С 1854 (ДО)

Жизнь и приключенія маіора Гагагана.

Повѣсть Теккерея.

Чистую правду рѣже встрѣтишь, чѣмъ удачный вымыселъ.

ГЛАВА I.

Я считаю необходимымъ и вполнѣ приличнымъ, при первомъ появленіи моемъ предъ публикою, тотчасъ же познакомить ее, эту публику, съ моимъ титуломъ и моимъ именемъ. Моя визитная карточка, которую я имѣю обыкновеніе отдавать въ домахъ аристократовъ, моихъ друзей, заключаетъ въ себѣ слѣдующія строки:

«Маіоръ Голіаѳъ, О’Грэди Гагаганъ, командиръ батальона ахмеднуггарской иррегулярной кавалеріи».

Когда свѣтъ посмотритъ на эту простую визитную карточку, то конечно избѣжитъ тѣхъ непростительныхъ ошибокъ въ отношеніи моей личности, которыя въ послѣднее время такъ часто случались. Промахи касательно моего скромнаго титула и проистекавшія отъ того недоразумѣнія были неисчислимы. Когда я напримѣръ издалъ книжку моихъ стихотвореній, одинъ изъ журналовъ «Morning Post», замѣтилъ, что «задушевная лирика миссъ Гагаганъ должна быть причислена къ привлекательнѣйшимъ цвѣткамъ наступившей весны». «Quarterly Review» въ статьѣ о моемъ «Pons asinorum», in 4°, Лондонъ, 1836 года, говорило обо мнѣ: «Докторъ Гагаганъ», и т. д. Пора же было разомъ положить предѣлъ этимъ ошибкамъ, и я выбралъ ли того вышеупомянутое простое средство.

Мысль къ этому подала мнѣ очень важная особа. Когда, назадъ тому года два, я обѣдалъ въ Т*. дворцѣ въ Парижѣ, прелестная герцогиня О*., которая почти вовсе не говоритъ по англійски, но понимаетъ нашъ языкъ такъ же хорошо какъ я самъ, сказала мнѣ самою звучною нѣмецкою рѣчью:

— Любезный маіоръ, вы, какъ видно, оставили ахмеднуггарскій егерскій батальонъ.

— Почему же вы изволите это полагать? спросилъ я, чрезвычайно изумившись вопросу ня королевскаго высочества.

Тогда герцогиня начала говорить объ одной бездѣлушкѣ, объ одномъ произведеньецѣ моего пера, произведеньецѣ, которое было подписано просто: «Голіаѳъ Гагаганъ». Къ несчастію, въ ту минуту, когда ея королевское высочество сдѣлала внѣ помянутый вопросъ, за столомъ царствовало мертвенное молчаніе.

— Comment donc, сказалъ тогда его величество король Г*, посмотрѣвъ съ важностью на графа М*: — ce cher jnajor a quitté l’armée? Что же тогда будетъ съ Индіей?

Его величество король и герцогъ М*. продолжали затѣмъ разговоръ тихимъ голосомъ, а я, какъ легко можно себѣ представить, впалъ въ сильное замѣшательство; я покраснѣлъ, сталъ заикаться, бормоталъ безсвязныя слова, желая дать какія-то объясненія, но дѣло не клеилось; я не могъ во все продолженіе обѣда придти въ прежнее спокойное состояніе и когда я подавалъ какому-то англійскому принцу, моему сосѣду, порцію Poulet à l’Austerlitz, то уронилъ ему на бакенбарты и жабо семь грибовъ и три большія и жирныя бараньи котлеты.

Новый смѣхъ на мой счетъ! Я, конечно, могъ бы не переступать таинственныхъ предѣловъ частной жизни поименованныхъ особъ, присутствовавшихъ при описанномъ мною происшествіи; но я желалъ именно дать понять, что я истинный джентльменъ, что я вращаюсь въ весьма порядочномъ обществѣ. Verbum sat. Но, говоря серьёзно, я долженъ всегда вполнѣ прописывать мое ими Голіаѳъ, чтобы меня не смѣшивали съ братомъ моимъ Грегоромъ, который былъ также маіоромъ королевской службы и котораго я убилъ за дуэли, какъ публика, можетъ, быть уже и знаетъ о томъ. Бѣдный Грегоръ! Пустой споръ былъ причиною нашего поединка, который ни за что не случался бы, не будь этого сходства именъ. Дѣло вотъ въ чемъ.

Я имѣлъ счастіе оказать маленькую услугу набобу лукновскому, въ извѣстной исторіи Хобрасджи Мукджи, и его высочество прислалъ къ намъ на квартиру золотой футляръ для зубочистки, адресовавъ его за имя капитана Г. Гагагана. Я, разумѣется, подумалъ, что этотъ футляръ предназначенъ мнѣ; братъ мой съ жаромъ присваивалъ его себѣ; мы дрались и послѣдствіемъ этого было то, что минуты черезъ двѣ онъ получилъ рану въ правый бокъ, въ ребро № 6 — рану, заставившую его испустить духъ. Онъ былъ самый плохой рубака, я самый искусный и отчаянный въ цѣломъ свѣтѣ. Но что всего забавнѣе въ этомъ дѣлѣ — это то, что футляръ для зубочистки дѣйствительно принадлежалъ ему: онъ оставилъ его на столѣ, бывши у набоба. Я не могу хорошенько себѣ представить, какую ужасную глупость онъ сдѣлалъ, начавъ дуэль изъ-за такой дряни; онъ гораздо лучше бы поступилъ, если бы тотчасъ же отдалъ мнѣ футляръ, увидавъ, что я твердо рѣшился уже его присвоить себѣ.

Изъ этого небольшаго образчика моихъ приключеній читатель можетъ легко понять, что жизнь моя была чрезвычайно богата забавными происшествіями, и я вообще могу сказать съ убѣжденіемъ, что въ ней было болѣе замѣчательнаго, нежели въ жизни кого бы то ни было изъ нашей арміи. Я былъ въ большемъ числѣ сраженіи, завоевалъ снова болѣе занятыхъ пунктовъ, имѣлъ болѣе успѣховъ въ сношеніяхъ съ прекраснымъ поломъ, болѣе читалъ, и отличался болѣе красивою наружностью, нежели кто либо изъ офицеровъ, состоящихъ въ службѣ его величества.

Когда я въ 1802 году пріѣхалъ въ Индію, я былъ бѣлобрысымъ корнетомъ семнадцати лѣтъ отъ роду, съ огненно рыжими волосами, ростомъ въ шесть футовъ и семь дюймовъ; я искусился уже во всѣхъ родахъ атлетическихъ упражненій, задолжалъ уже по горло моему портному и всякому, кто только имѣлъ глупость мнѣ вѣрить; я говорилъ прекраснѣйшимъ ирландскимъ діалектомъ и получалъ сто-двадцать фунтовъ въ годъ жалованья.

Нечего кажется говорить, что при подобныхъ преимуществахъ я сдѣлалъ то же самое, что дѣлали до меня всѣ порядочные люди: я влюбился и выразилъ избранницѣ моего сердце желаніе жениться на ней при первомъ удобномъ случаѣ.

Какже мнѣ было преодолѣть всѣ препятствія? Я конечно любилъ Юлію Джоулеръ, любилъ ее съ безумною страстью, но отецъ ея прочилъ ее по крайней мѣрѣ за члена индѣйскаго совѣта, а не за какого нибудь голоднаго и оборваннаго ирландскаго оберъ-офицерика. Впрочемъ, судьба послала мнѣ совершить путешествіе въ Индію, на остъ-индскомъ пароходѣ Самуэль Снобъ, подъ начальствомъ капитана Дёффи, совершить въ сообществѣ этого прелестнаго созданія, и тутъ-то я имѣлъ счастіе или несчастіе, какъ хотите, мгновенно плѣниться этою дѣвушкою. Мы еще несовсѣмъ выѣхали изъ канала, какъ я уже обожалъ ее, завидовалъ палубѣ, на которой она стояла своими маленькими ножками, и по тысячѣ разъ цаловалъ дрянной складной стулъ, на которомъ она обыкновенно сидѣла. То же безумство овладѣло всѣми находившимися на кораблѣ. Два лейтенанта подрались за нее, лишь только успѣли высадиться на Мысъ Доброй Надежды; лекарь, мозглый шотландецъ-піэтистъ, вслѣдствіе обманутой надежды на взаимность, предался пьянству въ такой ужасной степени, что ему грозила опасность самосгаранія; что же касается стараго полковника Лиливайта, который привезъ свою жену и семь дочерей въ Бенгалію, то онъ клялся, что разведется съ мистриссъ Лиливайтъ, и дѣлалъ попытки къ самоубійству. Самъ капитанъ повторялъ мнѣ безпрестанно, со слезами на глазахъ, что онъ свою, нѣкогда дорогую для него мистриссъ Дёффи теперь ненавидитъ, хотя и имѣлъ отъ нея девятнадцать человѣкъ дѣтей.

Мы обыкновенно называли Юлію Джоулеръ волшебницей: красота ея и голосъ имѣли въ себѣ что-то обворожительное. Я всякій разъ бывалъ очарованъ, когда смотрѣлъ на нее и впадалъ въ самое неистовое сумасшествіе, когда взоръ ея останавливался на мнѣ. О, какъ блестящи, какъ черны были ея глаза! какъ густы и сумрачны ея локоны! А губки! а ея прелестное бѣлое кисейное платье! А ея крошечныя гласированныя перчаточки! Гагаганъ теперь уже дряхлъ и страдаетъ подагрою, но онъ все еще видитъ васъ передъ собою, о, глаза, локоны, платье и перчатки!

Какъ теперь помню, когда мы были близь острова Вознесенія, въ одинъ прекрасный день, за столомъ, она взглянула на меня какимъ-то особеннымъ образомъ въ ту самую минуту, когда я дулъ на чрезвычайно горячій кусокъ черепаховаго жира. Меня точно ударило по лбу, я схватилъ весь кусокъ, въ которомъ было около полуфунта, и стремительно засовалъ его въ ротъ. Но, вообразите, я не дѣлалъ даже попытокъ проглотить или прожевать этотъ кусокъ, а оставилъ его въ продолженіе нѣсколькихъ минутъ во рту, предоставляя ему полную возможность жечь и жечь меня до безконечности. За то спустя семь недѣль послѣ этого происшествія, у меня еще не было вовсе кожи на нёбѣ, и все остальное время путешествія я только и питался, что рисовой водою.

Анекдотъ этотъ, можетъ быть, покажется тривіальнымъ, но онъ объясняетъ, какое впечатлѣніе производила на меня Юлія Джоулеръ.

Сочинители морскихъ романовъ до такой степени исчерпали уже всѣ бури, кораблекрушенія, возмущенія экипажа, битвы, морскую болѣзнь, что я считаю совершенно ненужнымъ разсказывать о подобныхъ случайностяхъ, хотя и испыталъ ихъ въ самыхъ разнообразныхъ формахъ. Довольно замѣтить, что въ продолженіе нашего пяти-мѣсячнаго путешествія моя безумная страсть къ Юліи усиливалась съ каждымъ днемъ; въ такой же пропорціи возрастала любовь капитана, корабельнаго лекаря, полковника Лиливайта, лейтенанта, однимъ словомъ большей части пассажировъ и даже значительнаго числа матросовъ. Что касается до меня, я поклялся, что, несмотря на свой прапорщичій чинъ, я женюсь на ней, возвеличу ее славою моего оружія: что лишь только я сдѣлаю выгодное впечатлѣніе на моего ближайшаго начальника, въ чемъ я не сомнѣвался, то тотчасъ объясню ему состояніе моего сердца и буду требовать руки его дочери.

Такими горячими изліяніями чувствъ началось и окончилось наше путешествіе.

Мы прибыли къ мѣсту назначенія въ знойный декабрскій день 1802 года, и тутъ Юлія разсталась со мною. Въ паланкинѣ, окруженная по крайней мѣрѣ сорока гукабадарами, она отправилась въ объятія своего папа, между тѣмъ какъ бѣдный корнетъ, въ сопровожденіи двухъ Дэнди и одного Скота — вотъ какія странныя нмена даютъ себѣ туземцы! — скромно пустился въ путь съ тѣмъ, чтобы прибыть въ главную полковую квартиру.

Бенгальскій кавалерійскій полкъ, бывшій тогда подъ командою подполковника Юлія Джоулера, кавалера ордена подвязки, въ цѣлой Азіи и Европѣ пользовался почетнымъ титуловъ «Непобѣдимаго Бундельгундскаго полка», такъ гремѣлъ отъ славою своей храбрости, такъ необычайны были подвиги, совершенные имъ въ этой великолѣпной части Индіи.

Вторымъ послѣ нашего полковаго командира былъ маіоръ сэръ Джорджъ Гётчъ, за нимъ, маіоръ Томъ Трёштъ, такой лихой малый, какихъ еще, кажется, не встрѣчалось во всю войну съ мараттами. Мы были тогда, можно сказать, наканунѣ водяной войны, которая такъ быстро распространилась по всей Индіи, выставила на показъ храбрость Веллеслея и непоколебимое мужество нѣкоего Гагагана, которая прославлена была нашими побѣдами при Ахмеднуггарѣ, гдѣ я при штурмѣ Феттаха первый вспрыгнулъ на баррикаду, — при Аргаумѣ, гдѣ я собственною рукою изрубилъ двадцать-трехъ стрѣлковъ, разсѣкъ пополамъ дромадера, и страшнымъ днемъ битвы Ассайской, гдѣ Веллеслей безъ меня былъ бы убитъ, гдѣ я одинъ велъ девятнадцать кавалерійскихъ атакъ, взявъ при помощи только четверыхъ людей изъ команды, семнадцать полевыхъ орудій и перестрѣлялъ жидконогихъ французскихъ артилеристовъ.

Въ этотъ достопамятный день мы пробили пулями животы у одиннадцати слоновъ и я отбилъ выстрѣломъ кольцо, бывшее въ носу у Цинтіи. Веллеслей теперь герцогъ и фельдмаршалъ, я же простой лишь маіоръ иррегулярныхъ войскъ — такъ непостоянно военное счастье!

Но мои чувства отвлекаютъ меня отъ моего разсказа, который я бы долженъ былъ продолжать съ большею послѣдовательностью.

Когда я, какъ выше сказано, вступилъ въ наши казармы въ Думдумѣ, то впервые надѣлъ великолѣпный мундиръ Непобѣдимыхъ, свѣтлоголубой колетъ съ серебрянымъ шитьемъ и чуть не съ тремя тысячами пуговокъ, напоминавшихъ форму сахарныхъ головъ, узкіе коричневые, какъ ревень, чикчиры, и красные сафьянные сапоги, съ серебряными шпорами и пястями — костюмъ, который чрезвычайно выставлялъ на видъ статное тѣлосложеніе офицеровъ нашего корпуса. Мы носили тогда пудру и очень умѣренную семидюймовую косу, мѣдную обрамленную въ леопардову кожу каску, съ медвѣжьимъ хвостомъ и конскою гривой, что все придавало головѣ воинственный, рыцарскій видъ, который легче себѣ вообразить, нежели описывать.

Въ этомъ великолѣпномъ одѣяніи я въ первый разъ явился къ полковнику Джоулеру. Онъ былъ одѣтъ точно такимъ же образомъ; но какъ ростъ его не превышалъ пяти футовъ, а вѣсилъ онъ пудъ пятнадцать, то этотъ костюмъ не такъ шелъ къ нему, какъ къ болѣе стройнымъ и высокимъ мужчинамъ. Въ присутствіи своихъ долговязыхъ маіоровъ Трёппа и Гётча, онъ казался кегельнымъ шаромъ между двумя длинными кеглями. Толстенькій и коротенькій полковникъ принялъ меня съ сердечнымъ радушіемъ, и я скоро сдѣлался общимъ любимцемъ его и прочихъ офицеровъ корпуса.

Джоулеръ былъ самый гостепріимный человѣкъ, какого только можно себѣ представить, и какъ это не противорѣчило ни моей любви, ни моему аппетиту, то я постоянно пользовался его обѣдами и наслаждался сообществомъ Юліи.

Теперь я понимаю, чего не могъ и не хотѣлъ замѣтить тогда, что эта миссъ Джоулеръ, на которую я истратилъ первые и самые горячіе порывы любви, которую я окружилъ въ своемъ воображеніи всевозможными совершенствами я непорочностью, была ничто иное, какъ безстыдная кокетка, которая играла моими чувствами, потому что вовремя однообразнаго морскаго путешествія не находила для себя другой забавы и мѣняла меня на другихъ и другихъ опять на меня по прихоти, по капризу или руководствуясь корыстными цѣлями.

Она не пробыла и трехъ недѣль въ главной квартирѣ, какъ уже весь полкъ былъ по уши влюбленъ въ нее. Каждый изъ ея поклонниковъ могъ похвалиться тою или другою милостью, тѣмъ или другимъ доказательствомъ вниманія съ ея стороны и основывалъ на этомъ свои личныя надежды.

Теперь повторялись тѣ же самыя сцены, какія происходили и на Самуэлѣ Снобѣ, только интересъ ихъ возвышался значительнымъ количествомъ дуэлей.

Слѣдующій перечень дастъ читателю понятіе о нѣкоторыхъ изъ этихъ дуэлей:

1) Корнетъ Гагаганъ. Гиксъ, прапорщикъ команды саперовъ и минеровъ. Выстрѣлъ попалъ Гиксу въ щеку, и отъ множества черныхъ курчавыхъ волосъ, которыя пуля оторвала отъ его бакенбартъ и вогнала ему въ горло, онъ чуть не задохнулся.

2) Капитанъ Макджилликудди. Корнетъ Гагаганъ; меня проткнули насквозь, по шпага прошла мнѣ между реберъ и причинила весьма малый вредъ.

3) Капитанъ Макджилликудди. Мистеръ Муллигатоуной, чиновникъ бенгальской гражданской службы, помощникъ засѣдателя, вице-субъ-контролеръ Ранголлійской вѣтви Богли-Воллахскихъ плантацій индиго.

Макджилликудди слѣдовало бы драться на шпагахъ, и тогда онъ выпутался бы, можетъ быть, изъ этой вторичной дуэли также счастливо, какъ изъ первой; теперь же статскій чиновникъ впустилъ ему въ тѣло пулю и кусокъ его золотыхъ часовъ съ репетиціей. Этотъ выстрѣлъ имѣлъ послѣдствіемъ замѣчательную особенность, о которой я послалъ статью въ газету естествоиспытателей. Хирургъ вынулъ уже пулю и отправился было отъ больного въ полной увѣренности, что все привелъ въ порядокъ, когда золотые часы въ тѣлѣ несчастнаго Макджилликудди пробили тринадцать. Я всегда былъ того мнѣнія, что часы эти болѣе или менѣе испорчены выстрѣломъ, потому что, бывъ сдѣланы въ мастерской Баррауда, они до тѣхъ поръ шли очень вѣрно; самое же происшествіе случилось въ семь часовъ.

Я могъ бы до безконечности распространяться въ разсказахъ о войнахъ, которыхъ причиною была эта Елена, но упомянутые мною три образца, по мнѣнію моему, должны удовлетворить благоразумнаго читателя. У меня вовсе нѣтъ особеннаго пристрастія къ кровавымъ сценамъ, клянусь небомъ; а между тѣмъ, въ продолженіе нѣсколькихъ недѣль, за одну эту женщину я долженъ былъ драться на девяти дуэляхъ и знаю, что кромѣ того было еще изъ-за нея четыре дуэли.

Я забылъ вовсе упомянуть, что жена Джоу пора принадлежала къ смѣшаной породѣ; родилась и воспитана была въ Индіи; полковникъ познакомился съ нею въ домѣ ея матери, туземки, и женился на ней. Объ этой послѣдней дамѣ ходили очень странные слухи. Говорили, что она была дочерью одного индѣйскаго раджи и увезена была какимъ-то бѣднымъ и неважнымъ англійскимъ офицеромъ во времена лорда Клейва. Молодой человѣкъ былъ скоро убитъ и оставилъ свое дитя у матери. Черномазый князекъ простилъ свою дочь и завѣщалъ ей послѣ себя сундучокъ, полный денегъ. Вѣроятно Джоулеръ женился на мистриссъ Джоулеръ болѣе по этому уваженію, потому что это было существо, которое не носило христіанскаго имени и не отличалось ни однимъ изъ качествъ христіанки. Мистриссъ Джоулеръ была отвратительное, одутловатое, желтокожее созданіе, съ бородою, черными усами и красными глазами. Она была жирна, кривобока, безобразна, скупа, ненавидѣла весь свѣтъ и была предметомъ всеобщей ненависти, болѣе же всего поддерживала это чувство въ своемъ веселомъ и разбитномъ супругѣ. Въ продолженіе года она не проводила съ нимъ и мѣсяца, но большую часть времени оставалась у своихъ туземныхъ родственниковъ. Я удивляюсь всего болѣе тому, что она могла произвести на свѣтъ такое очаровательное созданіе, какимъ была ея дочь. Когда Юлія пріѣхала, женщина эта, конечно, была у полковника и съ самаго начала старалась съ особенною заботливостію развивать всѣ дурныя свойства, которыми отличался характеръ ея дочери. Если Юлія и прежде была кокеткою, то теперь она обманывала и дурачила сплошь всѣхъ мужчинъ, завлекала въ свои сѣти цѣлые отряды и батальоны, возбуждала въ женахъ ревность, мужей дѣлала несчастными, служила постоянною причиной для дуэлей, о которыхъ я уже говорилъ; но въ то же время очарованіе, производимое этою волшебницею, было такъ сильно, что я все еще считалъ ее за ангела. Я ухаживалъ за отвратительной маменькой, чтобы быть ближе къ дочкѣ, и былъ неутомимымъ слушателемъ безконечныхъ, скучныхъ исторій Джоулера, потому что во время разсказовъ я только тѣмъ и занимался, что наблюдалъ граціозныя движенія миссъ Юліи.

Но бранная труба скоро прозвучала въ нашихъ ушахъ, и Гагаганъ долженъ былъ выступить на поле битвы. Бундельгундскіе непобѣдимые получили повелѣніе выступить въ походъ, и Джоулеръ, какъ новый Гекторъ, возложилъ на себя воинскіе доспѣхи и приготовился къ разлукѣ съ своею Андромахою. Теперь онъ пришелъ въ недоумѣніе насчетъ того, что ему дѣлать съ своею дочерью, съ своею Юліей. Онъ зналъ странный образъ жизни и странныя привычки своей жены и вовсе не имѣлъ особеннаго желанія ввѣрить дочь ея попеченію, однако, напрасно искалъ онъ для нея надежнаго пріюта у наиболѣе почтенныхъ дамъ полка. Леди Гётчъ предложила свои услуги принять дѣвицу въ свой домъ, во за то рѣшительно не желала имѣть никакого дѣла съ мистриссъ Джоулеръ. Жена лекаря, мистриссъ Соубонъ, не хотѣла и слышать ни о маменькѣ, ни о дочкѣ; такимъ образомъ не оставалось ничего дѣлать, какъ предоставить Юліи и матери ея завестись собственнымъ домомъ, и Джоулеръ былъ въ полной увѣренности, что жена его натолкаетъ въ этотъ домъ ненавистныхъ для него чернокожихъ родственниковъ.

Однако, я не могъ спокойно выступить въ поле прежде, чѣмъ узналъ отъ Юліи судьбу свою. Я двадцать разъ, можетъ быть, выжидалъ случая увидѣться съ нею наединѣ, шатался вокругъ бунгало полковника, какъ какой нибудь доносчикъ вокругъ трактира, наблюдалъ за каждымъ шагомъ каждаго изъ членовъ семейства и нетерпѣливо старался улучить минуту, когда миссъ Джоулеръ, не подвергаясь одуряющему вліянію своей маменьки или папеньки, преклонитъ, можетъ быть, ухо моему краснорѣчію и смягчится отъ моихъ горячихъ признаній въ любви.

Впрочемъ, это было не такъ-то легко.

Старый Джоулеръ вдругъ получилъ такую привязанность къ домашнему очагу, что рѣшительно невозможно было встрѣтить его внѣ его жилища; его же почтенная темнокожая супруга — думаю, что цвѣтъ ея тѣла подалъ первый мысль выбрать темнокоричневое сукно для панталонъ нашего полка — шатавшаяся прежде взадъ и впередъ безъ цѣли и пользы и совавшаяся своимъ широкимъ носомъ въ хозяйственныя дѣла всего лагеря, неизмѣнно оставалась дома при своемъ храбромъ сожителѣ. Единственный выборъ, который мнѣ оставалось сдѣлать, было идти прямо противъ престарѣлой четы, въ ея собственной берлогѣ, и начисто требовать у нея руки ея молодой питомицы.

Я посѣтилъ ихъ разъ за завтракомъ.

Старый Джоулеръ былъ всегда радъ видѣть меня у себя за столомъ. Онъ любилъ смотрѣть, говорилъ онъ, какъ я пью бѣлый годгеонскій эль: въ продолженіе перваго года, проведеннаго мною въ Бенгаліи, я выпилъ этого эля двѣсти-тридцать-четыре дюжины бутылокъ; я тоже не могъ видѣть, безъ нѣкотораго восторга, какъ старая мистриссъ Джоулеръ путь не погружалась лицомъ въ блюдо съ темнобурымъ ѣдкимъ соусомъ, она, какъ я уже имѣлъ честь упомянуть, была сама именно цвѣта этого соуса и пожирала все, попадавшее ей подъ руку и въ промежутокъ между челюстями, съ такимъ аппетитомъ, которому подобнаго я никогда уже не видалъ впослѣдствіи, исключая развѣ аппетита моего бѣднаго друга Дэнди въ отношенія къ устрицамъ. Первыя три тарелки она уничтожила при помощи ложки и вилки, какъ добропорядочная женщина; когда же она, старая вѣдьма, согрѣлась отъ дѣятельной работы пищепріемными мускулами, то бросала всѣ серебряныя столовыя орудія въ сторону, пододвигала блюда къ себѣ вплоть, принималась дѣйствовать руками, набивала рисъ себѣ въ ротъ горстями и просовывала туда разомъ такое количество съѣстныхъ припасовъ, которое могло бы продовольствовать цѣлый отрядъ сипаевъ.

Но для чего же я, впрочемъ, такъ уклоняюсь отъ главнаго пункта моей исторіи?

Юлія Джоулеръ и мистриссъ Джоулеръ сидѣли за завтракомъ. Прелестная дѣвица готова была пропустить стаканчикъ пива въ ту минуту, какъ я вошелъ.

— Какъ поживаете, мистеръ Гэгинъ? спросила старуха съ отвратительною улыбкою. — Покушайте-ка хоть немножко кёрри-бота!

И она толкнула ко мнѣ блюдо, снявъ съ него предварительно огромную порцію мяса, облитаго липкимъ соусомъ.

— Ну, что, Гаги, мой милый, какъ живете-можете? сказалъ толстый полковникъ. — Жаръ небось пронялъ васъ насквозь? хотите подкрѣпиться? выпейте-ка малую толику годгсона — это тоже пройметъ васъ порядкомъ!

И при этой не совсѣмъ умѣстной шуткѣ, которая намекала за тотъ фактъ, что въ жаркихъ странахъ эль какъ будто проникаетъ изъ желудка во всѣ поры кожи и испаряется чрезъ нихъ, старый Джоулеръ засмѣялся, а съ нимъ вмѣстѣ засмѣялась цѣлая толпа смуглыхъ Гобдаровъ, Китинггаровъ, Сицемовъ, Конгомеровъ и Боббичіоновъ, пока меня между тѣмъ подчивали съ чрезвычайнымъ радушіемъ и неотвязчивымъ хлѣбосольствомъ.

Я выпилъ шесть стаканчиковъ, томительно помолчалъ съ минуту и потомъ проговорилъ:

— Bobbacky, consomah, ballybaloo hoga.

Черномазые негодяи послушались моего приказанія и удалились

— Полковникъ и мистриссъ Джоулеръ, сказалъ я торжественно: — мы теперь одни, и вы, миссъ Джоулеръ, также одна, то есть… я разумѣю… я разумѣю благопріятную минуту, хочу воспользоваться случаемъ, чтобы… еще стаканчикъ элю, если вы будете столь добры… чтобы объясниться разомъ, начисто, прежде чѣмъ я отправлюсь въ преисполненный опасностями походъ (Юлія блѣднѣетъ), прежде чѣмъ я, какъ уже сказано, отправлюсь на войну, которая можетъ разрушить въ прахъ и мои высокомѣрныя надежды и меня самого.... чтобы выразить моя намѣренія, пока я еще въ живыхъ, и открыться предъ лицомъ неба, земли и полковника Джоулера, что я люблю васъ, Юлія.

Полковникъ отъ изумленія уронилъ свою вилку, которая въ продолженіе нѣсколькихъ минутъ дрожала, воткнувшись ко мнѣ въ икру, но я продолжалъ, несмотря на эту не совсѣмъ пріятную помѣху.

— Да, клянусь этимъ безоблачнымъ небомъ, что я люблю васъ, Юлія! Я уважаю своего начальника; я почитаю вашу достойную, очаровательную маменьку. Скажите мнѣ, прежде чѣмъ я разстанусь съ вами, могу ли я надѣяться на взаимность съ вашей стороны моимъ чувствамъ. Скажите только, что вы меня любите, и я въ предстоящую войну совершу такіе подвиги которые заставятъ васъ гордиться именемъ вашего Гагагана.

Старая вѣдьма выпучила на меня глаза, пока я произносилъ эти трогательныя слова, огромными глотками вдыхала въ себя воздухъ и стучала зубами, какъ разъяренный павіанъ. Юлія то краснѣла, то блѣднѣла; полковникъ наклонился, выдернулъ изъ моей икры вилку, обмылъ ее и потомъ взялся за связку писемъ, которая лежала въ это время возлѣ него.

— Корнетъ, произнесъ онъ задыхающимся отъ волненія голосомъ: — несчастный, оборванный ирландскій офицеришка смѣетъ имѣть виды на руку Юліи Джоуларъ! Гаг… Гагаганъ, да что вы, въ самомъ дѣлѣ, съ ума, что ли, сошли или смѣетесь надъ нами? Взгляните на эти письма, молодой человѣкъ; эти письма, говорю я вамъ, сто двадцать-четыре посланія со всѣхъ концовъ Индіи, одно изъ нихъ отъ генералъ-губернатора и шесть отъ его брата, я не считаю уже полковника Веллеслея; это сто-двадцать-четыре домогательства руки миссъ Джоулеръ. Корнетъ Гагаганъ, продолжалъ онъ: — я имѣю о васъ очень хорошее мнѣніе; вы самый храбрый, самый скромный и, можетъ быть, самый красивый мужчина въ нашемъ корпусѣ, но вѣдь у васъ въ карманѣ нѣтъ ни рупіи. Вы требуете моей Юліи, а между тѣмъ не можете добыть даже какой нибудь анны!

Тутъ старый полковникъ засмѣялся, какъ будто онъ въ самомъ дѣлѣ сказалъ какую нибудь замѣчательную остроту.

— Нѣтъ, нѣтъ, продолжалъ онъ уже болѣе спокойнымъ голосомъ: — Гаги, дружокъ мой, это безразсудно! Любезная Юлія, удались, душенька, съ твоею мама; этотъ шаловливый молодой господинъ останется со мною, и мы выкуримъ съ нимъ по трубочкѣ.

Я исполнилъ его желаніе; но этотъ табакъ показался мнѣ гадчайшимъ тютюномъ, какимъ когда либо случалось мнѣ затягиваться.

Я вовсе не намѣренъ распространяться здѣсь въ разсказахъ о постепенномъ ходѣ моей военной службы; подробности объ этомъ предметѣ будутъ изложены съ надлежащею полнотою въ моей большой, въ сорока томахъ, національной-авто-біографія, которую я готовлю теперь къ печати. Я участвовалъ съ моимъ полкомъ во всѣхъ блестящихъ предпріятіяхъ. Веллоелей взялъ тогда Доукъ; я проѣхалъ весь край въ направленіи къ сѣверовостоку и удостоился чести при Ласварили, Фуррукабадѣ, Футтигурѣ и Буртпорѣ драться рядомъ съ лордомъ Лакомъ. Я вовсе не желаю, впрочемъ, хвастаться моями военными подвигами — солдатъ знаетъ ихъ какъ свои пять пальцевъ, а государь съумѣетъ ихъ оцѣнить. Если бы кто нибудь спросилъ у нашихъ, кто самый храбрый воинъ въ индѣйской армія, то нѣтъ ни одного служащаго въ ней офицера, который тотчасъ же ко закричалъ бы:

— Гагаганъ, Гагаганъ!

Я пришелъ въ совершенное отчаяніе, и лишившись Юлія, не заботился о сохраненіи жизни.

Такъ какъ безчувственное, окаменѣвшее лицо Юліи безпрестанно представлялось моимъ глазамъ, и строгій отказъ со стороны отца ея все еще звучалъ въ ушахъ моихъ, то къ окончанію похода я не замышлялъ уже никакихъ притязаній, не думалъ снова домогаться сообщества избранницы моего сердца или возобновлять мои домогательства. Мы были цѣлые восемнадцать мѣсяцевъ въ дѣйствительной полевой службѣ, маршировали взадъ и впередъ, вкривь и вкось по разнымъ направленіямъ, дрались изо дня въ день на пропалую; свѣтъ не замѣчалъ во мнѣ никакой перемѣны, онъ смотрѣлъ только на мою привлекательную, одушевленную физіономію, а не могъ заглянуть во внутренность моего спаленнаго и увядшаго сердца. Моя и безъ того уже отчаянная храбрость превратилась теперь въ кровожадность: я взыскивалъ съ вахтмистровъ и фуражировъ за малѣйшее упущеніе или ошибку; я не щадилъ въ битвѣ ни одного человѣка, и въ продолженіе этой кампаніи снесъ съ плечъ до трехсотъ-девяти головъ.

Бѣдному старику Джоулеру выпала на долю столь же незавидная судьба. Мѣсяцевъ черезъ шесть послѣ того, какъ мы оставили Думдумъ, онъ получилъ изъ Бенареса цѣлый пукъ писемъ: жена его съ дочерью уѣхала передъ тѣмъ въ Бенаресъ, и эти письма, какъ видно, тяжело легли ему на душу, и онъ страшно преслѣдовалъ чернокожихъ. Наши люди, при постоянныхъ жарахъ и усиленныхъ военныхъ переходахъ, обращались съ плѣнными не совсѣмъ-то вѣжливо между прочимъ въ тѣхъ видахъ, чтобы выманить у нихъ денежку.

Имъ вырывали ногти, варили и жарили ихъ въ котлахъ на водѣ и маслѣ, сѣкли ихъ, посыпали ихъ раны каэнскимъ перцемъ, и т. д. Итакъ, когда Джоулеръ слышалъ объ этихъ мѣропріятіяхъ, которыя прежде бывало приводили его въ бѣшенство — онъ былъ такой гуманный и сострадательный человѣкъ! — теперь онъ только злобно ухмылялся и повторялъ:

— Чортъ побери этихъ чумазыхъ негодяевъ! По дѣломъ имъ, по дѣломъ имъ!

Однажды, въ сопровожденіи нѣсколькихъ человѣкъ драгуновъ, я отправился на фуражировку и опередилъ вашъ отрядъ мили на двѣ. Когда мы очень спокойно возвращались назадъ, въ нашъ лагерь, на насъ внезапно напала толпа мараттовъ изъ ближайшей пальмовой роща, гдѣ эта сволочь до тѣхъ поръ сидѣла въ засадѣ. Въ одно мгновеніе сѣдла троихъ изъ моихъ всадниковъ опростались, и я съ семью остальными драгунами выступилъ противъ тридцати этихъ черныхъ бродягъ. Еще ни разу въ жизни не случалось мнѣ встрѣчать такой прекрасной физіономіи, какая была у начальника этой шайки; онъ сидѣлъ на гордомъ арабскомъ жеребцѣ, былъ почти одного роста со мною, носилъ стальной шишакъ и панцырь и держалъ въ рукѣ превосходный французскій карабинъ, который оказалъ уже вождѣленное дѣйствіе на двухъ изъ моихъ людей. Я тотчасъ же увидалъ, что единственное средство къ нашему спасенію состояло въ смерти этого человѣка, потому а немедленно закричалъ ему громовымъ голосомъ, разумѣется, по индостански:

— Держись, собака, если ты осмѣлишься драться съ порядочнымъ человѣкомъ!

Вмѣсто отвѣта, копье его просвистало въ воздухѣ надъ моею головою и прокололо насквозь бѣднаго Фоггарти, одного изъ моихъ полковыхъ солдатъ, который стоялъ за мною. Скрежеща зубами и изрыгая самыя ужасныя проклятія, я выхватилъ ятаганъ, который еще ни разу не измѣнялъ мнѣ, и бросился на индѣйца.

Онъ ѣхалъ ко мнѣ полнымъ галопомъ, при чемъ мечъ его описывалъ въ воздухѣ тысячи мерцающихъ круговъ, — и испускалъ оглушительный бранный кликъ.

Битва не продолжалась и минуты. Первымъ ударомъ я отрубилъ ему кисть правой руки, какъ разъ по составу; порой ударъ я направилъ ему прямо въ голову. Я сказалъ уже, что на немъ надѣты были стальной шишакъ съ золоченымъ, въ шесть дюймовъ длиною, желѣзнымъ копьемъ на верху, и кольчатый панцырь. Я поднялся на стременахъ и возопилъ: «Св. Георгій!» Сабля моя угодила прямо въ середину этого острія, разрубила его, прошла съ визгомъ черезъ шишакъ и панцырь и остановилась, только встрѣтившись съ рубиномъ, который Дикень носилъ на спинѣ въ видѣ застежки. Голова его была разсѣчена между двумя бровями, двумя ноздрями и даже какъ разъ между двумя большими передними зубами, стало равнехонько пополамъ. На каждое плечо упало по половинѣ, а онъ все продолжалъ галопировать, пока наконецъ лошадь его не была поймана моими людьми, которые немало забавлялись моимъ подвигомъ.

Прочіе негодяи, какъ я и ожидалъ, немедленно убѣжали, лишь только поняли, какая участь постигла ихъ предводителя. Я взялъ его панцирь, въ видѣ рѣдкости, съ собою домой, и мы привели кромѣ того къ старому Джоулеру одного плѣннаго.

Когда мы спросили этого плѣнника объ имени ихъ начальника, онъ отвѣчалъ:

— Гоудеръ Белль.

— Гоудеръ Белль! вскричалъ полковникъ Джоулеръ. — О судьба, это твоя карающая десница!

Онъ безъ памяти бросился къ себѣ въ палатку и сдалъ на цѣлый день команду. Гётчъ принялъ начальство надъ полкомъ, и я не видалъ своего настоящаго командира довольно долгое время.

Такъ какъ во все продолженіе войны я оказалъ немало отличій, то генералъ Лэкъ послалъ меня съ депешами въ Калькутту, гдѣ лордъ Веллеслей принялъ меня съ отмѣнными почестями. Представьте же себѣ мое удивленіе, когда на одномъ балѣ въ губернаторскомъ дворцѣ я увидалъ моего стараго пріятеля Джоулера; представьте себѣ мой неизъяснимый, совершенно смутившій меня восторгъ, когда возлѣ Джоулера я усмотрѣлъ Юлію.

Джоулеръ, кажется, покраснѣлъ не менѣе моего, когда увидалъ меня. Мнѣ тотчасъ пришли на мысль мои прежнія отношенія къ его дочери.

— Гаги, дружокъ мой, сказалъ онъ, пожимая мнѣ руку: — очень радъ васъ видѣть, вотъ и старая знакомая — Юлія; приходите-ка вмѣстѣ позавтракать, выпить годгсонсьскаго, молодчикъ, Гаги!

Юлія не произнесла ни слова, но поблѣднѣла какъ полотно и смотрѣла на меня пристально своими испуганными глазами. Я едва не лишился чувствъ и кое-какъ произнесъ нѣсколько безсвязныхъ словъ. Юлія схватила меня за руку, еще разъ посмотрѣла на меня очень пристально и сказала:

— Пойдемъ!

Нужно ли говорить послѣ этого, что я отправился за нею?

Я не буду уже распространяться о бѣломъ элѣ и ѣдкомъ соусѣ, приправленномъ перцомъ; я скажу только, по мѣрѣ того, какъ соберусь съ мыслями, что черезъ полчаса послѣ описанной мною сцены, я былъ такъ же влюбленъ, какъ и прежде, и что чрезъ три недѣли я считался избраннымъ и признаннымъ поклонникомъ Юліи! Я уже не задавалъ себѣ вопросовъ о томъ, что сталось со ста-двадцатью-четырьмя предложеніями жениховъ Юліи, ни о томъ, почему я, бывъ нѣкогда отвергнутъ, удостоился теперь благосклоннаго пріема. Я чувствовалъ только, что я люблю ее, и былъ счастливъ.

Въ одну ночь, достопамятную для меня ночь, я не могъ заснуть и бродилъ съ простительнымъ для влюбленнаго безпокойствомъ по городу, загроможденному дворцами, пока не дошелъ я наконецъ до дома, въ которомъ обитала моя Юлія. Я заглянулъ на дворъ — все тихо, взглянулъ на окна дома — вездѣ темно, только виднѣется свѣтъ въ одной комнатѣ, да, въ одной комнатѣ и именно въ комнатѣ Юліи. Сердце мое забилось нетерпѣливо, я хотѣлъ, я долженъ былъ идти впередъ, хотя бы только для того, чтобы посмотрѣть на нее съ минуту и благословить ее во время сна. Я увлекся, сталъ смотрѣть внутрь комнаты, и, о небо! я увидалъ, что тамъ горитъ лампа, я увидалъ мистриссъ Джоулеръ въ ночномъ капотѣ съ весьма темнокожимъ питомцемъ на рукахъ, увидалъ Юлію, которая очень нѣжно смотрѣла на кормилицу-туземку, которая кормила грудью другое дитятко.

— О, мама, сказала Юлія: — какую бы рожу сдѣлалъ намъ простофиля Гагаганъ, если бы только онъ все зналъ!

— Онъ все знаетъ! вскричалъ я, вырвавъ рѣшетку изъ окна и вспрыгнувъ внутрь комнаты.

Мистриссъ Джоулеръ съ воплемъ бросилась изъ комнаты, Юлія упала въ обморокъ, проклятые черномазые ребятишки запищали, а ихъ негодная кормилица присѣла на колѣни и мямлила мнѣ что-то на своемъ сатанинскомъ индостанскомъ нарѣчій.

Въ эту минуту явился въ комнату старый Джоулеръ со свѣчкой и съ обнаженной шпагой.

— Лжецъ! плутъ! обманщикъ! кричалъ онъ: — вставай, негодяй, и защищайся!

Но лишь только старый Джоулеръ хорошенько разсмотрѣлъ меня, какъ сдѣлалъ попытку засвистать, взглянулъ на свою бездыханную дочь и медленными шагами вышелъ изъ комнаты.

Нужно ли мнѣ продолжать эту исторію? Нѣтъ уже, кажется, необходимости объяснять тревогу Джоулера при полученіи изъ писемъ изъ Бенареса, его восклицаніе при извѣстіи о смерти индѣйскаго Князька, его желаніе поскорѣе выдать дочку замужъ. Женщина, руки которой я такъ домогался, не была уже миссъ Юліей Джоулеръ, она была мистриссъ Гоудеръ Белль!