БдЧ 1849—1850 (ДО)

Самуилъ Титмаршъ и его большой гоггартіевскій алмазъ.

ПОВѢСТЬ ТЭКЕРЕЯ.

I.

Когда я возвращался изъ отпуска за второмъ году своей службы, тетушка Гоггарти подарила мнѣ брилліянтовую булавку, то есть, въ то время это была не булавка, а огромный, старинный фермоаръ, дублинскаго издѣлія 1795 года, который обыкновенно красовался за груди покойнаго мистра Гоггарти на балахъ у лорда-намѣстника. Этотъ фермоаръ, разсказывалъ онъ, былъ на немъ и славной винсгаргильской битвѣ, въ которой одна косичка удержала ему голову на плечахъ, — это впрочемъ только къ слову, а дѣло не въ томъ.

Середину фермоара составлялъ портретъ Гоггарти, въ красномъ мундирѣ земскаго ополченія, къ которому онъ принадлежалъ; портретъ былъ окружонъ тринадцатью прядями волосъ, принадлежавшими тринадцати сестрицамъ почтеннаго владѣтеля фермоара. Всѣ эти локоны были въ родѣ золотисто-рыжаго цвѣта, такъ что портретъ Гоггарти среди нихъ былъ, ни датъ, ни взять, огромный, кровавый ростбифъ, окруженный тринадцатью подрумянеными морковками. Все это было расположено на блюдѣ изъ синей эмали, и коллекція волосъ будто била тринадцатью ключами изъ большаго гоггартіевскаго алмаза, какъ его величали въ семействѣ.

Тётушка моя, разумѣется, довольно богата, и было время, когда я думалъ, что не хуже другаго могу бытъ ея наслѣдникомъ. Во все продолженіе моего мѣсячнаго отпуска, она была чрезвычайно милостива ко мнѣ; часто удерживала меня на чашку чаю, — и каждый разъ, какъ я пилъ съ нею чай, она, то есть моя тётушка, обѣщала отпустить меня съ хорошенькимъ подарочкомъ, когда я поѣду въ столицу; мало того, она даже раза три или четыре приглашала отобѣдать съ нею въ три часа, а послѣ, обѣда на вистъ или бостонъ. До картъ я былъ не охотникъ, впрочемъ не ненавидѣлъ ихъ, потому-что хотя мы всегда играли часовъ по семи не вставая съ мѣстъ, и я всегда проигрывалъ, однако же проигрышъ мой никогда не превышалъ девятнадцати пенсовъ въ вечеръ. Но за обѣдомъ и за закускою, въ десять часовъ, всегда являлась какая-то адская, смородинная наливка, кислая, преквелая, отъ которой я не смѣлъ отказываться, хотя, по чести, каждый разъ бывалъ отъ нея нездоровъ.

Послѣ всѣхъ этихъ угожденій съ моей стороны и послѣ любезностей и неоднократныхъ обѣщаній тётушки, я былъ твердо убѣжденъ, что она подаритъ мнѣ за прощаніе десятка два гиней, которыхъ у нея были цѣлыя груды въ конторкѣ. И такъ былъ убѣжденъ въ этомъ, что одна молодая особа, по имени Мери Смитъ, которой я говорилъ объ ожидаемомъ подаркѣ, связала зеленый шелковый кошелекъ, и подарила его мнѣ, завернувъ его въ серебряную бумажку. И не пустой былъ кошелекъ, коли говорить всю правду. Во-первыхъ, въ немъ былъ густой локонъ волосъ, такихъ черныхъ, такихъ шелковистыхъ, какихъ вы, вѣроятно, въ жизнь не видали; а во-вторыхъ, въ немъ было еще три пенса, одна половника серебрянаго шестипенсовика, продѣтая на голубую шелковую ленточку. Ахъ, я зналъ, гдѣ хранилась другая его половинка, и какъ завидовалъ я счастливому обломку металла!

Послѣдній день своего отпуска я, разумѣется, долженъ былъ посвятить мистрисъ Гоггарти. Тетушка была любезнѣе чѣмъ когда либо, въ видѣ угощенія велѣла подать двѣ бутылки чертой смородиновки, которой я долженъ былъ проглотить большую половину. Вечеромъ, когда всѣ приглашенныя дамы разошлись съ своими деревянными калошами и служанками, мистрисъ Гоггарти, велѣвшая мнѣ подождать, потушила прежде всего три восковыя свѣчи, горѣвшія въ гостиной, а четвертую взяла въ руку, и затѣмъ пошла къ своей конторкѣ и открыла ее.

О, какъ забилось въ эту минуту мое сердце, хотя я и старался принять равнодушный видъ, и притворился будто ничего не подозрѣваю.

— Самойлушко, другъ мой, сказала она, перебирая ключи, выпей еще стаканчикъ розоліо, — такъ называла она проклятое черное зелье, — оно тебя подкрѣпитъ.

Я взялъ бутылку, и посмотрѣли бы вы, какъ дрожала моя рука, между-тѣмъ, какъ бутылка чокалась о стаканъ. Пока я опорожинвалъ его залпомъ, старушка отъискала что-то въ конторкѣ и приблизилась ко мнѣ, со свѣчою въ одной рукѣ и довольно большимъ пакетомъ въ другой.

— Наступила радостная минута, подумалъ я.

— Самойлушко, любезный племянничекъ, сказала она, имя твое дано тебѣ при крещеніи въ честь твоего благочестиваго дяди; моего незабвеннаго супруга; и изъ всѣхъ моихъ племянниковъ и племянницъ, ты всѣхъ болѣе радовалъ меня всегда своимъ поведеніемъ.

Когда вы узнаете, что у тётушки было шесть замужнихъ сестеръ, и что всѣ дѣвицы Гоггарти были давно супругами въ Ирландіи и матерями многочисленныхъ семействъ, тогда вы согласитесь со мною, что отзывъ моей тетушки былъ лестенъ хоть куда.

— Милая тётушка, сказалъ я тихимъ, взволнованнымъ голосомъ, а часто слыхалъ отъ васъ, что насъ всѣхъ числомъ семдесятъ три, и повѣрьте, что я вполнѣ чувствую всю цѣну вашего милостиваго отзыва обо мнѣ; я не заслуживаю такого лестнаго мнѣнія, право не заслуживаю.

— Не напоминай ты мнѣ объ этой гадкой ирландской породѣ, вскричала тетушка почти гнѣвно; не говори о нихъ, я ихъ всѣхъ ненавижу, вмѣстѣ съ ихъ матерями! — Дѣло въ томъ, что она была съ ними нѣкогда въ тяжбѣ по имѣнію покойнаго Гоггарти. — Но изъ всѣхъ остальныхъ родственниковъ моихъ, ты, Самуилъ, всегда былъ почтительнѣе и всѣхъ привязаннѣе ко мнѣ. Хозяева твои въ Лондонѣ отзываются съ большою похвалою о твоемъ прилежаніи, благонравія и честности. Хотя ты получаешь восемдесятъ фунтовъ стерлинговъ въ годъ жалованья, — очень щедрое вознагражденіе, — ты ни гроша не прожилъ сверхъ своего доходу, какъ водится между молодыми людьми; а въ мѣсячный отпускъ свой постоянно навѣщалъ свою старушку тетку, которая, увѣряю тебя, душевно благодаритъ тебя.

— О, тётушка! сказалъ я, и больше не могъ выговорить ни слова.

— Самуилъ, продолжала она: я обѣщала отпустить тебя съ подарочкомъ. Сначала я думала дать тебѣ денегъ, но ты скромный молодой человѣкъ, не мотъ, и денегъ тебѣ не нужно. Ты достоинъ лучшаго подарка, любезный племянникъ. Я подарю тебѣ то, чѣмъ дорожу болѣе всего въ мірѣ, по.... пор.... третъ моего незабвеннаго Гоггарти, — (слезы) — вставленный въ фермоаръ, въ который вправленъ драгоцѣнный фамильный алмазъ, о которомъ я не разъ говорила тебѣ. Носи его всегда, Самуилъ носи его если любишь меня, за память объ этомъ отлетѣвшемъ отъ насъ ангелѣ, и о любящей тебя теткѣ, Сусаннѣ.

И она сунула мнѣ, въ руку фермоаръ. Онъ былъ величиною въ добрую крышку бритвенной кружки, и я скорѣе рѣшился бы надѣть шляпу съ перомъ и парикъ съ косичкою, чѣмъ этотъ подарокъ.

Когда я нѣсколько успокоился и опомнился, а развернулъ бумажку, вынулъ фермоаръ, — хорошъ фермоаръ, съ анбарный замокъ! — и медленно сталъ пристегивать его къ манишкѣ.

— Благодарю васъ, тётушка, сказалъ я съ изумительнымъ притворствомъ: я вѣчно буду хранить этотъ подарокъ на память о дарительницѣ, и онъ будетъ всегда запоминать мнѣ дядюшку и моихъ тринадцать ирландскихъ тётушекъ.

— Я не требую, чтобъ ты носилъ его въ такомъ видѣ, вскричала мистрисъ Гоггарти, съ волосами всѣхъ этихъ рыжихъ Ирландокъ. Ты вынь волоса.

— Да вѣдь весь фермоаръ будетъ испорченъ, тётушка.

— Что жъ за бѣда! закажи къ нему новую оправу.

— Не лучше ли, тётушка, замѣтилъ я, совсѣмъ бросить оправу? она по нынѣшнимъ модамъ черезчуръ велика; а лучше я вставлю портретъ дядюшки въ рамку, и поставлю на каминъ, рядомъ съ вашимъ портретомъ, это прелестная миніатюра.

— Эта миніатюра, сказала мистрисъ Гоггарти торжественно, chef d'œuvre великаго Мюлькеи, — тётушка очень любила chef-d'œuvre, которое она произносила по-своему шидювръ, и которое со словами бонгтонгъ и аллемоудъ-ди-Парри составляло весь ея французскій лексиконъ. — Ты знаешь исторію этого бѣднаго, несчастнаго художника? Когда онъ окончилъ этотъ самый портретъ по заказу покойной мистрисъ Гоггарти, изъ Гоггартикастли, въ графствѣ Мейо, она приколола его на платье, чтобы ѣхать на балъ лорда-намѣстника, гдѣ играла партію въ пикетъ съ главнокомандующимъ. Что побудило ее налѣпить волоса своихъ булочницъ дочерей вокругъ портрета Миши, я и не придумаю; но онъ былъ оправленъ точь-въ-точь, какъ ты его теперь видишь. — «Сударыня, сказалъ главнокомандующій, будь я Нѣмецъ-басурманъ, если медальонъ, который я за васъ вижу, не портретъ моего дорогаго пріятеля Миши Гоггарти!» Это собственныя слава его превосходительства. Мистрисъ Гоггарти изъ Гоггарти-кастля сняла брошку и подала ее его превосходительству. — Кто писалъ? спросилъ главнокомандующій: я отъ-роду не вдаль такаго чудеснаго портрета, такого сходства! — Мюлькеи, отвѣчала мистрисъ Гоггарти, Мюлькеи, на Ормондской набережной. — Вотъ вамъ мое слово, я съ этой же минуты покровительствую ему, сказалъ главнокомандующій; но вдругъ лицо его нахмурилось, и онъ возвратилъ портретъ съ видомъ неудовольствія. — Въ портретѣ есть одна непростительная ошибка, сказалъ его превосходительство, любившій во всемъ самую строгую аккуратность: и я удивляюсь, какъ пріятель мой Миша, человѣкъ военный, не замѣтилъ ея. — «Что такое? спросила мистрисъ Гоггарти изъ Гоггарти-кастля». — Да посмотрите, сударыня, онъ изображенъ безъ портупеи!

— Съ этимъ его превосходительство взялъ съ досадою карты и доигралъ партію, не сказавъ ни полслова. На слѣдующій день вѣетъ объ этомъ случаѣ дошли до Мюлькеи, и бѣдный художникъ тутъ же сошелъ съ ума. Онъ писалъ эту миніатюру какъ самое совершенное свое произведеніе, и клялся, что въ ней не будетъ ни одной ошибки; и такъ сильно подѣйствовало это извѣстіе на его чувствительное сердце! По смерти мистрисъ Гоггарти, дядя твой взялъ портретъ, и всегда носилъ его на себѣ. Сестры его говорили, будто онъ взялъ его себѣ изъ-за алмаза; да это не правда; онъ взялъ его ради ихъ волосъ, — такія неблагодарныя! — и изъ любви къ искуству. Что касается до бѣднаго художника, нѣкоторые люди поговаривали, будто неумѣренное употребленіе крѣпкихъ напитковъ ввергло его въ delirium tremen, но я не вѣрю. Выпей же еще стаканчикъ розоліо, голубчикъ.

Послѣ этого разсказу, тетушка моя всегда бывала въ необыкновенно веселомъ духѣ; такъ было и теперь, и на радости она обѣщала заплатить за новую оправу алмаза, и велѣла мнѣ немедленно по прибытіи моемъ въ Лондонъ отнести его къ знаменитому ювелиру Полоніусу и прислать ей счетъ.

Въ этой оправѣ, сказала она, золота по крайней-мѣрѣ на пять гиней, а на новую оправу пойдетъ не болѣе, какъ за двѣ гинея, съ работою. Однако жъ, ты лишнее возьми деньгами, и купи себѣ, что тебѣ вздумается.

Затѣмъ старушка распрощалась со мною. Било двѣнадцать часовъ, когда я шелъ по большой улицѣ деревни, потому-что разсказъ о несчастной судьбѣ Мюлькеи занялъ добрые полчаса, я я былъ уже не въ такомъ уныніи, какъ по полученіи нежданнаго подарка. Какъ бы то ни было, разсуждалъ я про себя: брилліантовая булавка вещь хорошая и предастъ мнѣ щеголеватый видъ, хотя бы я былъ одѣтъ оборвышемъ. И дѣйствительно, платье на мнѣ было очень незавидное. — Что жъ, продолжалъ я, у меня останется еще три гинеи; на нихъ я куплю двѣ пары панталонъ; — и точно, сказать между нами, я очень нуждался въ этой статьѣ наряда; потому-что я только-что пересталъ рости, а панталоны мои были сшиты за полтора года.

Въ такихъ размышленіяхъ шелъ я черезъ деревню, опустивъ руки въ карманъ шароваръ; въ одномъ изъ нихъ былъ кошелекъ бѣдной Мери, пустой, потому-что я вынулъ изъ него вещи, съ которыми она дала его мнѣ наканунѣ, и спряталъ.... мое дѣло знать, куда я ихъ спряталъ. Но видите ли: въ то время у меня было сердце, и сердце теплое; я приготовилъ кошелекъ Мери для тётушкина подарка, котораго не получилъ, а изъ собственныхъ моихъ деньжонокъ, изъ котирыхъ выбыло добрыхъ двадцать-пять шиллинговъ за карточнымъ столомъ мистрисъ Гоггарти, я разсчитывалъ, что за уплатою проѣзда, у меня останется всего по пріѣздѣ въ городъ десятокъ съ небольшимъ шиллинговъ.

Я шелъ по деревнѣ, будто меня толкали въ спину; такъ скоро, что, если бъ возможно, нагналъ бы десять часовъ, которые пробили уже за два часа, въ то время какъ я слушалъ безконечные разсказы мистрисъ Гоггарти, за бутылкою гнуснаго розоліо. Дѣло въ томъ, что мнѣ было назначено въ десять часовъ свиданіе подъ окномъ нѣкоторой особы, которая должна была въ это время сидѣть у окна въ папильоткахъ и въ хорошенькомъ, плоскомъ ночномъ чепчикѣ, и любоваться луною.

Окно было затворено, даже не видать въ немъ было свѣчи, и какъ я ни кашлялъ, какъ ни стучалъ, какъ ни свисталъ черезъ садовую рѣшетку, какъ ни пѣлъ пѣсенку, которую нѣкоторая особа очень любила, хотя я даже бросилъ въ окно камешкомъ, который ударился въ самый створъ оконнаго переплета, — никого я не разбудилъ кромѣ больной и презлой дворняжки, которая принялась лаять и выть, и такъ кидалась на меня сквозь рѣшетку, что я думалъ, оставлю носъ свой въ ея зубахъ.

И такъ я принужденъ былъ удалиться со всѣхъ ногъ. На слѣдующее утро матушка и сестры разбудили меня и приготовили мнѣ завтракъ въ четыре часа, а въ пять пришла небесно-голубая почтовая карета, ѣхавшая въ Лондонъ, и я вскарабкался на крышу, не видавъ Мери Смитъ.

Когда мы проѣзжали мимо ея дома, мнѣ показалось, будто занавѣска въ ея окнѣ была чуть-чуть отдернута; да и окно было отворено, а на канунѣ вечеромъ оно было затворено! Но карета промчалась мимо, а скоро затѣмъ и домъ, и деревня, и кладбище, и Гиксовъ сѣновалъ, все скрылось изъ виду.

— Вотъ-то запонка, глядь! сказалъ парень, курившій сигарку подлѣ ямщика, взглянувъ на меня и приложивъ палецъ къ носу.

Дѣйствительно, я нераздѣвался послѣ того, какъ распрощался съ тётушкою, и будучи занять укладкою своихъ пожитковъ и помышляя о чемъ-то другомъ, совсѣмъ забылъ о брошкѣ мистрисъ Гоггарти, которая торчала съ вчерашняго вечера въ моей фрезкѣ.

II.

Описанныя въ предъидущей главѣ событія совершились лѣтъ сорокъ тому назадъ, когда на достославный городъ Лондонъ, какъ можетъ быть памятно читателю, нашла страсть учрежденія компаній на всякіе предметы, которыми многіе зашибли порядочныя деньжонки.

Я былъ тогда, скажу откровенно, тринадцатымъ изъ двадцати четырехъ молодыхъ конторщиковъ, состоявшихъ въ конторѣ djtyyfuj вестдидльсекскаго общества страхованія отъ огня и пожизненнаго страхованія, въ великолѣпномъ каменномъ домѣ общества, въ корнгильскомъ кварталѣ. Матушка употребила четыреста фунтовъ стерлинговъ на пріобрѣневіе годовой ренты въ этой компаніи, которая давала ей тридцать шесть фунтовъ въ годъ, между тѣмъ какъ никакая другая компанія въ Лондонѣ не давала болѣе двадцати четырехъ. Правителемъ дѣлъ отъ директоровъ былъ великій мистръ Броу, одинъ изъ владѣтелей торговаго дома подъ фирмою Броу и Гофъ, по левантской торговлѣ. Фирма была новая, но вела огромнѣйшій торгъ винной ягодою и губкою; на счетъ зантскихъ коринокъ, въ особенности не имѣла она соперниковъ во всемъ городѣ.

Мистръ Броу былъ великимъ человѣкомъ въ обществѣ диссентеровъ, и имя его красовалось во главѣ каждаго объявленія о пожертвованіяхъ въ пользу богоугодныхъ заведеній, учреждаемыхъ этимъ благотворительнымъ обществомъ, и всегда сопровождалось звонкими сотнями. У него было девять конторщиковъ, въ собственной его конторѣ; и никого онъ не принималъ къ себѣ на службу безъ свидѣтельства отъ мѣстнаго приходскаго пастора и школьнаго учителя, удостовѣрявшихъ въ доброй нравственности и неукоризненномъ образѣ мыслей предъявителя. Несмотря на то, а можетъ-быть и именно потому, на мѣста въ его конторѣ было столько охотниковъ, что онъ выручалъ отъ четырехъ до пяти сотъ фунтовъ стерлинговъ въ видѣ преміи на каждомъ молодомъ человѣкѣ, котораго ему благоугодно было взять къ себѣ на девять часовъ въ сутки, за что онъ посвящалъ его во всѣ таинства левантской торговли. Онъ былъ также человѣкъ большой руки по учетной части; мы часто сходились къ обѣду съ конторщиками банковскаго маклера, въ трактирѣ подъ вывѣскою Пѣтуха и Шерстянаго-мѣшка, — очень порядочный трактиръ, гдѣ подаютъ за одинъ шиллингъ большую порцію ростбифа, хлѣба, овощей, сыру и полкружки портеру, а одинъ пенни на прислугу, — и эти молодые люди разсказывали вамъ, какія огромныя дѣла производилъ Броу на испанскіе, греческіе, и колумбійскіе векселя. Гофъ не принималъ участія въ этихъ дѣлахъ; онъ сидѣлъ дома и исключительно занимался своею торговлею. Онъ былъ очень молодой человѣкъ, почти юноша, тихій и трудолюбивый, принадлежалъ къ сектѣ квакеровъ, и былъ принятъ въ товарищество мистромъ Броу со взносомъ тридцати тысячъ фунтовъ капиталу; разсчетъ очень недурной! Мнѣ говорили за тайну, что фирма выручала среднимъ числомъ въ годъ добрыхъ семь тысячъ фунтовъ стерлинговъ; изъ нихъ Броу бралъ на свою долю половину, Гофъ двѣ-шестыя, остальная шестая отдавалась старику Тудлоу, бывшему главнымъ прикащикомъ Броу до вступленія его въ товарищество. Тудлоу всегда ходилъ оборвышемъ, и мы считали его старымъ скрягою. Одинъ изъ нашихъ товарищей, Борька Свиннэй, часто говаривалъ, что доля Тудлоу чистое надувательство, и что она оставалась въ карманѣ Броу; но Борька всегда корчилъ всезнайку, ходилъ въ зеленомъ фракѣ по послѣдней картинкѣ, и имѣлъ даровой входъ въ ковентгарденскій театръ. Въ лавкѣ, — мы называли это лавкою, хотя это былъ самый великолѣпный магазинъ во всемъ корнгильскомъ кварталѣ, — онъ вѣчно разсказывалъ о Вестрисѣ и о мисъ Три, напѣвалъ

Кленъ ли мой, кленушка,

Кленъ ли мой зеленый!…

одну изъ любимыхъ пѣсенъ Чарльза Кембля въ «Дѣвѣ Маріаннѣ», пьесѣ, производившей въ то время ужасный фуроръ; она заимствована изъ какой-то знаменитой сказки и написана нѣкимъ Пикокомъ, занимавшимъ должность конторщика въ правленіи омтиндской компаніи; прекрасное мѣсто!

Когда мистръ Броу провѣдалъ, что говорилъ о немъ мистръ Свнинэй, и что онъ имѣлъ даровой входъ въ театръ, онъ привелъ однажды въ контору, когда всѣ двадцать четыре конторщика были на лицо, и произнесъ одну изъ прекраснѣйшихъ рѣчей, какій случалось мнѣ слышать въ жизни. Онъ говорилъ, что ему дѣла нѣтъ до взносимой на него клеветы, что имѣлъ свои убѣжденія, которымъ строго подчиняются всѣ его дѣйствія; но что онъ не могъ оставить безъ вниманія нравъ и поведеніе ни одного изъ лицъ, принимающихъ участіе въ дѣлахъ вольнаго вестдидльскаго общества. На нихъ возложено охраненіе благосостоянія нѣсколькихъ тысячъ людей; чрезъ ихъ руки ежедневно проходятъ милліоны денегъ, весь городъ, — все королевство не сводятъ съ нихъ глазъ, и ищутъ въ нихъ примѣра порядка, честности и доброй нравственности. И если онъ видѣлъ, что хоть одинъ изъ тихъ, кого онъ считалъ своими дѣтьми, тѣхъ, кого онъ любилъ не являлъ болѣе этого примѣра порядка, честности и доброй нравственности, — мистръ Броу всегда выражался такимъ высокимъ слогомъ, — если онъ видѣлъ, что дѣти его пренебрегали спасительными законами нравственности, благочестія и приличія, — будь виновный на первой или на послѣдней ступени, главный конторщикъ, на шести стахъ фунтовъ въ годъ, или дворникъ, подметавшій лѣстницу, — если онъ видѣлъ въ немъ малѣйшій признакъ распутства, онъ считалъ святою обязанностью отвергнуть отъ себя виновнаго, — и отвергнетъ его, хотя бы виновный былъ родной его сынъ!

Окончивъ эту рѣчь, мистръ Броу залился слезами; а мы, не зная, что изъ этого выйдетъ, поглядывали другъ на друга и дрожали, какъ мокрыя курицы; всѣ, кромѣ Свнинэя, двѣнадцатаго конторщика, который тихонько посвистывалъ. Мистръ Броу отеръ глаза, и окинулъ насъ всѣхъ взоромъ. О, какъ забилось мое сердце, когда онъ взглянулъ мнѣ прямо въ лицо! однако же оно тотчасъ же успокоилось, когда онъ провозгласилъ громовымъ голосомъ:

— Мистръ Робертъ Свиннэй!

— Здѣсь, отвѣчалъ Свиннэй, съ совершеннымъ равнодушіемъ, и нѣкоторые изъ товарищей начали злобно усмѣхаться.

— Мистръ Свиннэй, продолжалъ мистръ Броу еще грознѣе, — когда вы вступили въ мою контору, — то есть въ мое семейство, потому-что я могу съ гордостью сказать, сэръ, что это мое семейство, — вы нашли въ немъ двадцать три молодыхъ человѣка, самыхъ благонравныхъ и скромныхъ, какіе когда-либо сходились за однимъ дѣломъ, какимъ когда-либо ввѣрялось благосостояніе этой обширной столицы и нашего славнаго отечества. Во всемъ вы видѣли, сэръ, скромность, усердіе, и приличное поведеніе; никогда неприличныя пѣсни не оглашали этихъ палатъ, посвященныхъ, труду; никогда злословіе не шептало клеветы на правителей этого учрежденія.... но о нихъ я прехожу молчаніемъ, могу, сэръ, прейти ихъ молчаніемъ; — никогда пошлые разговоры или неумѣстные шутки не развлекали вниманія трудящихся, и не оскверняли мирной обители труда. Вы нашли здѣсь людей порядочныхъ и благочестивыхъ, сэръ!

— Я заплатилъ за свое мѣсто не хуже другихъ, возразилъ Свиннэй. Развѣ отецъ мой не взялъ акц....

— Молчите, сэръ! Почтенный родитель вашъ взялъ акція нашего учрежденія, которыя со временемъ дадутъ ему огромный барышъ. Онъ взялъ акціи, сэръ, иначе вамъ никогда бы не бывать здѣсь. Я горжусь тѣмъ, что у каждаго изъ собранныхъ здѣсь юныхъ друзей моихъ есть отецъ, или братъ, или близкій родственникъ, или другъ, который связанъ такимъ образомъ съ нашимъ славнымъ учрежденіемъ; и что нѣтъ между ними ни одного, который бы не имѣлъ личнаго интересу приглашать, за приличную коммисію, другія лица принять участіе въ нашемъ полезномъ предпріятіи. Но, сэръ, я глава компаніи. Вы знаете сэръ, что опредѣленіе ваше подписано мною; я же, сэръ, я, Джонъ Броу, подпишу ваше увольненіе. Оставьте васъ, сэръ, оставьте семейство, которое отнынѣ не можетъ болѣе хранить васъ въ нѣдрахъ своихъ! Мистръ Свнинэй, я много пролилъ слезъ, много возсылалъ теплыхъ молитвъ къ Всемогущему Богу, прежде чѣмъ рѣшился на эту мѣру; я долго размышлялъ, и наконецъ рѣшался. Вы должны оставить насъ, сэръ.

— Какъ угодно, сэръ; но не подарю вамъ трехъ мѣсяцевъ жалованья.

— Ваше жалованье будетъ вручено вашему родителю, сэръ.

— До-сихъ-поръ вы мнѣ платили жалованье прямо, не чрезъ посредство моего родителя; значитъ вы хотите только отъ меня отдѣлаться.

— Составьте разсчетъ, мистръ Роундгендъ, что слѣдуетъ Свнинэю за три мѣсяца.

— Двадцать одинъ фунтъ, пять шиллинговъ, Роундгендъ, и безъ вычета за штемпель! проговорилъ Свнинэй. — Вотъ вамъ и росписка, сэръ. А если кто изъ васъ, господа, пожелаетъ закусить, сегодня въ восемь часовъ вечера, милости просимъ. Борька Свнинэй къ вашимъ услугамъ; угоститъ васъ на славу. Мистръ Броу, смѣю ли надѣяться, что вы сдѣлаете мнѣ честь выкушать стаканчикъ грогу? Приходите безъ церемоніи.... всегда радъ дорогому гостю.

Мы не выдержали, и всѣ расхохотались какъ сумасшедшіе.

— Теперь убирайтесь отсюда! заревѣлъ мистръ Броу, и лицо его побагровѣло отъ гнѣва. Борька снялъ съ вѣшалки свою бѣлую шляпу, надѣлъ свою черепицу, какъ онъ ее называлъ, на лѣвое ухо, и вышелъ. Кргда онъ удалился, мистръ Броу опять прочелъ намъ увѣщаніе, которымъ мы всѣ дали себѣ слово воскользоваться. За тѣмъ онъ подошелъ къ конторкѣ Роундгенда, положилъ ему руку на шею, и принялся черезъ плечо его пересматривать кассовую книгу.

— Много ли сегодня поступило денегъ, Роундгендъ? спросилъ онъ чрезвычайно ласково.

— Вдова, сэръ, взнесла деньги, девять сотъ четыре, десять, есть. Капитанъ Спарь доплатилъ за свои акціи; все время ворчалъ, говоритъ, это уже послѣднее, что онъ имѣетъ пятьдесятъ акцій, два купона.

— Онъ вѣчно брюзжитъ.

— Говоритъ, что у него теперь ни гроша мѣднаго до выдачи дивидендовъ.

— И все?

Мистръ Роундгендъ перелисталъ книгу и свелъ итогъ: тысяча девятьсотъ фунтовъ стерлинговъ. Дѣла у насъ шли все въ гору; хотя я помню, что когда я поступилъ въ контору, мы обыкновенно весь день сидѣли, сложа руки, смѣялись, дурачились, читали газеты, и только бросались по мѣстамъ, когда ходилъ ненарокомъ какой-нибудь покупщикъ. Броу въ то время не обращалъ вниманія на наши дурачества и пѣсни, и былъ закадычнымъ другомъ съ Робертомъ Свиннэемъ; но это бывало въ старину, а теперь мы всѣ трепетали передъ нимъ.

— Тысяча девятьсотъ фунтовъ стерлинговъ, и тысяча фунтовъ въ акціяхъ. Славно, Роундгендъ; славно, господа! Помните, что съ каждой помѣщенной вами акціи получаете вы немедленно по пяти процентовъ! Будьте осторожны въ выборѣ своихъ друзей, господа, работайте прилежно, держите себя скромно, и не забывайте посѣщать храмъ Божій. — Кто поступаетъ за мѣсто мистра Свнинэя?

— Самуилъ Титмаршъ, сэръ.

— Мистръ Титмаршъ, поздравляю. Дайте руку, сэръ; вы теперъ двѣнадцатый конторщикъ компаніи, и жалованье ваше увеличится пятью фунтами въ годъ. Какъ здоровье вашей почтеной родительницы, сэръ? вашей доброй и милой родительницы? каждый день молюсь, чтобы нашей конторѣ довелось еще много много лѣтъ платить ей ея годовую ренту! Не забывай, что у нея есть еще свободныя деньги, она можетъ получить проценты лучше прежнихъ потому-что она годомъ старше; а тебѣ будетъ пять процентовъ за коммисію, пріятель! Отчего бы ихъ взять не тебѣ, а другому? Молодежь всегда молодежь, а десяти-фунтовой ассигнаціи всегда найдется мѣсто; — не такъ ли, мистръ Абеднего?

— Конечно! отвѣтилъ Абеднего, третій конторщикъ, — тотъ самый, который донесъ на Свиннэя, — и засмѣялся, какъ и всѣ мы смѣялись, когда мистру Броу угодно было шутить; не то, чтобы шутки его всегда были похожи на шутки, но мы уже по лицу видѣли, когда онъ хотѣлъ шутить.

— Да, кстати, Роундгендъ, сказать мистръ Броу, подите сюда на пару словъ о дѣлѣ. Мистрисъ Броу велѣла спросить васъ, отчего это вы ни когда не завернете къ намъ въ Фульгемъ.

— Мистрисъ Броу слишкомъ любезна, отвѣчалъ Роундгендъ внѣ себя отъ радости.

— Назначьте же день, и пріѣзжайте, хоть въ субботу, напримѣръ? у насъ и переночуете.

— Вы слишкомъ милостивы, сэръ.... я не заслуживаю. Мнѣ было бы чрезвычайно пріятно… но..

— Безъ отговорокъ, братецъ. Послушайте. Лордъ-канцлеръ по казначейству обѣлилъ осчастливилъ меня своимъ присутствіемъ къ обѣду, и я желалъ бы представить васъ его милости; вотъ идите ли, я похвасталъ вами передъ нимъ, описалъ васъ лучшимъ дѣльцовъ во всемъ соединенномъ королевствѣ.

Роундгендъ не могъ отказаться отъ такого приглашенія, хотя говорилъ намъ передъ тѣмъ, что мистрисъ Роундгендъ собиралась провести субботу и воскресенье съ нимъ въ Путнеѣ; мы же, знавшія, какое было его житье, заранѣе угадывали, что нашему главному конторщику порядкомъ достанется отъ супруги, когда она узнаетъ о случившемся. Мистрисъ Роундгендъ, надо вамъ сказать, терпѣть не могла мистрисъ Броу, за то, что мистрисъ Броу держала карету, и говорила, что не знаеть гдѣ находится Пентонвиль, и потому не можетъ сдѣлать визитъ мистрисъ Роундгендъ. И то правда, кучеръ ея навѣрное нашелъ бы дорогу.

— Еще слово, Роундгендъ, продолжалъ директоръ, напишите мнѣ приказъ на семьсотъ фунтовъ стерлинговъ. Да что же ты такъ озираешься, братецъ? не бойся, я съ ними не убѣгу. Вотъ такъ: семьсотъ… прибавьте уже кстати девяносто. Хорошо. Въ субботу будетъ собраніе директоровъ, я объясню имъ употребленіе этихъ денегъ, прежде чѣмъ мы поѣдемъ въ Фульгемъ. Положитесь на меня. Мы заѣдемъ въ Вайроль за лордомъ-канцлеромъ.

За тѣмъ мистръ Броу сложилъ приказъ, дружески пожавъ руку Роундгенду, и сѣлъ въ великолѣпмую карету, запряженную четвернею, ожидавшую у подъѣзда. Онъ всегда ѣздилъ четверней даже въ самомъ Сити, несмотря что по узкимъ улицамъ его это очень неудобная ѣзда. Борька Свнинэй говаривалъ обыкновенно, что пара припрягалась на счетъ компаніи, но ему рѣдко можно было вѣрить; онъ былъ такой насмѣшникъ и шутникъ.

Не знаю отчего, но въ этотъ вечеръ, когда я возвратился домой съ своимъ товарищемъ Госкинсомъ, одиннадцатымъ конторщикомъ, который жилъ на своей квартирѣ со мною, — мы занимали прехорошенькія двѣ комнатки на Салисбурійскомъ скверѣ, — обычный нашъ флейтный дуэтъ шелъ какъ-то вяло, и показался намъ скучнымъ; а какъ вечеръ былъ чудесный, то мы рѣшились прогуляться въ западный конецъ. Ноги наши какъ-то сами направились къ ковенгарденскому театру, и мы очутились передъ самымъ Глобъ таверномъ, что противъ театра. Тутъ мы вспомнили о гостепріимномъ приглашенія Борьки Свиннэя. Мы никакъ не предполагали, чтобы онъ въ самомъ-дѣлѣ хотѣлъ угостить товарищей; однако же мы разсудили, что можно войдти и посмотрѣть; во всякомъ случаѣ, тутъ не могло быти ничего худаго.

И представьте себѣ, въ каждомъ нумерѣ, въ томъ самомъ, гдѣ онъ назначалъ намъ собраться, сидитъ Борька за длиннымъ столомъ, въ облакѣ табачнаго дыму, среда осьмнадцати нашихъ товарищей.

Что за шумъ поднялся при нашемъ появленіи! — Ура! закричалъ Свиннэй, вотъ еще двое! Мери, два стула, и два стакана!.. да подай еще два чайника кипятку и двѣ стопы джину! Ну, кто бы подумалъ, прошу покорно, что и Титмаршъ будетъ?

— Я и самъ не думалъ, отвѣчалъ я; мы зашли сюда совершенно случайно.

При этомъ словѣ поднялся шумъ еще больше прежняго, надо вамъ сказать, что каждый изъ осьмнадцати гостей поочередно, объявилъ, что онъ попалъ совершенно случайно. Правда или неправда, но случай привелъ насъ провести здѣсь время; а гостепріимный Борька Свиннэй заплатилъ все до послѣдней полушки.

— Господа, провозгласилъ Свиннэй, я пріискалъ себѣ мѣсто, — просто чудо, не мѣсто. Пять гиней въ мѣсяцъ, шесть поѣздокъ въ годъ, своя лошадь и кабріолетъ, и разъѣзжать по западнымъ городамъ Англіи по части масла и рыбьяго жиру. Теперь, господа да здравствуютъ Ганнъ и компанія, на Темзской улицѣ, въ лондонскомъ сити.

Я съ такою подробностью говорилъ о вестдидльсекскомъ обществѣ страхованія и его управляющемъ директорѣ, мистрѣ Броу, потому-что, какъ вы далѣе увидите, судьба моя и моей брилліянтовой булавки находится въ тѣсной и таинственной связи съ судьбою этого общества.

Надо вамъ сказать, что я между конторщиками вестдидльсекскаго общества пользовался какимъ-то особымъ уваженіемъ, потому-что былъ лучшаго происхожденія, чѣмъ большая часть моихъ товарищей, получилъ тщательное воспитаніе и порядочное образованіе, а главное потому, что у меня была богатая тетка, мистрисъ Гоггарти, которою, не хочу грѣха таить, я довольно любилъ похвастать. Я всегда думалъ, что пользоваться уваженіемь людей вещь очень хорошая; а если вы при случаѣ не похвалите себя сами, то, повѣрьте мнѣ, никто изъ вашихъ знакомыхъ не возьметъ за себя труда доказать людямъ ваши достоиства, хоть бы затѣмъ, чтобы избавить насъ отъ этой заботы.

Такимъ образомъ, въ первый разъ какъ я пришелъ въ контору во возвращеніи изъ отпуска, я занялъ свое старое мѣсто надъ текущемъ журналомъ, у темнаго окна, что выходитъ въ узкій переулокъ, я тотчасъ объявилъ своимъ сослуживцамъ, что хотя мистрисъ Гоггарти не подарила мнѣ порядочной суммы денегъ, какъ я ожидалъ, — за эти деньги я обѣщалъ нѣкоторымъ изъ своихъ товарищей угостить ихъ прогулкою, по Темзѣ, и потому долженъ былъ объяснить имъ, почему я не получилъ этихъ денегъ, — и такъ я объявилъ имъ, что хотя тётушка не дала мнѣ денегъ, зато подарила прекрасный брилліантъ, стоющій по-крайней-мѣрѣ тридцать гиней; и что я когда-нибудь принесу показать его въ контору.

— Покажи, покажи! вскричалъ Абеднего, котораго отецъ торговать поддѣльными камнями и мишурными галунами; на что я отвѣчалъ, что непремѣнно покажу его, какъ скоро онъ будетъ оправленъ. Такъ какъ весь мой денежный запасъ истощился въ отпуску, — кромѣ проѣзда туда и обратно, далъ пять шиллинговъ матушкиной служанкѣ, десять шиллинговъ прислугѣ тётушки, двадцать-пять шиллинговъ проигралъ въ вистъ, да пятьдесят-шесть издержалъ на ножницы въ серебряной оправѣ для миленькихъ пальчиковъ нѣкоторой особы, — то Роунгендъ, малый добрый и услужливый, позвалъ меня къ себѣ обѣдать, и далъ мнѣ впередъ мое мѣсячное жалованье, семь фунтовъ, одинъ шиллингъ восемь пенсовъ. Тутъ-то, на квартирѣ Роундгенда, на Мидльтонскомъ скверѣ въ Пентонвильскомъ кварталѣ, за кускомъ жареной тетины съ свинымъ саломъ, и за стаканомъ портвейна, узналъ и видѣлъ собственными глазами то, о чемъ упоминали выше; именно, какъ терзала его, бѣдняжку, сварливая жена. Несчастный! мы, простые конторщики, воображали: какое счастье сидѣть за особой конторкою и получать пятдесятъ фунтовъ въ мѣсяцъ, какъ Роундгендъ! Но тутъ я убѣдился, что мы съ Госкинсомъ жили гораздо спокойнѣе и счастливѣе въ своей маленькой квартиркѣ въ третьемъ этажѣ, за Салисбурійскомъ скверѣ, что у насъ было гораздо болѣе гармоніи, несмотря на то, что наши флейтные дуэты частенько отличались совершеннымъ отсутвіемъ ея.

Однажды мы съ Густею Госкинсомъ выпросилась у Роундгенда, чтобы онъ отпустилъ насъ изъ конторы въ три часа, по домашнимъ дѣламъ, которыя намъ нужно было справить въ западномъ концѣ. Онъ очень хорошо зналъ, что это важное дѣло относилось къ моему знаменитому родовому брилліянту и отпустилъ насъ. Мы отправились. Достигнувъ Мартыновскаго переулка, Густя закурилъ сигарку, чтобы придать себѣ, такъ сказать, болѣе важности, и пускалъ дымъ подъ носъ прохожимъ во всю дорогу по переулку и по бульварамъ, ведущимъ къ Ковентрійской улицѣ, гдѣ, какъ каждому извѣстно, находится магазинъ знаменитаго ювелира Полоніуса.

Дверь была отворена, и къ ней безпрестанно подъѣзжали великолѣпные экипажи и изъ нихъ выходили или садились въ нихъ богато одѣтыя барыни. Густя держалъ руки въ карманахъ; панталоны тогда носили чрезвычайно широкіе, съ широкими лампасами и сапоги или ботинки, — настоящіе щеголи носили сапоги, во мы, купеческіе прикащики, на осьмидесяти фунтахъ въ годъ, довольствовались ботинками, — выглядывали изъ нихъ какъ изъ гнѣздышекъ; а какъ Густя растопырилъ свои руки въ карманахъ, и растянулъ сколько могъ свои шаравары за бедрахъ, пускалъ дымъ изъ своего окурка сигары, постукивалъ своими желѣзными каблуками на панели, я какъ у него были необыкновенно большіе по лѣтамъ его усы, то онъ казался настоящимъ джентльменомъ, всѣ прохожіе принимали его за молодаго человѣка совсѣмъ не того полету, какъ онъ былъ въ-самомъ-дѣлѣ.

Однако же онъ не хотѣлъ войти въ магазинъ, а остался на улицѣ, вытаращивъ глаза на золотые кубки и самовары, выставленные на окнѣ. Я вошелъ въ магазинъ. Повертѣвшись и покашлявъ нѣкоторое время, потому-что я викогда еще не бывалъ въ такомъ богатомъ магазинѣ, я наконецъ обратился къ одному изъ молодыхъ людей, бывшихъ за прилавкомъ, и сказалъ ему, что желаю поговорить съ мистромъ Полоніусомъ.

— Что прикажете, сэръ? спросилъ, мистръ Полоніусъ, который стоялъ подлѣ того, къ кому я обратился и показывалъ жемчужныя ожерелья трёмъ дамамъ, — одной старушкѣ и двумъ молоденькимъ, — которыя разсматривали ихъ съ большимъ вниманіемъ.