Высочайшему двору, и свитой из 16 человек. Посланцу наняли квартиру и назначили содержания по 2 руб. в сутки, почетный Хивинцам по 75, а простым по 25 копеек на человека.

Не успели еще порядочно опомниться в Оренбурге от приема этих гостей, как пришло новое донесение из Орской крепости о прибытии туда, 10-го августа, бухарского посланца мир-ахура (обер-шталмейстера) Мулладжан Ашурбаева, с четырьмя аргамаками и 40 человеками свиты. И кого только не было в этой свите! Тут находились и комендант бухарского двора, советники и секретари посольства, адъютанты, походные полицеймейстеры, стража, конюхи и даже флейтист, барабанщик, швейцар и четыре камердинера, словом все что угодно. Доставили и эту компанию в Оренбург, наняли дома и назначили содержания: посланцу по 2 руб., коменданту двора и советнику по 1 р. 25 к., восьми почетным лицам по 50, а остальным по 25 к. в сутки; на лошадей же приказано отпускать ежедневно по два гарнца овса и по 20 фунт. сена на каждую.

Отдохнув после дальнего пути, посланцы принялись по старому просить чтоб их немедленно отправили к Высочайшему двору для личного представления данных им грамот от владетелей Хивы и Бухары, и писем от разных своих сановников, заявив при этом что цель их посольства заключается в принесении поздравления Государю с благополучным восшествием на прародительский престол. В грамоте Хивинского хана действительно кроме означенного поручения ничего и не говорилось, но за то во всех письмах лиц хивинского правительства выражалось желание о назначении реки Сыр-Дарьи границей между Хивинским владением и Русским государством.

Не такова была грамота владетеля Бухары. Выразив вначале соболезнование о кончине императора Николая Павловича и поздравив со вступлением на престол Его Преемника, эмир счел необходимым уведомить тут же о своих победах в Шяхрисябзе, и с важностию могущественного государя известить о занятии небольших городков этого владения, лежащих, как известно, на пространстве 10-15 квадратных верст; в заключение было высказано желание видеть в Бухаре русского посла. Мы не можем отказать себе в удовольствии привести вполне этот любопытный документ в приложении к этой статье, (Приложение I) как образец восточного красноречия и хвастливости. Такого же характера были письма сановников бухарских, хотя и более краткого содержания.

Чтобы познакомиться поближе с самыми посланцами, будет не лишнее сказать об них несколько слов. К сожалению, документы того времени говорят очень мало о хивинском после: известно только что он был крайне скуп на разговоры. Что же касается бухарского посланного, то вот что писал о нем знаток восточных народов В. В. Григорьев в азиятский департамент: «Мулладжан Ашурджанов, титулуемый в грамоте эмира на Высочайшее имя и в письмах бухарских сановников мир-ахуром, то ест шталмейстером, такой почетной должности при дворе эмира не занимал, и титул этот подучил вероятно лишь с назначением в посланцы к российскому двору; до того же времени находился в должности мир-шеба или ночного полицеймейстера города Бухары и никаким особым доверием эмира Нафуллажа не пользовался. Советник и секретарь посольства — лица так же не соответствующая тому понятию какое соединяется в Европе с обоими этими званиями: посланец обращается с ними скорее как со слугами, нежели как с чиновниками, имеющими свое значение. На днях, рассердившись на них за то что они спали когда они проснулись, посланец собственноручно отколотил их нагайкой, равно как и сына своего (коменданта бухарского двора)». Далее говоря что посланец очень любознателен и охотно вступает в разговоры о своей стране, г. Григорьев присовокупляет: «Скуп же он, а потому должно быть и корыстолюбив, подобно прочим Азиятцам; доказательством чему может служить то что он отказался сделать на собственный счета теплое платье для свиты своей, необходимое ей по позднему времени отправления в С.-Петербург, вследствие чего шубами советник и секретарь посольства и тулупами прислуга снабжены по распоряжению генерал-губернатора на счет нашего правительства».

Таковы были лица которые на этот раз явились в Россию представителями Хивы и Бухары.

По получению в Петербурге донесений о прибытии посланцев, последовало Высочайшее разрешение о допуске их ко двору, и 9-го сентября хивинский, а 23-го октября бухарский посланные, с ограниченною весьма свитой, выехали в Петербург.

Пребывание послов в столице не было продолжительно. Удостоившись представления Государю Императору, они получили ответные грамоты и письма (Приложение II и III) к своим ханам и сановникам, затем насмотревшись вдоволь балетов и других диковинок, а главное набрав достаточное число подарков, покойно вернулись в Оренбурга в январе 1858 года. Обратный отъезд посланцев из Оренбурга на родину последовал: хивинского 28-го февраля, а бухарского 24-го мая.

Ответом на эти посольства послужило со стороны России снаряжение весной 1858 года в ханства Хиву и Бухару особой миссии под начальством флигель-адъютанта Его Императорского Величества, генерального Штаба полковника Игнатьева, (Ныне генерал-лейтенант, генерал-адъютант, посол при его величестве султане) описание действий которой и составляет предмет настоящей статьи.

Еще прежде чем послы успели прибыть в Петербург, высшее правительство, а также оренбургский генерал-губернатор, одновременно пришли к убеждению в необходимости отправить в Туран нашего агента. Действительно, с 1842 года никто из русских чиновников не ездил в Среднюю Азию. Сведения доставленные о ханствах прежними миссиями уже не могли удовлетворять современным потребностям и притом в топографическом отношении они касались только ближайших к городам Хиве и Бухаре местностей, не говоря почти ничего о главной артерии Средней Азии, так важной в торговом и политическом отношениях, о реке Аму-Дарье. Наконец, с 1853 года, примкнув к реке Сыру линией наших фортов, мы вошли в непосредственное сношение с Хивинским владетель, а между тем у нас не только не было верных сведений о положении государств Средней Азии, об их взаимных отношениях, о территории Бухарского ханства и других владений прилегающих к верховьям Аму, но даже, к крайнему сожалению, мы имели весьма смутное понятая о местности лежащей по ту сторону Сыра. Эти обстоятельства уже сами по себе были на столько важны чтобы заставить обратить внимание на изучение пограничной черты и ближайших пролегающих к ней, со стороны Средней Азии, местностей. Но кроме того стеснение Азиятцами торговли наших купцов непомерными пошлинами, решение вопроса о возможности доставлять товары наши по Аму-Дарье, задержка пленных и пр., невольно вынуждали нас еще раз попытаться склонить владетелей Турана к более умеренному и более полезному дли них самих образу действий в отношении России. (О том каковы были наши торговые отношения к ханствам, см. Приложение IV)

Придя к такой мысли, правительство наше тем скорее решилось привести ее в исполнение что получило словесные заявления хивинского посла и просьбу эмира о желании видеть нашего агента в среднеазиатских ханствах.

С получением Высочайшего повеления об отправлении нашего агента в ханства, в Оренбурге деятельно начались приготовления к снаряжению миссии и к долженствовавшему произойти одновременно с ее движением походу по степи оренбургского генерал-губернатора, следовавшего для обозрения Сыр-Дарьинского края.

Путь миссии был избран чрез бывшее Эмбенское укрепление, по западному берегу Арала и далее в Хиву, Бухару, а отсюда обратно чрез Хиву в Россию. Для охранения в походе по стели назначен особый казачий отряд, а для содействия в пути вдоль берега Арала и в ханствах, как относительно перевозки тяжестей, так и с целью наилучшего изучения Аму-Дарьи, в ведение агента поступила часть Аральской флотилии, а потому прежде чем приступить к подробному описанию снаряжения миссия, скажем несколько слов о предоставленных агенту сухопутных и морских средствах.

В то время степь Оренбургского ведомства, особенно западная ее половина, по которой именно пролегал путь миссии, была далеко не покойна. Два года сряду пред этим отряды наши неустанно гонялись здесь за шайкой известного киргизского батыря Исета Кутебарова, и все напрасно; неуловимый сын стели каждый раз откочевывал в глубину Усть-Урта, куда отряды по совершенному истомлению лошадей, от недостатка корма и воды, не могли за ним следовать. В 1858 году порядок вещей в стели оставался тот же, а следовательно миссию по необходимости нужно было оградить какими-нибудь, конвоем, дабы не подвергнуть нападению Кутебарова. В этих видах долженствовавший следовать по одному пути с миссией до реки Эмбы, оренбургский генерал-губернатор, кроме назначенной для состояния при агенте в ханствах почетной стражи, в числе 57 человек, должен был назначить ему до первого хивинского населенного пункта из своего конвоя 75 человек, а сделать распоряжение чтобы рекогносцировавший летом этого же года западную окраину Усть-Урта, корпуса топографов поручик Скрябин, ко времени прохода миссии по западному берегу Арала, направил поперег Усть-Урта навстречу агента, а в случае нужды на помощь ему, летучую партию из 120 казаков. Что касается до Аральской флотилии, то к началу 1858 года, силы ее составляло, не считая деревянных старых судов и таких которые исключительно могли плавать только по реке: 40-ка-сильный Железный пароход Перовский, построенный в 1851 году, сидевший с 3.500 пудов груза в воде 4 фута 1 д. 12-ти-сильный железный паровой барказ Обручев, 390 пуд. груза, осадка в воде 2 фута 3 д., железный барказ годный для плавания по морю, с грузом 300 пуд., а две железные баржи поднимающие грузу в море до 2.500 луд Донося о состоянии судов, начальник флотилии находил вполне возможным приспособить как пароход Перовский, так и железные баржи к морскому плавание, сделав им выдвижные кили и разные другие улучшения. Он полагал также все посольство с почетным конвоем разместить удобно на пароходе Перовский и двух баржах, из коих одна должна была следовать на буксире парохода, и дойдя до Хивы, вернуться на Сыр, а на пароходе с другою баржей доставить посольство до Чарджуя, где, оставив баржу до обратного возвращения миссии из Бухары в Хиву, сделать в это время рекогносцировку по Аму на пароходе до Балха. Указывая на трудности входа в Аму и на происходящие от камышей задержки плавания по ней до начала главного русла, начальник флотилии тем не менее не сомневался в возможности провести посольство наше не только до Хивы, но даже и выше по реке. В последствии мы увидим до какой стелена все эти надежды оказалась несбыточными.

Снаряжая миссию, правительство не жалело издержек. Кроме того, самый выбор в начальники миссии флигель-адъютанта Императора, не говоря уже о личных достоинствах полковника Игнатьева, свидетельствовал о важном значении русского посольства долженствовавшего приобрести особую цену в глазах азиятских владетелей.

Составь миссии был следующий: Кроме агента, секретарь, два переводчика, два офицера генерального штаба, два офицера корпуса топографов, два доктора, флотский офицер астроном, фотограф, чиновник от генерал-губернатора и три топографа; кроме того при миссии находился чиновник посланный академией наук для изучения восточных наречий, иеромонах следовавший в Аральскую флотилию и студент С.-Петербургского университета, отправившийся по собственному желанию до хивинских владений для изучения степи. Конвой миссии, выбранный из отборных людей, состоял из 28 конных стрелков, 17 казаков Оренбургского Войска и 17 Уральского и 9 нестроевых, с прекрасным нарезным оружием, и 7 офицеров.

На пребывание миссии в ханствах полагалось от 8 — 12 месяцев, всем чинам ее повелено сохранить все содержание получаемое ими в России, и со дня выхода из Оренбурга по день возвращения в оный, производить такое же содержание из сумм кибиточного с Киргизов сбора, и кроие того отпускать порционные деньги: начальнику миссии по 3 червонца, секретарю и чиновнику генерал-губернатора по 1/2, драгоману, офицерам генерального штаба, фотографу, флотскому офицеру и одному медику по 1, другому доктору и офицерам корпуса топографов по 2 руб. сер. в сутки. Начальнику конвоя и начальнику оренбургской казачьей команды по 2 руб., переводчику и прочим офицерам конвоя по 1 р., фельдшеру и топографам по 50 к. в сутки. Миссия была снабжена до хивинских владений всеми продовольственными припасами, в том числе 24 пудами прессованных овощей, спиртом и сухим фуражем на два месяца; все чины ее с выходом из Оренбурга должны были получать от казны усиленное степное продовольствие. В миссию были также отпущены разные хозяйственные принадлежности, астрономические, фотографические и геодезические инструменты, чертежные припасы, равно и съемки как степной местности, так и произведенные в прежнее время в ханствах.

Для поднятая двухмесячного довольствия и фуража было нанято 220 верблюдов, с платой по 6 р. в месяц за каждого, и кроме того 110 верблюдов собственно для постоянного багажа чинов миссии, с платой от Оренбурга до Хивы по 15 р. за каждого, с должным числом верблюдовожатых при караване-баше четырех посыльных Киргизах и двух вожаках.

На заготовление подарков было ассигновано 11.000 руб., на эти деньги по распоряжению азитского департамента были куплены разные вещи, к сожалению весьма мало соответствовавшие характеру и вкусу Азиятцев; кроме того миссии было отпущено при выступлении из Оренбурга: двойное жалованье всем чинам посольства и почетного конвоя и порционы за год, а на всем верблюдов и вожаков до Хивы и за чрезвычайные и другие расходы в Средней Азии 30.000 руб., а всего 74.972 руб. звонкою монетой. В почетный конвой отпущено по 200 патронов на человека и 20 револьверов с 100 патронами для вооружения нестроевых; в составе конвоя находились: портной, сапожник, хлебопек и слесарь.

На каждых двух чинов миссии позволено было взять по одной троечной степной фуре, что составило вместе с повозками агента 11 экипажей; присоединив к этому походную кузницу, фуры для больных, медикаментов, канцелярии и денег, и для конвоя семь телег, получим что миссия выступили в поход, через пески Барсуки и бесплодную безводную раввину Усть-Урта, с 23 повозками и почти с 200 лошадьми, не считая добавочного конвоя в 75 человек, назначенного из отряда генерала Катенина. Дело доселе неслыханное и считавшееся до такой степени невозможным что открывая в 1839 году экспедицию против Хивы, генерал Перовский решился лучше подвергнуть свои войска всем случайностям суровой беспощадной зимы, нежели рискнуть с отрядом при котором находилось много лошадей и тяжестей двинуться чрез Усть-Урт летнею порой.

Одновременно со снаряжением миссии делались распоряжения и по приготовлению судов Аральской флотилии к плаванию по Аралу и Аму-Дарье. Начальник флотилии, для ближайших указаний, был вызван в Оренбург и потом в Петербург. Для укомплектовала флотилии назначено три флотских и пять штурманских офицеров из Балтийского флота и 85 матросов из Астраханской флотилии; заказаны паруса и такелажные вещи в Петербурге, баржи вооружены каждая двумя 1/4 пудовыми единорогами на американских ставках, заготовлен антрацит и проч.

С приближением похода выяснились более точно и самые действия флотилии при миссии, равно отношения начальника флотилии к агенту, доселе остававшиеся крайне неопределенными. По представлению начальника флотилии было решено что «к 5-му июня пароход Перовский, две железные бараки и железный барказ спустятся к устью Сыр-Дарьи. Пароход Обручев присоединяется к эскадре, между 12-м и 15-м июля, тогда пароход Перовский отправится с бараками в залив Чернышева. По прибыли туда посольства, отправляется барака с его депешами и с приказанием пароходу Обручев и барказу идти к Талдыкскому устью Аму-Дарьи. У сего устья они покидают пароход Перовский. Дойдя с посольством до юго-западного угла моря, означенный пароход и барака перейдут к Талдыкскому устью.» Рассмотрев эти соображения, Высочайше учрежденный в Петербурге особый комитета, между прочим, находил: «Действия флотилии нашей на Аральском море неизбежно подвержены многим случайностям. Они будут зависеть от того, позволит ли хан Хивинский подняться вверх по Аму-Дарье и в какое время получится это уведомление; от большей или меньшей глубины вод в устье реки и наконец от самых непогод на Аральском море. Все эти условия предусмотреть заранее нельзя, а потоку комитет полагал бы: с той поры когда Перовский вступить в Чернышевский залив, где должен перейти на него полковник Игнатьев с сопровождающими его лицами, всю флотилию предоставить в полное распоряжение полковника Игнатьева; так как миссия наша выедет из Оренбурга позже чем предполагалось, то весь расчет и соображение времени которым первоначально руководился комитет подвергается совершенному изменению. Самое возвращение экспедиции из Аму-Дарьи до наступления зимы становится сомнительным, а потому необходимо предоставить местному усмотрению флигель-адъютанта Игнатьева и капитана 1-го ранга Бутакова должно ли подвергнуть флотилии случайностям зимовки в Чарджуе или другом месте бухарских владений, или во всяком случае вернуться до зимы в Аральское море, и таким образом подняться по Аму-Дарье на столько на сколько дозволить время, и всею ли флотилией или с одним пароходом Обручев, буде воды не, спадут в то время когда получится разрешение двинуться в устья реки, и пароход Перовский не в состоянии будет проникнуть в оные. Комитете во всяком случае не может не выразить при этом своего желания чтобы флотилия, по мере возможности, не раздроблялась, а держалась вместе, чтобы она употребила все старания исследовать главнейшее устье Аму-Дарьи и потом на сколько возможно самую реку, и во всяком случае не подвергла неприятным последствиям нашу миссию во время пребывания ее в Хиве, какими-либо преждевременными действиями в Аму-Дарье, близь хивинских владений.» Такое положение комитета было Высочайше утверждено.

Мы увидим в последствии что решения комитета не могли быть выполнены вследствие разных недоразумений.

Отравляя агента в ханства, военное министерство поручило ему собрать по возможности более топографических сведений, не только об этих мало известных нам землях, но и о Киргизской степи, съемку которой приказано проверить. Оно предписало вести во время похода топографический журнал, составлять географическое и статистическое описание пройденных стран; собрать сведения о старом русле Аму в Каспийское море, о Туркменах, их военных силах и отношениях к соседям, о дорогах пролегающих из ханства в соседние с ними азиатские страны, о военных силах ханств и соседних с ними владений, в особенности же изучить во всех отношениях реку Аму-Дарью.

II.

К концу апреля, лица предназначенные в составь миссии собрались в Оренбурге, куда 1-го мая приехал и флигель-адъютанте Игнатьев. Приготовления к походу шли день и ночь. Здесь нельзя не заметить о трудностях снаряжения войск в степь, которые людям служившим постоянно внутри России и привыкшим к европейским передвижениям едва ли могут быть и понятны. Действительно, чтобы снарядить и отправить с небольшим сто человек, нужно было своевременно позаботиться о самых последних мелочах одежды, продовольствия и передвижения посылаемых чинов. Генерал-адъютант Катенин, при деятельной помощи всех подведомственных ему управлений и лиц, и после усиленных трудов в продолжении шести месяцев, едва-едва мог приготовить миссию к походу в половине мая.

Прекрасными весенним утром начался день 15-го мая, а в 8 часов, вся миссия уже благоговейно слушала путевой молебен на обширной равнине за рекой Уралом: пронеслось последнее благословение священника, раздалась команда, и караван посольства длинною нитью потянулся в неведомую даль, не зная наверно что ждет его впереди.

Весна 1858 года особенно благоприятствовала степным движениям. Подножный корм был везде превосходный, и первые переходы миссия сделала, сопутствуемая дождями и прохладой. Осмотревшись несколько в походе, устроив порядок движения охранного своего каравана, начальник миссии мог вполне предаться обсуждению своих будущих действий. Решительный шаг был сделан, в Оренбурге чины миссии окончательно расстались с европейскою жизнью, с ее обычаями и законами, затем сразу следовало забыть все прошедшее и подготовить себя к встрече с самым диким варварством, с отсутствием всякого понятия о международном праве вообще и о праве человека в особенности. Не легкий переход предстоял нашему агенту. Много надо иметь любви к интересам отечества, много самоотвержения, энергии и молодого, пылкого честолюбия, чтобы променять службу в России на томительный, тяжелый поход по степям, на жизнь исполненную лишений и на столкновение с среднеазиятскими владетелями, у которых игра в жизнь и смерть человека есть не более как шутка.

Кому неизвестна история с Стодардтом, полномочным посланным лорда Пальмерстона и, конечно, ни один человек близко знавший азиятские страны не мог поручиться чтоб и 1858 году не свершилась такая же катастрофа со всяким другим агентом, какая некогда постигла английского резидента.

Подтверждением слов наших всего лучше может служить поступок Бухарского эмира с посланным от генерала Черняева не далее как в 1865 — 66 годах дипломатическим чиновником Струве и сопровождавшими его лицами, которых Бухарцы продержали более полугода в плену, подвергали разным истязаниям и едва не лишили боязни, и все это делалось почти в виду русских войск, стоявших в нескольких переходах от Самарканда. В 1858 году мы не были как ныне повелителями чуть не половины Средней Азии, и вместо многочисленных баталионов и укреплений, раскинутых ныне от Арала до верховьев Нарыка а Заревшана, занимали только частичку устьев Сыра тремя ничтожными фортами, с гарнизоном в 1 1/2 баталиона пехоты с 2 — 3 сотнями казаков.

Разумеется все это очень хорошо знал агент и тем не менее принял на себя тяжелую миссию, посвятив ей свою деятельность. Перебирая в уме все возможные случайности положения своего в ханствах, представляя всю изворотливость Азиятцев в переговорах, полковник Игнатьев на первых же переходах, с бивуака у урочища Биш-Тамак, писал, 24-го мая, директору азиятского департамента: (Приложение V) "Идучи по стели обдумываю я предстоящее мне в Хиве и Бухаре дело и решился высказать вашему превосходительству некоторый мысли родившиеся у меня при сличении сведений находящихся в Оренбургском крае о Средней Азии с данною мне инструкцией.... Жертвуя собою для пользы службы, не боюсь откровенности. Когда настанет время переговоров с ханами, в случае сомнения и противоречии местных обстоятельств с указаниями мне данными, решусь на то что по крайнему моему разумению почту за наиболее для нас выгодное и сообразнейшее с общими видами министерства. Вопросы поднятые полковником Игнатьевым главным образом касались наших торговых сношений с ханствами и возможности участия нашего в войнах Бухары с Коканом. Мы приводим эту любопытную бумагу в приложении, (Приложение VI) но не можем не указать здесь на одну мысль агента, исполнение которой последовало лишь в последнее время: "Едва ли выгодно для нас, и писал полковник Игнатьев, «в случае еслиб эмир Бухарский попросил помощи России в войне с Коканом, отказать ему в этом и не воспользоваться сим случаем чтобы связать Сыр-Дарьинскую линию с Сибирскою, заняв Туркестан и Ташкента.» В ответе на это представление последовали указания министерства, полученные агентом лишь 26-го сентября, уже по прибытии в Бухару. С того же бивуака полковник Игнатьев послал нарочного к начальнику Аральской флотами, капитану 1-го ранга Бутакову, с просьбой войти в связь ос миссией когда она прибудет к Аралу, и именно к заливу Чернышева, мотивируя такую просьбу следующими побуждениями: «Необходимость ясно и положительно определить обоюдные действия как вверенной мне миссии, так и Аральской флотилии при дальнейшем их направлении к пределам Хивинского ханства, и уяснить те затруднения который могут ожидать флотилию в случае входа ее в устье Аму-Дарьи указывает на неотлагательную надобность в личном моем свидании и совещаниях с вашим высокоблагородием прежде чем мы решимся на какое-либо действие.»

31-го мая миссия благополучно достигла реки Эмбы, пройдя со своим огромным обозом в семнадцать дней 458 версте. Мы имели уже случай заметить о том взволнованном состоянии в котором находилась степь вследствие разбоев известного наездника Исета Кутебарова. Оренбургский генерал-губернатор, употребляя все меры к умиротворение кочевников, нашел наконец полезным объявить амнистию всем бунтовавшим Киргизам и завести поэтому косвенные переговоры с самим Исетом, с целью заставить его явиться с повинной. Как ни убедительно действовали в этом случае посредники, но Исет, следуя внушению своей матери, сначала положительно отказался войти в какие-либо сношения с оренбургским начальством и думал уже откочевать в глубь Усть-Урта, когда неожиданно получил известие о движении миссии под начальством флигель-адъютанта Императора, и намерения его переменились. Он решился прежде свидания с генерал-губернатором отдать себя в руки агента, как лица, по мнению его, доверенного у Государя, а следовательно совершенно беспристрастного. Черта характерная и назидательная для наших исследователей причин частых бунтов Киргизского народа. 4-го июня Исет с несколькими из своих приближенных уже стоял безоружный в палатке полковника Игнатьева.

«После первых приветствий, пишет агент, Исет принес полную покорность правительству, прося меня, как посланца Государя Императора, засвидетельствовать пред Его Императорским Величеством его покорность и готовность загладить прежние свои вины ревностною и верною службой. При этою он высказал мысль что, по недобросовестности посылавшихся доселе в степь чиновников и начальников его преследовавших, он не мог изъявить им своего раскаяния и дожидался для сего приезда в степь человека который мог бы лично засвидетельствовать Его Императорскому Величеству об его покорности и вместе с тем поручиться в безопасности при поездке к генерал-губернатору.» Так принесена была повинная знаменитым киргизским батырем, за которым бесполезно гонялись три года ваши отряды. И этот недавний бунтовщик, не далее как через четыре дня после повинной, провожал уже нашу миссию по своим аулам с тем гостеприимством на которое так способны Азиятцы, дал ей надежных вожаков для прохода через пески Барсуки, и наконец для сопровождения агента в Хиву, отдал ему любимого сына, как доказательство пред Хивинцами полной его покорности русскому правительству.

Дойдя 7-го июня до реки Чегана, начальник миссии, согласно сношению своему с капитаном Бутаковым, выслал немедленно к заливу Чернышева топографа, с двумя вожаками, для открытия сообщения с флотилией, и затем, замедлив движение каравана по пескам, 12-го числа сам выехал на берег Арала, нетерпеливо поджидая появления судов.

Грандиозная картина открылась пред чинами миссии когда они поднялись на гору у бухты Кум-Суат: после песчаных, безжизненных степей яркая синева Арала казалась невыразимо отрадною и поразительною. Слева, как бы в тумане, виднелись слабые очертания северо-восточного берега моря, прямо синева вод сливалась с горизонтом, справа же высился скалистый, угрюмый западный берег, спускаясь прихотливыми обрывами к морю и придавая всей картине своеобразный и дикий характер. Напрасно несколько часов миссия простояла на берегу моря, на прекрасной синей поверхности его не отделилось ни одной точки которую можно было принять за парус или за судно: повсюду была гладь и тишь. Оставаться долее у Чернышевского залива оказалось невозможным, по совершенному отсутствию подножного корма и недостатку пресной воды. Отряд должен был сняться и сделать ночной, усиленный и утомительный перехода для достижения ближайших колодцев. Поздняя присылка из Оренбурга материалов дав флотилии удержала капитана Бутакова в Форте № 1 долее чем он предполагал, и он не мог уже поспеть к Чернышевскому заливу ко времени привода туда агента 14-го июня, пред миссией, расположившеюся у мыса Бай-Губет, чернелся пароход Перовский; но прошел мимо, не заметив сигналов делаемых с береге миссией. 19-го, после долгих попыток войта в сношение с полковником Игнатьевым, капитан Бутаков был наконец радостно встречен на пустынном берегу Арала начальником Миссии.

III.

По мере приближения к хивинским владениям, до полковника Игнатьева начала доходить более и более положительные сведения о положении дел в ханстве. Так он узнал что Аму-Дарья в этом году разлилась до такой степени сально как не помнили и старожилы, но что к началу июня ожидался уже спад воды; что борьба Хивинцев с Туркменами продолжалась, и города Кунь-Ургенч и Ходжейли, чрез которые проделал путь миссии, содержались в тесной блокаде Туркменским ханом Ата-Муратом; что Хивинцы, предугадывал желание наше ввести флотилии в Аму, не хотят на это согласиться. Известия эти были настолько важны, что начальник миссии вынужден был изменить первоначальный план своих действий в Хивинском ханстве. Придавая, как это и следовало, огромное значение изучение топографии ханства вообще, и главным образом Аму-Дарьи, полковник Игнатьев видел, что замедление флотилии, с одной стороны, и нежелание хана пустить наши суда в реку, с другой, могли совершенно лишить его возможности, особенно при следовании миссии на Кунь-Иргенч не только исследовать низовья Аму, но даже близко взглянуть на эту реку. В то же время движение на Кунь-Ургенч ставило миссию в самые щекотливые отношения как к Хивинцам, так и к Туркменам; ибо к первым миссия шла для заключения дружественного трактата, а последние еще недавно присылала к оренбургскому генерал-губернатору генералу Катенину послов с предложением подданства своего России.

Все эти известия и соображения заставили флигель-адъютанта Игнатьева принять следующее решение. «Дабы не потерять времени, доносил он, и хотя сколько-нибудь отстранить невыгоды слишком позднего прибытия нашего в хивинские владения, а также не подвергаться неминуемому отказу хана на пропуск флотилии нашей в реку и воспользоваться стесненным положением ханства, я решился, приняв в соображение вышеизложенное, нагрузить в Чернышевском заливе некоторые из подарочных вещей и тяжестей посольства и отправить оные с двумя офицерами (один морской, другой генерального штаба), с баржей на буксире, прямо в Аму-Дарью до города Кунграда. О вышеизложенном я намереваюсь предупредить мехтара письмом, (Приложение VII) и отправить оное с посланцем прямо в Хиву с таким расчетом времени чтобы пароход наш успел войти в устье до получения ханского распоряжения из Хивы.» (Приложение VIII) Затем, после уже свидания с Бутаковым, в том же донесении, агент излагает: «Я предъявил капитану 1-го ранга Бутакову Журнал комитета препровожденный мне вашим превосходительством при письме от 15-го апреля, и отговариваю его от производства предварительной рекогносцировки реки Аму до Кунграда, признаваемой им необходимою. По сведениям собранным капитаном 1-го ранга Бутаковым о состоянии в настоящее время устьев реки Аму, Талдык обмелел, а главная масса воды преимущественно обратилась в старое, самое восточное устье… Сборным местом всей флотилии назначено капитаном 1-го ранга Бутаковым устье Талдыка. Флотилия состоящая из пароходов Перовский, Обручев и двух барж соберется на этот пункт 23-го числа.... Капитан 1-го ранга Бутаков, взяв два из судов флотилии и наложив на них подарочные вещи, отправится в устье Аму и поднимется до Кунграда, действуя в смысле изложенного мною в письме кунградскому градоначальнику, отправленном сегодня с рассыльным. Я просил капитана Бутакова не обращать внимания на частные неприязненные действия Хивинцев на какие-либо попытки остановить пароход, сообщая мне по возможности чаще сведения о плавании судов, в особенности в случае какой-либо остановки, и прибыть в Кунград 25-го числа. В случае еслибы встретились непредвидимые препятствия для плавания наших судов, то подарочные вещи будут переложены в хивинские барки, с тем чтобы на оных постоянно находились Можайский (морской офицер) и Салацкий (офицер генерального штаба) и два матроса, в виде прислуги этих офицеров.»

Приняв такое решение в отношении флотилии, флигель-адъютант Игнатьев, в видах достижения той же цели, то есть, главным образом, исследования реки Аму-Дарьи, решался изменить и самый путь миссии, — направив ее вместо Кун-Ургенча на город Кунград. Как с известием к хивинским властям о причинах входа наших судов в Аму и изменения маршрута миссии на Кунград, так и для разузнания впечатления произведенная этими действиями на хивинское правительство, был послан находившейся при миссии с товарами купца Зайчикова прикащик Панфилов, одна из тех бывалых в Средней Азии личностей простого русского люда которые мастера на все, все узнают, все рассудят своим простым, но здравым умом и нигде не потеряются.

Мотивируя доводы по которым миссия должна была избрать путь на Кунград, агент доносил между прочимы "На этом пути (то есть к Кунграду) я могу сохранить несравненно большую независимость действий в отношении к Хивинцам и в особенности Туркменам, и скорее принять, при благоприятных обстоятельствах, роль посредника, нежели при движении чрез Кунь-Ургенч, где я могу быть поставлен в затруднительное положение к Туркменам и возбудить против себя нечаянным образом недоброжелательность и подозрения Хивинцев.

«При следовании миссии чрез Кунь-Ургенч, высылка для меня в этом городе почетного хивинского конвоя могла только подать повод к весьма неприятной для нас схватке узбеков с Туркменами.

«Мне представляется возможность при следовании на Кунград прибыть восемью днями ранее к хивинским владениям и попытаться ввести нашу флотилию несколько ранее до окончательная спадения воды.

«Направляясь на Кунград, я мог быть ближе с караваном миссии к флотилии и более сосредоточить таким образом свои средства, а личным моим присутствием в Кунграде отстранить те важные недоразумения которые могли бы произойти при отдельном от меня следовании, — при настоящем положении дел в Хиве, — или флотилии, или каравана.

«В случае ежели бы наши суда не вошли своевременно в сношение с миссией, а также ежели бы они встретили непреодолимый препятствия ко входу в реку или для дальнейшего по реке плавания, то, следуя на Кунград, я имею более возможности нежели из Кун-Ургенча принять иные меры чтоб изучить хотя часть реки или выручить из беды флотилию.