ОЗ 1855 (ДО)

ИСТОРІЯ ГЕНРИ ЭСМОНДА.

Романъ Тэккерея.

Статья первая.

«Генри Эсмондъ» — историческій романъ изъ временъ королевы Анны. Необыкновенная вѣрность, съ которою Тэккерей воспроизвелъ правы, обычаи, даже языкъ и разговоръ тои эпохи, заставляютъ удивляться его таланту и въ этомъ родѣ, столь, повидимому, чуждомъ главному направленію англійскаго юмориста. Читая «Генри Эсмонда», долго не вѣришь, что это романъ, писанный въ наше время: кажется, будто Тэккерей, въ-самомъ-дѣлѣ, только издалъ записки, дѣйствительно-написанныя въ началѣ XVIII-го вѣка, не измѣнивъ ни одного слова въ нихъ. но именно по этой чрезвычайной вѣрности характеру записокъ, какія могъ бы вести англичанинъ временъ королевы Анны, многія страницы романа покажутся растянутыми для тѣхъ, которые обращаютъ вниманіе не столько на историческую вѣрность, сколько на романическій интересъ. Потому намъ кажется, что мы имѣли право передать автобіографію Генри Эсмонда на страницахъ нашего журнала не вполнѣ, а въ сокращеніи, которое, опуская главы романа интересныя только для англичанъ, коротко уже знакомыхъ съ нравами царствованія королевы Анны, сохраняетъ сцены, ясными и интересными для русскаго читателя чертами характеризующія изображаемую романистомъ эпоху и сосредоточивающія въ себѣ бельлетристическій интересъ.

Генри Эсмондъ у Таккерея говоритъ о себѣ обыкновенно въ третьемъ лицѣ, и только иногда, какъ-бы забывшись, вмѣсто «Генри Эсмондъ» пишетъ «я» Точно также осталось и въ нашемъ сокращеній.

Предисловіе.

«Ученые говорятъ, что актёры въ древнихъ трагедіяхъ читали свои ямбы на-распѣвъ, изъ-подъ маски, и выступали на высокихъ котурнахъ, убранные высокими шлемами. Тогда думскій, что достоинство трагической музы требуетъ этихъ принадлежностей, что она не можетъ двигаться иначе, какъ по такту и въ кадансъ. Такъ Медея убивала своихъ дѣтей подъ медленную музыку, и Агамемнонъ погибалъ бѣдою смертною (по выраженію мистера Драйдена) при почтительномъ лицезрѣніи хора, мѣрно и чинно оплакивающаго судьбу такой великой особы. Муза исторіи закутывается и запутывается такими же церемоніями, какъ ея сценическая сестра. И она носитъ маску и котурнъ, и она говоритъ размѣреннымъ голосомъ. Не-уже-ли жь исторія никогда не сброситъ своего парика. Мой голосъ тотъ, что ей слѣдуетъ держать себя непринужденно, смотрѣть на все, что стоитъ замѣчанья, а не вѣчно раскланиваться и расшаркиваться; однимъ-словомъ: по-моему, семейная исторія была бы лучше героической; и я думаю, что мистеръ Гогартъ и мистеръ Фильдингъ скорѣе дадутъ нашимъ дѣтямъ настоящее понятіе о нынѣшней англійской жизни, нежели наши газетчики со всѣми имъ подобными.»

Потому-то, говоритъ Эсмондъ, я и нишу хронику нѣкоторыхъ членовъ нашей фамиліи. Я не боюсь, что благоразумные и видѣвшіе жизнь люди безпощадно осудятъ тѣхъ изъ моихъ родственниковъ, въ которыхъ замѣтятъ какія-нибудь слабости и недостатки: таково было ихъ воспитаніе, таковы обстоятельства ихъ жизни, что трудно имъ было избѣжать этихъ недостатковъ. «Что жь! и потокъ выбѣгаетъ изъ горы вольнымъ, и чистымъ, катится по прелестнымъ лугамъ, а кончается гнилымъ деревенскимъ прудомъ. Часто не лучше оканчивается и жизнь, начавшаяся благородно.

Книга первая.

Когда Френсисъ Эсмондъ, наслѣдовавъ по смерти своего родственника, виконта Кестельвуда, его титулъ и помѣстья, пріѣхалъ вступить во владѣніе Кестельвудскимъ Замкомъ, въ этомъ огромномъ старинномъ зданіи единственнымъ жильцомъ былъ двѣнадцатилѣтній мальчикъ; котораго никто и не замѣчалъ, пока не увидѣла его молодая виконтесса, въ-сопровожденіи экономки обозрѣвая комнаты замка. Вошедъ въ библіотеку, виконтесса нашла этого мальчика одиноко-сидящимъ надъ большою книгою. Понявъ, при первомъ взглядѣ на вошедшую даму, что это новая владѣтельница замка, мальчикъ всталъ и почтительно ей поклонился. Подавая ему руку (эта рука всегда готова была помочь покинутому или несчастному), миледи сказала; „Это нашъ родственникъ? Какъ же тебя зовутъ, дружокъ мой?“

— Меня зовутъ Генри Эсмондъ, сказалъ мальчикъ, въ восторгѣ и изумленіи отъ красоты и кроткой привѣтливости молодой дамы. Въ-самомъ-дѣлѣ, озаренная лучами солнца, падавшими на ея золотистые волосы, она была ослѣпительно-прекрасна. Она ласково улыбалась, она милостиво смотрѣла на мальчика и его сердце трепетало отъ восхищенія.

— Да, его зовутъ Генри Эсмондъ, сказала экономка, выразительно указывая глазами на портретъ покойнаго виконта, украшавшій библіотеку. Виконтесса взглянула на портретъ, и видя, какъ походитъ мальчикъ на покойнаго виконта, покраснѣла, опустила изъ своей руки руку Генри и пошла далѣе осматривать комнату; но, обернувшись, она увидѣла, что Генри Эсмондъ стоитъ неподвижно и упавшая р\ка его виситъ, какъ бы оцѣпенѣвъ. Ей стало жаль — такъ я думаю, потому-что она не могла наносить огорченія никому; ей стало жаль Генри, и, отославъ зачѣмъ-то экономку, она подошла къ мальчику, сострадательно взяла опять его руку и сказала ему нѣсколько ласковыхъ словъ такимъ нѣжнымъ голосомъ, что бѣдный, покинутый всѣми мальчикъ прижалъ къ своимъ губамъ ея благодѣтельную руку и упалъ на колѣни передъ кроткою своею покровительницею. Она улыбнулась; въ эту минуту вошелъ высокій, полный мужчина съ четырехлѣтнею дѣвочкою на рукахъ; онъ захохоталъ, увидѣвъ чувствительную сцену. Это былъ виконтъ Кестельвудъ.

— Такъ вотъ нашъ маленькій пасторъ! сказалъ онъ. — Ну, здравствуй же, Эсмондъ.

— Зачѣмъ онъ стоить на колѣнкахъ передъ мама? спросила дѣвочка и милордъ опять захохоталъ, такъ-что бѣдный Генри совершенно растерялся.

— Le pauvre enfant, il n’а que nous, сказала леди милорду, и мальчикъ, понимавшій эти слова, чего, конечно, она не предполагала, отъ глубины души благодарилъ ее за это заступничество.

— Что жь, теперь у него будутъ друзья, ласково отвѣчалъ виконтъ: — будутъ у него друзья, миленькая Беатриса?

Дѣвочка (ее звали Беатриса) положила на голову Генри свою маленькую ручку. Восторгъ благодарности, счастья, любви, наполнялъ душу бѣднаго сиротки. Часъ назадъ, онъ чувствовалъ себя совершенно-одинокимъ въ мірѣ. Когда, поутру въ тотъ день, раздался колокольный звонъ, привѣтствуя новаго виконта, его сердце сжалось тоскою и страхомъ; онъ не зналъ; каковъ будетъ къ нему милордъ; онъ не вышелъ вмѣстѣ съ прислугою навстрѣчу виконту, потому-что былъ не слуга и однако не могъ назвать себя родственникомъ, хотя кровь Эсмондовъ текла въ немъ; среди шумной встрѣчи никто не спросилъ; „гдѣ Генри?“ Цѣлый день просидѣлъ онъ въ библіотекѣ. И вотъ вечеромъ нашлись ему покровители.

Когда милордъ и миледи пошли изъ комнаты, маленькая Беатриса сказала, чтобъ и Генри шелъ съ ними. „Ты вѣчно любишь новыхъ друзей, Беатриса“, шутливо возразилъ ей отецъ, и всѣ вмѣстѣ вышли на террасу. Солнце закатывалось, одѣвая пурпуромъ густые лѣса, рѣку и село, холмы и долину. Двухлѣтній Френкъ, сынъ виконта, наслѣдникъ Кестельвудскаго Замка, былъ ужь на террасѣ съ своею нянькою и радостно бросился на встрѣчу матери.

— Если здѣсь не будешь ты счастлива, Рахель, то трудно угодить на тебя, сказалъ милордъ, обозрѣвая великолѣпный пейзажъ.

— Я счастлива вездѣ, когда съ тобою; но счастливѣе всего были мы въ нашемъ прежнемъ маленькомъ домикѣ, отвѣчала она.

Милордъ началъ разсказывать ей исторію замка; разсказалъ, какъ осаждали его войска Кромвеля. „Тогда мнѣ было два года, прибавилъ онъ; а это было въ 36-мъ году; сколько же лѣтъ мнѣ теперь, узнаешь ли, Генри?“

— Тридцать, сказала, улыбаясь, миледи.

— Видишь, какой старикъ я въ-сравненіи съ тобою, сказалъ онъ, съ любовью смотря на нее. Она дѣйствительно казалась молоденькою дѣвушкою; да и на-самомъ-дѣлѣ ей было только двадцать лѣтъ.

— Ты знаешь, Френсисъ, я все дѣлаю въ угоду тебѣ; обѣщаюсь тебѣ старѣть съ каждымъ днемъ.

— Не зови папа „Френсисъ“; теперь надобно звать его „милордъ“, важно сказала матери маленькая Беатриса и всѣ засмѣялись; даже малютка-сынъ расхохотался. Какъ врѣзываются въ памяти эти, кажется, ничтожныя сцены! Смерклось; малютку послали спать; Беатрисѣ позволили ужинать вмѣстѣ съ старшими.

— И ты будешь ужинать съ нами? сказала она Генри.

Онъ покраснѣлъ. — „Я всегда ужиналъ съ экономкою.“

— Э, пустяки! поужинаешь для нынѣшняго раза съ нами. Когда проситъ дама, нельзя отказываться — правда ли, миленькая моя Беатриса? весело сказалъ милордъ

Съ какимъ радостнымъ сердцемъ уснулъ сиротка Эсмондъ! Поутру, когда онъ вышелъ въ садъ, Беатриса подбѣжала къ нему; за нею подошла и виконтесса. Онѣ стали разспрашивать его о замкѣ. Онъ, разговорившись, сказалъ виконтессѣ, намекая на вчерашнія слова ея, что знаетъ пофранцузски и благодаритъ ее за милость къ нему.

— Ты знаешь пофранцузски? Такъ мы съ Беатрисою будемъ у тебя учиться, отвѣчала она.

И съ этого времени Генри Эсмондъ сталъ членомъ семейства.

Надобно, однакожь, сказать, кто такой быль новый милордъ и въ какихъ отношеніяхъ къ его фамиліи находился Генри Эсмондъ; надобно разсказать прежнюю жизнь Генри Эсмонда.

Дѣдъ Френсиса имѣлъ троихъ сыновей; старшій, отличавшійся преданностью Стюартамъ, наслѣдовалъ титулъ; второй былъ военнымъ и, вовремя междоусобій, принялъ сторону парламента. Старшій изъ братьевъ, не имѣя сыновей, съ досадою видѣлъ, что титулъ и помѣстье перейдутъ, по смерти его, къ сыну втораго брата, ненавистнаго ему за приверженность къ парламенту, и потому вздумалъ выдать единственную дочь свою, Изабеллу, за сына младшаго своего брата намѣреваясь сдѣлать его своимъ наслѣдникомъ. Изабелла нѣкоторое время блистала при дворѣ; о ея красотѣ говорили даже слишкомъ-много. Тогда, конечно, не пошла бы она за своего двоюроднаго брага Френсиса, неимѣвшаго никакого значенія при дворѣ; но времена ея могущества прошли; красота ея поблекла;, потому Изабелла съ любовью посматривала на молодаго кузена, который предназначался въ женихи ей; но кузенъ, какъ-только замѣтилъ эти намѣренія, скрылся изъ Кестельвудскаго Замка. Милордъ и нѣкогда-прекрасная кузина были жестоко оскорблены. Скоро явился къ нимъ, съ претензіею заступить мѣсто Френсиса, другой племянникъ, Томасъ, сынъ того кромвелевскаго полковника, котораго ненавидѣлъ милордъ. Томасъ долго скитался по Европѣ, сражаясь то за Французовъ, то противъ Французовъ, то за голландцевъ, то противъ голландцевъ. Сначала дядя принялъ его очень-холодно, но Томасъ такъ прилежно и ловко поддѣлывался подъ его характеръ, что милордъ наконецъ принялъ въ свою милость племянника, который вскорѣ получилъ и руку своей кузины, отчаявшейся найдти другаго жениха. Измѣнникъ Френсисъ около того же времени женился на молоденькой, очаровательной дѣвушкѣ, которая своею красотою возбудила общій восторгъ при дворѣ. Изабелла, продолжавшая считать себя красавицею, наряжаться и кокетничать, всѣми силами души возненавидѣла счастливую соперницу.

Томасъ Эсмондъ, сдѣлавшись лордомъ Кестельвудомъ по смерти своего тестя, послалъ въ деревню, сосѣднюю съ Лондономъ, за мальчикомъ, который до того времени воспитывался у Французскаго эмигранта. Мальчикъ этотъ былъ Генри Эсмондъ; его привезли въ Кестельвудскій Замокъ, представили Изабеллѣ, какъ сироту, крестнаго сына ея супруга, и опредѣлили къ ней пажомъ. Несмотря на то, что крестный сынъ слишкомъ походилъ чертами лица на крестнаго отца, леди обращалась съ пажомъ своимъ довольно-милостиво. Но ни она, ни крестный отецъ не занимались мальчикомъ; воспитаніе его было поручено патеру Гольту, который пріобрѣлъ безграничную любовь его ласковымъ обращеніемъ; патеръ Гольтъ былъ добръ по природѣ, кромѣ-того онъ былъ іезуитъ, слѣдовательно умѣлъ заставить привязаться къ себѣ, если того хотѣлъ. Но скоро милордъ и миледи уѣхали въ Лондонъ; съ ними вмѣстѣ и патеръ Гольтъ, который былъ духовникомъ леди Изабеллы, принявшей въ молодости католичество, и совершенно управлялъ ею, а черезъ нее виконтомъ, покорнѣйшимъ слугою своей властолюбивой жены. Маленькій Генри остался одинъ въ пустынномъ замкѣ; сначала онъ боялся и сильно тосковалъ, но постепенно привыкъ къ своему одиночеству. Патеръ Гольтъ умѣлъ развить природную любознательность мальчика и большую часть своего времени проводилъ онъ въ библіотекѣ.

Однажды Генри, проснувшись до разсвѣта, съ нетерпѣніемъ ждалъ, когда отворятъ ворота замка. Наканунѣ онъ поставилъ въ пруду удочки и теперь горѣлъ желаніемъ посмотрѣть,; хорошъ ли уловъ. Вдругъ въ сосѣдней комнатѣ послышался кашель; Генри вскочилъ и бросился взглянуть, кто это поднялся такъ рано. Изъ отворенной двери комнаты (это была комната патера Гольта) разливался свѣтъ пламени:

— Кто здѣсь? закричалъ Генри.

— Silentium! (молчаніе), отвѣчалъ ему знакомый голосъ — это я! и патеръ Гольтъ взялъ его руку. Войдя съ нимъ въ комнату, Генри увидѣлъ посреди нея жаровню, на которой пылали кипы бумагъ. Нагеръ Гольтъ вынулъ изъ потайнаго ящика, вдѣланнаго за каминомъ, еще нѣсколько кипъ и положилъ ихъ также на жаровню. Съ удивленіемъ смотрѣлъ на все это Генри, не понимая, какъ вдругъ, ночью, явился Гольтъ въ замкѣ, всѣ двери котораго заперты, и зачѣмъ онъ жжетъ бумаги?

— Вѣрные друзья все видятъ и ничего не пересказываютъ, сказалъ ему патеръ Гольтъ: — я знаю, ты будешь вѣренъ мнѣ.

— Я готовъ идти за васъ на смерть, сказалъ Генри.

— Въ этомъ нѣтъ надобности; надобно только молчать. Не хочешь ли ты взглянуть, что написано въ этихъ бумагахъ?

Генри взглянулъ, но ничего не понялъ: буквы были написаны чотко, но изъ нихъ не выходило никакого смысла. Когда послѣдняя кипа сгорѣла, патеръ старательно стеръ пепелъ въ порошокъ.

— Теперь ты знаешь секретъ ящика; готовься же узнать другіе секреты. Онъ отворилъ гардеробъ, вынулъ оттуда нѣсколько различныхъ костюмовъ и двѣ шпаги. Генри не удивился тому. Католическіе духовные въ Англіи подвергались тогда опасностямъ, если являлись въ костюмѣ своего званія, и потому обыкновенно ходили переодѣтые въ статское платье. Да и теперь патеръ Гольтъ былъ въ костюмѣ джентльмена, съ перомъ на шляпѣ и въ ботфортахъ. Не удивился Генри и тому, что у Гольта были шпаги: патеръ отлично Фехтовалъ, и каждое утро упражнялся въ этомъ искусствѣ.

Всѣ эти вещи Гольтъ положилъ въ мѣдный ящикъ, гдѣ прежде лежали сожженныя бумаги.

— Теперь, если не найдутъ этого ящика, сказалъ онъ: — тѣмъ лучше; а если найдутъ, скажутъ только, что патеръ Гольтъ любилъ переодѣваться, какъ всѣ іезуиты. Вѣдь іезуиты хитрецы, обманщики — это извѣстно.

Потомъ Гольтъ съ насмѣшливою улыбкою бросилъ на жаровню нѣсколько теологическихъ трактатовъ, написанныхъ противъ англиканскаго духовенства; но этимъ книгамъ патеръ далъ обгорѣть только до половины, и, гася огонь, сказалъ шутливо (патеръ Гольтъ бывалъ всегда особенно веселъ, когда грозила ему опасность):

— Теперь, Генри, ты по совѣсти можешь показать, если тебя станутъ спрашивать, что я жегъ латинскія книги. Но мнѣ пора удалиться. Прощай.

— Я пойду, велю, отпереть двери.

— Привратникъ не знаетъ, что я здѣсь; не зналъ бы и ты, плутишка, еслибъ спалъ крѣпче. Забудь, что я былъ здѣсь, и прощай. Ступай въ свою комнату и не выходи, пока.. а впрочемъ, не показать ли тебѣ еще секретъ? Я знаю, ты не измѣнишь мнѣ.

Окна въ комнатѣ были очень высоко отъ полу; но патеръ, ставъ на буфетъ, пожалъ пружину у одного окна — и вся рама опустилась внизъ, въ глубокій разрѣзъ, подъ нею для того сдѣланный. — Снаружи другая пружина, которая поднимаетъ раму, сказалъ Гольтъ: когда я уйду, Генри, отодвинь буфетъ отъ окна, чтобъ не было ничего замѣтно, запри дверь, ключъ положи… куда бы положить ключъ?… въ библіотекѣ подъ какую-нибудь книгу; и если станутъ его спрашивать, отдай, по скажи, что я туда спряталъ его».

И, давъ Генри поцаловать свою руку, Гольтъ вылѣзъ въ окно поднялъ раму снаружи и исчезъ.

Черезъ нѣсколько дней пріѣхали въ замокъ драгуны съ кокардами принца Оранскаго; они объискали весь замокъ, особенно комнату патера Гольта, и, нашедши мѣдный ящикъ, сердились тому, что въ немъ лежитъ платье. Потомъ возвратились виконтъ и виконтесса, чрезвычайно-печальные. Іаковъ бѣжалъ изъ Англіи; королемъ былъ уже принцъ Оранскій. Леди Изабелла опасалась жесточайшихъ гоненій на католиковъ, будучи увѣрена, что «голландское чудовище», обѣщая терпимость, обманываетъ.

— Мы плѣнники въ своемъ замкѣ, говорила она: — пусть же заковываютъ насъ въ цѣпи; пусть рубятъ мою голову. Кровь Эсмондовъ всегда проливалась за королей. Мы не похожи на тѣхъ Іудъ, которые лобызаютъ господина и предаютъ его. Мы умѣемъ страдать, умѣемъ даже прощать тѣмъ, за кого страдаемъ (леди говорила это потому, что въ послѣднее время не имѣла прежней силы при дворѣ Іакова II). — И она сто разъ пересказывала своему пажу, который ужь понималъ нѣсколько, что вокругъ него дѣлается, о послѣднемъ своемъ свиданіи съ королемъ Іаковомъ.

— Я бросилась къ ногамъ его; я отдавала жизнь свою, все свое состояніе защитѣ его. Быть-можетъ, онъ вспомнилъ старое время, когда Изабелла Эсмондъ была молода и прекрасна, вспомнилъ, что тогда не она падала на колѣни. Онъ сказалъ мнѣ голосомъ, напоминавшимъ былое время: «Идите къ принцу Оранскому: онъ можетъ награждать за услуги». — «Нѣтъ, государь, я не преклоню колѣнъ передъ похитителемъ; Эсмонды не будутъ измѣнниками».

И въ-самомъ-дѣлѣ леди Изабелла и послушный мужъ ея остались вѣрны Стюартамъ. Виконтъ воодушевился энергіею, какой давно не обнаруживалъ. Онъ безпрестанно ѣздилъ видѣться съ приверженцами Іакова. Патеръ Гольтъ очень-часто пріѣзжалъ въ замокъ, оставался въ немъ нѣсколько часовъ понять исчезалъ — куда, Генри не зналъ. И поѣздки милорда, и посѣщенія патера были большею-частью по ночамъ. У нихъ были какіе-то условные знаки для переговоровъ съ сообщниками. Разъ или два употребляли они на то и Генри. Такъ однажды ему велѣли, взявъ удочку, идти въ деревню, входить въ домы, списокъ которыхъ ему дали, спрашивать тамъ стаканъ воды и говорить: «въ четверкъ въ Ньюбери будетъ конскій торгъ». Только впослѣдствіи узналъ Генри, что это значитъ. Виконтъ былъ главою возстанія въ пользу Стюартовъ. Полкъ шотландскихъ драгунъ, квартировавшій въ Ньюбери, былъ подговоренъ въ четверкъ объявить себя за Іакова; къ тому дню должны были собраться также въ Ньюбери всѣ помѣщики и фермеры, приверженные къ Стюартамъ. Всѣ вмѣстѣ хотѣли броситься на голландскій отрядъ, стоявшій неподалеку, потомъ немедленно идти на Лондонъ. Вильгельмъ Оранскій былъ тогда въ Ирландіи: побѣда показалась вѣрною. Это было въ іюлѣ 1690 года.

Когда пришло назначенное время, милордъ позвалъ къ себѣ Генри, благословилъ, поцѣловалъ его съ такою любовью, какой не обнаруживалъ еще никогда.

Вмѣстѣ съ патеромъ Гольтомъ милордъ пошелъ къ виконтессѣ. Оба они были въ верховыхъ костюмахъ, изъ-подъ которыхъ виднѣлись кольчуги. Миледи была въ сильномъ волненіи.

— Вы ѣдете… гулять, сказала она: — ахъ, какъ бы желала я ѣхать съ вами! Но въ моемъ положеніи это невозможно. Боже, благослови ихъ! воскликнула она торжественнымъ голосомъ, съ чувствомъ обнимая милорда.

Когда всадники переѣхали подъемный мостъ замка, къ нимъ подъѣхалъ офицеръ, сказалъ нѣсколько словъ и потомъ они поскакали всѣ вмѣстѣ. Весь вечеръ виконтесса была въ необыкновенномъ расположеніи духа: она не ворчала, не сердилась. Рано поутру пріѣхалъ въ замокъ слуга, сопровождавшій виконта, и разсказалъ печальныя вѣсти.

Офицеръ, дожидавшійся виконта у моста, объявилъ ему, что милордъ можетъ ѣхать свободно, но что ему приказано наблюдать за нимъ. Милордъ отвѣчалъ, что ѣдетъ для моціона. Но когда доѣхали до перекрестка, онъ остановился и сказалъ: насъ четверо, васъ двое (съ милордомъ, кромѣ Гольта, было двое слугъ, съ офицеромъ солдатъ); не будете ли вы такъ добры, чтобъ ѣхать своею дорогою, а насъ оставить ѣхать своею дорогою?

— Ваша дорога — моя дорога, милордъ, отвѣчалъ офицеръ.

— Если такъ, я… но милордъ не имѣлъ времени докончить, потому-что офицеръ, выхвативъ пистолетъ, навелъ его на милорда; по въ тотъ же мигъ патеръ Гольтъ, также быстро поднявъ свой пистолетъ, раздробилъ черепъ офицеру. Солдатъ, видя его мертвымъ, ускакалъ. «Стрѣляйте, стрѣляйте!» кричалъ патеръ, посылая выстрѣлъ въ солдата; по слуги не успѣли еще опомниться отъ изумленія, какъ солдатъ былъ ужь внѣ выстрѣловъ.

— Сдѣланнаго не воротишь, закричалъ Гольтъ: — ѣдемъ скорѣе!

Приблизившись къ Ньюбери, услышали стрѣльбу; скоро прискакалъ на встрѣчу милорду всадникъ и сказалъ: Все погибло; драгуны начали дѣйствовать часомъ раньше срока; голландскій отрядъ напалъ на нихъ; неподдержанные соумышленниками, которые еще не успѣли собраться, драгуны были разбиты.

— А мы застрѣлили офицера, приставленнаго къ намъ, вскричалъ милордъ: — и солдатъ его успѣлъ ускакать!

— Blaise, сказалъ патеръ одному изъ слугъ, французу, написавъ нѣсколько словъ: — вотъ двѣ записки; отвези ихъ какъ можно скорѣе, и отдай одну виконтессѣ, другую Генри Эсмонду. Въ запискѣ къ Генри говорилось: «Сожги бумаги въ ящикѣ за каминомъ; сожги ихъ. Говори, что ничего не знаешь». Исполнивъ это, Генри побѣжалъ къ виконтессѣ; она торопилась бѣжать изъ замка. Но и въ это ужасное время не могла она пренебречь своимъ туалетомъ. Онъ былъ такъ продолжителенъ, что когда виконтесса встала, чтобъ идти въ экипажъ, въ комнату вбѣжалъ слуга съ извѣстіемъ, что судья, три офицера и взводъ конныхъ солдатъ въѣзжаютъ на дворъ зника. Виконтесса поспѣшно раздѣлась и легла въ постель. Генри встрѣтилъ капитана.

— Скажите виконтессѣ, дружокъ мой, что намъ нужно говорить съ нею, сказалъ капитанъ.

— Виконтесса нездорова; она лежитъ въ постели.

— А карета, вѣроятно, приготовлена, чтобъ послать за докторомъ? Когда уѣхалъ милордъ?

— Вчера.

— Мнѣ нужно видѣть леди Кестельвудъ.

— Къ ней не приказано пускать никого; она лежитъ въ постели, повторялъ пажъ. Въ эту минуту выглянула Француженка, горничная виконтессы: — Тише! что это за шумъ? Этотъ джентльменъ — докторъ?

— Нечего притворяться, сказалъ судья: — мы должны видѣть виконтессу.

Они вошли въ ея комнату и начали объискивать ящики и шкатулки. Когда очередь дошла до одного изъ ящиковъ трюмо, горничная миледи, закрывая его руками, съ отчаяніемъ вскрикнула: «Non, jamais, monsieur l’officier! Jamais! Умру, но не допущу васъ смотрѣть этотъ ящикъ!»

Но капитанъ выдвинулъ его и захохоталъ. Въ ящикѣ были спрятаны не бумаги, которыхъ искали, а фальшивая коса, румяна и притиранья виконтессы. Горничная испустила пронзительнѣйшій вопль, и сама миледи, до-сихъ-поръ лежавшая спокойно, вскричала раздраженнымъ голосомъ: — Развѣ вы обязаны не только арестовать мужчинъ, по и оскорблять женщинъ, капитанъ?

— Теперь, миледи, если вы такъ слабы, что не можете приподняться сами, позвольте моимъ солдатамъ приподнять васъ на простынѣ: бумаги можно спрятать и въ постель — это намъ извѣстно.

Миледи вскрикнула еще пронзительнѣе, но капитанъ, снимая одну изъ подушекъ, продолжалъ: — Вотъ видите, я такъ и говорилъ: здѣсь зашиты бумаги.

Въ числѣ списковъ соучастниковъ корреспонденціи, было тутъ, какъ послѣ узналъ Генри Эсмондъ, слѣдующее письмо патера Гольта.

«Я видѣлъ полковника Френсиса Эсмонда (того, который, какъ мы видѣли вначалѣ, наслѣдовалъ по смерти мужа миледи Изабеллы титулъ виконта? онъ не соглашается брать акцій въ нашей торговой компаніи; онъ много разспрашивалъ о маленькомъ Генри Эсмондѣ, и желалъ знать, что съ нимъ намѣренъ дѣлать отецъ».

Послѣ комнаты виконтессы начали объискивать комнату патера Гольта; но тамъ нашли только полуобгорѣлыя книги.

— Что это за книги? Онѣ на какомъ-то чужомъ языкѣ.

— Это латинскія проповѣди, какъ говорилъ патеръ, отвѣчалъ Генри.

— Пустяки; это измѣнническіе памфлеты. Прочитай мнѣ ихъ по-англійски, если умѣешь.

Генри началъ читать: «Развѣ одинъ изъ лучшихъ писателей не говоритъ: Дѣти адамовы, подобно ему, вкушаютъ отъ древа познанія добра и зла; они ѣдятъ плоды его, не помня о древѣ жизни. О, слѣпой родъ! Къ древу познанія ведетъ васъ змій…» тутъ Генри остановился, потому-что слѣдующія строки сгорѣли, и спросилъ судью: — Прикажете продолжать другую страницу?

Судья сказалъ: — Этотъ мальчишка хитрѣе, нежели мы думали, вѣдь навѣрное онъ смѣется надъ нами.

— Это мы узнаемъ, отвѣчалъ капитанъ. — Позвать сюда «ученаго». Эй, Дикъ, подойди сюда. «Ученый» Дикъ, плотный солдатъ, вошелъ въ комнату. Онъ перевелъ отрывокъ проповѣди такъ же, какъ перевелъ его Генри; потому книги бросили и мальчика оставили въ покоѣ. Миледи была увезена подъ стражею. Капитанъ съ своими солдатами расположился въ замкѣ.

«Ученый Дикъ», въ-самомъ-дѣлѣ воспитывавшійся въ хорошей школѣ, знавшій политикѣ и любившій читать книги, принялъ Генри Эсмонда подъ свое особенное покровительство. По цѣлымъ часамъ они спорили о теологическихъ предметахъ, потому-что Дикъ былъ ревностный протестантъ, а мальчикъ воспитанъ Гольтомъ въ приверженности къ католичеству. Эти споры, очень-интересные для обоихъ, окончательно подружили ученаго рейтара съ ученымъ мальчикомъ.

Между-тѣмъ, виконтессу держали подъ арестомъ, а виконтъ бѣжалъ въ Ирландію, гдѣ Іаковъ II собралъ небольшое войско. За преданность свою былъ виконтъ возведенъ въ сапъ маркиза, но это не принесло ему пользы. Раненный въ битвѣ, гдѣ были разбиты войска Іакова, онъ умеръ черезъ нѣсколько дней. Въ послѣднемъ письмѣ къ миледи Изабеллѣ онъ просилъ ее не покидать Генри Эсмонда, «который давно потерялъ мать, теряетъ теперь и отца.» — «Ты сирота, сказалъ мальчику Дикъ; я самъ остался послѣ отца сиротою — знаю это положеніе. Потому, если тебѣ когда-нибудь будетъ нуженъ другъ, разсчитывай на меня».

Замокъ перешелъ во владѣніе Френсиса Эсмонда, теперь сдѣлавшагося виконтомъ Кестельвудомъ, и солдаты оставили его. Генри прожилъ нѣсколько мѣсяцевъ совершенно-одинокимъ, пока, наконецъ, новая виконтесса нашла его въ библіотекѣ и приняла подъ свое покровительство.

Въ началѣ записокъ Эсмонда разсказано ужь, какое восхищеніе произвела въ мальчикѣ доброта прелестной леди. Она казалась ему ангеломъ. Одинъ звукъ ея голоса приводилъ его въ восторгъ. Любовью (говоритъ онъ) нельзя назвать дѣтскаго чувства, но молодая виконтесса была идоломъ его маленькаго сердца.

У самой виконтессы было три идола: двое дѣтей и мужъ. Первымъ, безусловнѣйшимъ господиномъ сердца ея былъ мужъ. Всѣ желанія Френсиса были закономъ для нея. Если у него болѣла голова виконтесса чувствовала себя нездоровою; если онъ нахмуривалъ брови — она дрожала; если онъ шутилъ — она смѣялась и была въ восторгѣ. Она сама готовила ему любимыя блюда; стерегла, чтобъ въ домѣ говорили всѣ шопотомъ, когда онъ засыпалъ послѣ обѣда; ловила каждый взглядъ его. Онъ находилъ себя довольно-красивымъ мужчиною; ей казался онъ очаровательно-прекраснымъ. Если ему нравилось на ней какое-нибудь платье, она готова была носить его цѣлую жизнь. Ленточка, имъ подаренная, становилась для нея милѣе всѣхъ брильянтовъ. Каждый годъ уѣзжалъ онъ въ Лондонъ на полтора мѣсяца и, въ прежнее время, не бралъ съ собою жены, потому-что выѣзды ея ко двору стоили бы для нихъ слишкомъ-дорого. Она не показывала и вида грусти, отпуская его; но съ какою радостью встрѣчала его!

Но когда Генри Эсмондъ сталъ нѣсколько-постарше, онъ замѣтилъ, что милордъ скучаетъ и тяготится своею жизнью, которая стѣснялась самою угодливостью и заботливостью жены. Лордъ Кестельвудъ любилъ пожить, повеселиться; семейный кругъ, которымъ наслаждался онъ нѣсколько лѣтъ, началъ надоѣдать ему. Тѣмъ скорѣе почувствовалъ онъ стѣснительность любви, что съ любовью соединилась ревность. Начались жалобы, обвиненія, сначала несправедливыя, потомъ, бцть-можетъ, и справедливыя; они кончались примиреніями, обѣщаніями исправиться; но обѣщанія не исполнялись, и мало-по-малу насталъ для влюбленной жены тотъ грустный періодъ, когда она замѣчаетъ, что предметъ ея обожанія — простой смертный.

Впрочемъ, лордъ Кестельвудъ и не требовалъ обожанія; напротивъ, онъ, сколько могъ, нарушалъ далай-ламскія почести и церемоніи, которыми окружала его миледи. Онъ былъ веселый и простой человѣкъ — не болѣе. Онъ любилъ пошутить, покушать, выпить бутылку хорошаго вина, любилъ заниматься своею наружностью и былъ добрѣйшимъ и любезнѣйшимъ изъ людей, пока ему не мѣшали. Такъ прошло два или три года.

Въ тѣ времена прививаніе оспы было еще неизвѣстно; язва эта производила страшныя опустошенія и наводила ужасъ на весь округъ, въ которомъ появлялась. Однажды — это было въ 1691 году — мы сидѣли всѣ вмѣстѣ послѣ обѣда, какъ вошелъ докторъ Тошеръ, священникъ кестельвудской церкви, съ лицомъ блѣднымъ и разстроеннымъ; онъ объявилъ намъ, что въ кестельвудской деревнѣ явилась оспа; одна изъ дочерей кузнеца занемогла ею.

Нэнси была веселая, рѣзвая дѣвушка съ розовыми щочками; всѣ въ деревнѣ любовались на нее. Генри Эсмонду было въ то время шестнадцать лѣтъ, и почему-то случалось, что онъ часто заходилъ къ кузнецу, жена котораго держала пивную лавочку, гдѣ всегда было много гостей. Ни у Генри, ни у Нэнси не было на умѣ дурной мысли; но дѣло въ томъ, что они любили быть вмѣстѣ. Первою мыслью Генри, когда онъ услышалъ о болѣзни, было опасеніе за бѣдную Нэнси; потомъ онъ испугался еще болѣе, подумавъ, что, быть-можетъ, занесъ болѣзнь въ семейство Кестельвудовъ: потому-что не далѣе, какъ въ тотъ самый день поутру, онъ былъ въ лавочкѣ, просидѣлъ съ Нэнси болѣе часа, и держалъ на колѣняхъ ея маленькаго брата, также какъ и сама Нэнси, жаловавшагося на головную боль.

— Господи, сохрани насъ! вскричалъ милордъ, выслушавъ извѣстіе Тошера. Завтра же всѣ уѣдемъ изъ Кестельвуда!

— Да, это лучше всего, сказалъ Тошеръ. — Ужасно подумать, что болѣзнь началась въ семействѣ кузнеца. Нынѣ половина деревни перебывала въ его лавочкѣ.

Въ это время маленькая Беатриса подошла къ Генри, который любилъ ласкать дѣтей, разсказывать имъ сказки и разные анекдоты изъ исторіи. Генри вскочилъ съ своего стула, отступилъ отъ ребенка и сказалъ виконтессѣ по-французски:

— Миледи, прикажите Беатрисѣ не подходить ко мнѣ: я былъ ныньче у кузнеца и держалъ на рукахъ его маленькаго сына…

— А потомъ у васъ на колѣняхъ сидѣлъ мой сынъ! вспыхнувъ отъ гнѣва, вскричала виконтесса: — благодарю васъ за такое одолженіе. Пойди сюда, Беатриса. Не дотрогивайся до мистера Эсмонда. Пойдемъ, пойдемъ отсюда Беатриса! Прощайте, мистеръ Эсмондъ. Не лучше ли и вамъ уйдти къ вашимъ друзьямъ въ пивную лавочку? Глаза ея, всегда кроткіе, ласковые, теперь сверкали гнѣвомъ.

— Что это, что это такое, Рахель? ты выходишь изъ себя, сказалъ виконтъ, стоявшій у камина въ другомъ концѣ комнаты, и неслышавшій словъ Генри: — дамамъ неприлично выходить изъ себя, не правда ли, докторъ? А какъ ты восхитительна въ своемъ гнѣвѣ!

— Милордъ, сказала она негодующимъ голосомъ: — этотъ молодой человѣкъ, которому вы дали убѣжище въ своемъ домѣ, сейчасъ сказалъ мнѣ, что онъ былъ въ лавочкѣ кузнеца, что онъ держалъ на колѣняхъ мальчишку, который теперь боленъ. И онъ, зараженный, да, зараженный, входитъ въ ваше семейство, беретъ на руки вашего сына, садится подлѣ меня — да, подлѣ меня! Онъ, быть-можетъ, убилъ нашего сына! Зачѣмъ онъ родился, въ стыдъ нашей фамиліи? зачѣмъ онъ живетъ здѣсь? Вышлите его отсюда, вышлите его, ныньче же, пусть не заражаетъ онъ насъ!

Никогда не говорила она неласковаго слова бѣдному Генри; теперь онъ былъ такъ пораженъ ея жосткими укоризнами, что нѣсколько времени стоялъ, то блѣднѣя, то краснѣя, не въ-состояніи ничего сказать.

— Я не виноватъ въ томъ, что родился Эсмондомъ, миледи, произнесъ онъ, наконецъ. — Прощайте; благодарю васъ за всю доброту, какую вы мнѣ оказывали прежде. Я навлекъ гнѣвъ миледи и ухожу. Благодарю васъ… и, упавъ на колѣни, Эсмондъ схватилъ и поцаловалъ руку милорда.

— Ему хочется поскорѣе уйдти къ своей Нэнси: не останавливайте жь его, прежнимъ гнѣвнымъ голосомъ говорила леди.

— Нѣтъ, я не выгоню тебя! вскричалъ милордъ. — Она всегда такая. Какъ она услышитъ женское имя, выходитъ изъ себя. Потому-то я и сталъ много пить, да, именно поэтому; къ бутылкѣ она по-крайней-мѣрѣ не ревнуетъ — правда ли, докторъ?

— Эта гадкая, негодная дѣвчонка, Нэнси, надѣлала столько непріятностей! сказалъ Тошеръ: — она виновата, что онъ занесъ сюда заразу.

— А, я и позабылъ! закричалъ съ испугомъ милордъ, вырывая свою руку у Генри: — Генри, отойди, мой другъ; знаешь, бѣды надобно избѣгать, отойди!

Миледи посмотрѣла на бѣднаго юношу, котораго всѣ гнали безжалостно, и первая она сама; природное незлобіе пробудилось въ душѣ ея. Она подошла къ Эсмонду и взяла его руку; — Простите меня, Генри, сказала она: — я была жестока. Вы не виноваты.

— Пустите его, бросьте его, отойдите, миледи! вскричалъ милордъ.

— Это не спасетъ, отвѣчала она: — малютка Френкъ безпрестанно перебѣгалъ отъ него ко мнѣ. Если онъ зараженъ, и мы заражены.

— Нѣтъ, я не зараженъ; я курилъ трубку — и при этомъ онъ поспѣшно раскурилъ углемъ свою погасшую трубку: — куренье предохраняетъ. Надобно бѣжать отсюда. Завтра мы ѣдемъ..

— Я не ѣду; я не-покину сына, уѣзжайте вы съ Беатрисою, милордъ; мы останемся здѣсь.

Беатриса не была заражена, потому-что не подходила ни къ Эсмонду, ни къ матери: они играли съ Френкомъ, а маленькая дѣвочка была такъ горда и ревнива, что не подходила къ тому, кто ласкалъ другаго ребенка, хотя бы даже ея брата Въ ту же ночь милордъ уѣхалъ вмѣстѣ съ дочерью.

На другой день Генри Эсмондъ лежалъ въ оспѣ. Оправившись отъ болѣзни, онъ узналъ, что маленькій Френкъ также перенесъ оспу, и теперь выздоравливаетъ; но миледи, занемогшая послѣ нихъ, еще не избавилась отъ опасности. Когда болѣзнь прошла, она, правда, не оставила рябинъ на лицѣ леди Кестельвудъ, но унесла съ собою свѣжій румянецъ щекъ ея, прежній блескъ глазъ ея. Взглянувъ въ зеркало, она залилась слезами.

— Будетъ ли теперь попрежнему любить меня милордъ? сказала она Генри и опять зарыдала.

Бѣдная Нэнси умерла, и Генри стыдился, что не рыдаетъ о ея смерти; онъ могъ только написать латинскую элегію, въ которой нимфы и дріады надѣвали трауръ по Нэнси. Всѣ мысли Генри были обращены къ виконтессѣ.

Въ-самомъ-дѣлѣ, возвратившись, по прекращеніи болѣзни, въ Кестельвудъ, милордъ охладѣлъ къ женѣ. Онъ любилъ въ ней только молодость и свѣжесть. Онъ скучалъ съ нею; онъ все чаще-и-чаще уѣзжалъ изъ дому. Много страдала бѣдная женщина, увидѣвъ, что лишилась любви мужа. Она старалась забыться въ заботахъ о воспитаніи дѣтей, старалась забыться за книгами. Но могла ли она не тосковать о потерянномъ счастьѣ?

Генри Эсмондъ занимался вмѣстѣ съ нею? училъ дѣтей ея, управлялъ домашнимъ хозяйствомъ, которымъ не хотѣлъ обременять себя милордъ; такъ прошло нѣсколько мѣсяцевъ. Но ему исполнилось шестнадцать лѣтъ, и надобно было подумать о будущей каррьерѣ молодаго человѣка. Ѣхать въ университетъ, было пламеннымъ его желаніемъ; но беззаботный милордъ и не догадывался о томъ. Неожиданно получила миледи средство исполнить желаніе Генри. Одна изъ ея родственницъ умерла, оставивъ ей небольшое наслѣдство, и Генри поѣхалъ въ Кембриджъ.

Возвратившись черезъ два года на каникулы, онъ нашелъ много перемѣнъ въ Кестельвудѣ. Но здѣсь начинается новый рядъ происшествій въ семействѣ виконта, и, чтобъ не раздроблять разсказа о нихъ, мы отлагаемъ его до слѣдующей книжки.