РВ 1864 (ДО)

РОМАНЪ ТЕККЕРЕЯ. *

Этотъ романъ послѣдній трудъ знаменитаго романиста. Слѣдующія слова Диккенса, взятыя нами изъ небольшаго воспоминанія о Теккереѣ помѣщеннаго на страницахъ Cornhill Magazine, гдѣ печатается и самый романъ, лучше всего характеризуютъ это замѣчательное произведеніе, къ сожалѣнію оставшееся неоконченнымъ.

«Передо мною лежитъ, говоритъ Диккенсъ, не оконченное послѣднее его сочиненіе. Больно думать, — и писателю больнѣе чѣмъ кому-либо, — что планъ, созрѣвшій въ головѣ его, никогда не исполнится, и намѣренія его никогда не совершатся, всѣ подготовленія для долгой дѣятельности мысли останутся неосуществленными, и блестящія цѣли никогда не будутъ достигнуты.

«Грусть, съ которою я прочитывалъ сочиненіе это, была также глубока, какъ и убѣжденіе, что Теккерей обладалъ всею силой своего дарованія, когда трудился надъ послѣднимъ своимъ романомъ. Что касается до глубины чувствъ, обдуманности плана, характеровъ, приключеній и какой-то обаятельной живописности распространенной въ цѣломъ, то мнѣ кажется, что это лучшее изо-всѣхъ его произведеній. Я замѣчалъ на каждой страницѣ, что онъ самъ это чувствовалъ, сильно привязался къ своему труду и усердно его обрабатывалъ. Тутъ есть изображеніе мастерски очерченное, которое, такъ и видно, вылилось изъ глубины сердца. Это — два ребенка, обрисованные съ такою нѣжностію и любовію, съ какою только отецъ можетъ ласкать свое дитя. Тутъ есть и любовь, чистая, невинная и привлекательная какъ сама истина. Замѣчательно, что по странному содержанію разказа въ началѣ его приведены нѣкоторыя событія относящіяся къ концу, такъ что до нѣкоторой степени любопытство читателя удовлетворено, несмотря на внезапное прекращеніе романа.

«Послѣдняя написанная имъ строка, послѣдняя его корректура находятся между бумагами, которыя разбиралъ я съ такою любовію. Маленькія страницы манускрипта, на которомъ смерть положила печать свою, доказываютъ своимъ видомъ, что онъ часто вынималъ ихъ изъ кармана для тщательнаго разсмотрѣнія и поправки. Послѣднія слова поправленныя имъ для печати слѣдующія: и сердце мое трепетало отъ неизъяснимой благодати. Дай Богъ, чтобы также трепетало сердце его въ тотъ канунъ Рождества, когда положивъ голову на подушку и закинувъ руку, какъ обыкновенно дѣлывалъ послѣ усталости, онъ перешелъ въ лоно Спасителя съ сознаніемъ исполненнаго долга и съ надеждою христіанина, смиренно услаждавшею его жизнь.

«Его нашли въ такомъ положеніи, какъ я описалъ, спокойнымъ и будто уснувшимъ, 24 декабря 1863 года. Ему было только 53 года; онъ былъ еще на столько молодъ, что мать, благословившая его первый сонъ, благословила и послѣдній.»

I. Родословная.

Чтобы помучить мою жену, которая рѣшительно ничего не понимаетъ въ дѣлѣ родословныхъ, я однажды составилъ превосходную генеалогическую таблицу моихъ предковъ, начиная съ Клавдія Дюваля, капитана и разбойника большихъ дорогъ, повѣшеннаго въ царствованіе Карла II. Но вѣдь это была одна шутка надъ ея свѣтлостью, моею супругой, и надъ его сіятельствомъ, моимъ сыномъ. На сколько мнѣ извѣстно, никто изъ насъ, Дювалей, никогда не былъ повѣшенъ. Въ дѣтствѣ, правда, не разъ прогуливалась по мнѣ веревка; только она вѣдалась съ моею спиной, а не съ шеей; что же касается до испытаній и гоненій, перенесенныхъ во Франціи моими предками за исповѣданіе протестантской вѣры, которую мы издавна приняли и твердо хранили, эти гоненія навлекли на насъ не смерть, какъ на другихъ нашихъ единовѣрцевъ, а только денежные штрафы, бѣдность и изгнаніе.

Всѣмъ извѣстно, что изувѣрство Лудовика XIV заставило многія французскія семейства искать убѣжища въ Англіи гдѣ они сдѣлались честными и вѣрными подданными британской короны. Въ числѣ прочихъ выходцевъ былъ мой дѣдъ съ своею женой. Они поселились въ Уинчельси въ графствѣ Суссексъ, гдѣ со временъ королевы Елизаветы и страшной Варѳоломеевской рѣзни находилась французская церковь. Въ трехъ миляхъ оттуда, въ Райѣ, находилась другая колонія и другой храмъ нашихъ соотечественниковъ: другая крѣпость, гдѣ подъ покровительствомъ британскаго щита, мы могли свободно исповѣдывать вѣру вашихъ праотцевъ и воспѣвать пѣсни нашего Сіона.

Мой дѣдъ занималъ должность церковнаго старосты и уставщика въ Уинчельси; пасторомъ въ той же церкви былъ г. Денисъ, отецъ контръ-адмирала сэръ-Питера Дениса баронета, моего добраго и лучшаго покровителя. Отправившись въ Полинезію съ Ансономъ на знаменитомъ Центуріонѣ, онъ получилъ свой первый чинъ при посредствѣ этого великаго мореходца, и читатели вѣрно помнятъ, что 7 сентября 1761 года, капитанъ Денисъ привезъ въ Англію нашу добрую королеву Шарлотту послѣ девятидневнаго бурнаго переѣзда изъ Стэда. Когда я былъ ребенкомъ, меня возили въ его лондонскій домъ, находившійся на Королевской площади, въ большой Ормондской улицѣ, а также въ его загородное помѣстье Валенцію, близь Уэстергэма въ Кентѣ, гдѣ жилъ полковникъ Вульфъ, отецъ знаменитаго генерала Джемса Вульфа, славнаго завоевателя Квебека.

Въ 1761 году, когда англійскіе уполномоченные ѣхали въ Парижъ для подписанія мирнаго договора, извѣстнаго подъ именемъ Парижскаго трактата, мой отецъ, отличавшійся весьма непостояннымъ характеромъ, случайно находился въ Дуврѣ во время ихъ проѣзда черезъ этотъ городъ. Онъ тогда только что разссорился съ своею матерью, женщиной подобно ему горячею и вспыльчивою, и отыскивалъ себѣ какое-либо занятіе, когда судьба нечаянно свела его съ этими людьми. Такъ какъ г. Дюваль, родители котораго были изъ Альзаса, хорошо говорилъ по-англійски, по-французски и по-нѣмецки, а господину N. нужно было довѣренное лицо, которое бы въ совершенствѣ владѣло этими языками, отецъ мой предложилъ свои услуги, и былъ принятъ, благодаря содѣйствію нашего покровителя, капитана Дениса, стоявшаго въ то время съ своимъ кораблемъ на рейдѣ. Изъ Парижа моему отцу вздумалось проѣхать на родину въ Альзасъ, а тамъ, какъ воводится, онъ влюбился, и почти безъ гроша въ карманѣ, не думая долго, женился на моей матери. Нечего сказать, блудный сынъ былъ мой отецъ; но другихъ дѣтей у его родителей не было, и потому когда онъ вернулся къ нимъ въ Уинчельси, голодный, обнищалый и съ женою на рукахъ, они закололи для него самаго упитаннаго тельца и приняли скитальцевъ въ свой домъ. Вскорѣ послѣ замужства, мать моя получила въ наслѣдство отъ своихъ родителей какую-то собственность во Франціи и нѣжно ухаживала за моей бабушкой въ продолженіе длинной болѣзни, отъ которой добрая старушка умерла. Все это я узналъ въ послѣдствіи, когда выросъ, а въ то время я былъ двухлѣтнимъ или трехлѣтнимъ ребенкомъ, и подобно всѣмъ мальчуганамъ этого возраста только спалъ, плакалъ, ѣлъ, пилъ, росъ и хворалъ разными дѣтскими недугами.

Мать моя была женщина запальчивая, ревнивая, горячая, властолюбивая, но въ то же время великодушная и умѣвшая прощать обиды. Я полагаю, отецъ часто подавалъ ей случай изощрять эту добродѣтель, такъ какъ въ продолженіе своей кратковременной жизни онъ то и дѣло попадался въ разныя бѣды и затрудненія. Однажды, во время рыбной ловли близь французскаго берега, съ нимъ случилось несчастіе и онъ былъ принесенъ домой, гдѣ вскорѣ умеръ и похороненъ въ Уинчельси; но причину его смерти я узналъ гораздо позднѣе отъ моего добраго друга сэръ-Питера Дениса, когда у меня были уже свои собственныя заботы.

Я родился въ одинъ день съ его королевскимъ высочествомъ, герцогомъ Іоркскимъ, то-есть 13 августа 1763 года, и получилъ прозваніе епископа Оснабрюкскаго, данное мнѣ ребятишками въ Уинчельси, гдѣ, могу сказать, бывали отличныя драки между нами, маленькими Французами, и маленькими Англичанами. Будучи церковнымъ старосгой и уставщикомъ французской церкви въ Уинчельси, дѣдъ мой въ то же время по ремеслу былъ парикмахеръ и цырюльникъ; и я не хвастаясь могу сказать, что много джентльменскихъ головъ и подбородковъ вышли изъ моихъ рукъ завитыми, напудренными и гладкими. Хвастаться тѣмъ, что я нѣкогда употреблялъ бритву и щетку было бы совершенно напрасно; но для чего сталъ бы я это скрывать? Tout se sait (все узнается), говорятъ Французы и даже болѣе чѣмъ все. Вотъ хоть бы сэръ-Гумфри Говардъ, который служилъ вмѣстѣ со мною на Мелеагрѣ подшкиперомъ; онъ, пожалуй, увѣряетъ, что ведетъ свой родъ отъ норфолькскихъ Говардовъ; а между тѣмъ всѣ знаютъ, что его отецъ былъ башмачникъ, и мы не иначе называли его въ нашей коyстапельской, какъ Гумфри Снобъ.

Во Франціи богатыя и знатныя дамы почти не имѣютъ обыкновеніz сами кормить своихъ дѣтей; онѣ отдаютъ ихъ большею частію на фермы къ здоровымъ кормилицамъ, которыя воспитываютъ ихъ гораздо лучше нежели ихъ собственныя тощія матери. Мать моей матери, жена одного честнаго фермера въ Лорренѣ (я первый джентльменъ въ моемъ родѣ, и выбралъ своимъ девизомъ слова fecimvs ipsi не изъ гордости, но съ смиренною благодарностью судьбѣ за ниспосланное мнѣ счастіе) выкормила такимъ образомъ дѣвицу Клариссу де-Віомениль, дочь одной знатной лорренской дамы. Съ тѣхъ поръ между молодою питомицей и ея молочною сестрой установилась самая тѣсная дружба, которая продолжалась и послѣ замужства обѣихъ. Мать моя, сдѣлавшись женою моего отца, переѣхала въ Англію, а дѣвица де-Віомениль вышла замужъ въ своемъ собственномъ отечествѣ. Она происходила изъ протестантской линіи Віоменилей, вслѣдствіе чего родители ея за свою преданность къ новому исповѣданію лишились почти всего состоянія. Другіе же члены этой фамиліи, принадлежавшіе къ католической церкви, пользовались большимъ уваженіемъ въ Версалѣ.

Вскорѣ по пріѣздѣ въ Англію, мать моя узнала, что ея дорогая молочная сестра Кларисса выходитъ замужъ за лорренскаго дворянина виконта де-Барра, протестанта и единственнаго сына графа де-Саверна, который состоялъ въ званіи камергера при польскомъ королѣ Станиславѣ Лещинскомъ, тестѣ Лудовика XV. Послѣ женитьбы сына, г. де-Савернъ уступилъ виконту де-Барръ свой домъ въ Савернѣ, гдѣ новобрачные поселились на нѣкоторое время. Я говорю новобрачные, а не молодые, потому что виконтъ де-Барръ былъ 25-ю годами старше своей жены, которой было не болѣе 18 лѣтъ отъ роду, когда родители выдали ее замужъ. Мать моя не пользовалась хорошимъ зрѣніемъ, или если говорить правду, она вовсе не мастерица была читать, и потому, еще ребенкомъ, я осужденъ былъ разбирать для нея по складамъ письма виконтессы, которыя та писала къ своей молочной сестрѣ, къ своей доброй Урсулѣ: сколько жестокихъ щелчковъ сыпалось на мою бѣдную голову, покамѣсть я силился прочитать письмо. Что ни слово, то тумакъ отъ матери. Она не жалѣла прута и не баловала свое дитя, — вотъ почему я должно быть и выросъ такимъ молодцомъ, — легко сказать: во мнѣ вѣдь 6 футовъ 2 дюйма росту безъ сапогъ, и было 5 пудовъ 10 ф. вѣсу прошедшій вторникъ, когда меня свѣсили вмѣстѣ съ нашею свиньей. Примѣчаніе: окорока моего сосѣда въ Розъ-коттеджѣ, славятся въ цѣломъ Гемпширѣ.

Я былъ тогда слишкомъ молодъ чтобы понимать то что читалъ. Но помню, что при этомъ чтеніи мать обыкновенно сердито ворчала (голосомъ, ростомъ и черными усами она напоминала гренадера) и восклицала: «Она страдаетъ, моя бѣдная Biche несчастна — у нея скверный мужъ. Онъ скотъ, всѣ мущины скоты.» Тутъ она свирѣпо смотрѣла на дѣдушку, который былъ смиреннѣйшее существо въ мірѣ и повиновался ей съ слѣпымъ подобострастіемъ. Затѣмъ она начинала божиться и клясться, что уѣдетъ на родину, чтобы защищать свою Biche; но «кто же будетъ тогда заботиться объ этихъ двухъ идіотахъ?» (Подъ идіотами она разумѣла, конечно, меня и дѣдушку.) Сверхъ того, госпожа Дюваль была необходима въ хозяйствѣ. Она умѣла съ большимъ вкусомъ убирать дамскія головы на французскій манеръ; могла брить, завивать, стричь волосы и подвязывать косы не хуже любаго парикмахера. Дѣдушка съ подмастерьемъ дѣлали парики, а я еще былъ слишкомъ малъ для такой работы. И потому меня отвезли въ Рай, въ знаменитое училище г. Покока, гдѣ я выучился говорить по-англійски, какъ настоящій Бриттъ, Бриттъ по рожденію, а не такъ какъ говорили у насъ дома, какимъ-то страннымъ Альзасскимъ нарѣчіемъ, которое представляло смѣсь французскаго языка съ нѣмецкимъ. Въ школѣ Покока я получилъ самыя поверхностныя свѣдѣнія, но за то въ какихъ-нибудь два мѣсяца вполнѣ изучилъ кулачное искусство. Помню, какъ въ школу пріѣхалъ однажды мой покровитель, капитанъ Денисъ, въ сопровожденіи двухъ офицеровъ. На немъ былъ мундиръ бѣлый съ голубымъ, обшитый золотымъ галуномъ, шелковые чулки и бѣлые рейтузы. «Не здѣсь ли Денисъ Дюваль?» спросилъ онъ, заглядывая въ классную комнату. Всѣ мальчики съ удивленіемъ взглянули на этого важнаго господина. Мистеръ Денисъ Дюваль, съ подбитымъ глазомъ, стоялъ въ эту минуту на скамьѣ, должно быть въ наказаніе за какую-нибудь драку. «Мастеру Денису не слѣдовало бы давать воли своимъ кулакамъ», сказалъ учитель, но вмѣсто отвѣта, капитанъ далъ мнѣ семь шиллинговъ, которые, помнится, я въ тотъ же вечеръ истратилъ, за исключеніемъ двухъ пенсовъ. Во время моего пребыванія въ школѣ Покока, я жилъ нахлѣбникомъ у одного купца, г. Роджа, который, торгуя колоніальными товарами въ Райѣ, въ то же время занимался морскимъ промысломъ и имѣлъ пай въ рыболовной лодкѣ; читатели скоро узнаютъ, какая странная рыба попалась въ его сѣти. Онъ считался главнымъ лицомъ между послѣдователями Уэслея, а я будучи въ то время безпечнымъ ребенкомъ, котораго болѣе всего занимали леденцы, серсо и мячики, ходилъ съ нимъ въ его церковь, почти безъ вниманія къ столь великому и священному предмету какъ религія.

Капитанъ Денисъ былъ человѣкъ живаго и пріятнаго характера; онъ обратился къ г. Коутсу, учителю латинскаго языка, съ просьбою сдѣлать ученикамъ праздникъ, и всѣ 60 мальчиковъ подтвердили эту просьбу хоромъ. «Что же касается до этого малаго съ подбитымъ глазомъ, продолжалъ онъ, то я беру его съ собою, г. Коутсъ, и намѣренъ отобѣдать съ нимъ сегодня въ гостиницѣ Звѣзда.» Само собою разумѣется, что я немедленно прыгнулъ съ своего мѣста, и послѣдовалъ за моимъ покровителемъ. Онъ и пріѣхавшіе съ нимъ офицеры отправились въ гостиницу, и послѣ обѣда потребовали себѣ большую миску пунша. А я хоть и не пилъ никогда вина и даже не могъ выносить вкуса водки и рома, однако, съ удовольствіемъ сидѣлъ съ джентльменами, которыхъ, повидимому, занимала моя дѣтская болтовня. Капитанъ Денисъ разспрашивалъ меня о томъ, чему я учусь, и, признаюсь, я хвастался передъ нимъ моими маленькими познаніями: помню, что я весьма напыщенно выражался о Корделіи и о Корнеліи Непотѣ, при чемъ конечно принималъ на себя очень важный видъ. Капитанъ спросилъ меня, между прочимъ, какъ нахожу я моего хозяина, г. Роджа; я отвѣчалъ, что не чувствую къ нему особеннаго влеченія, го что его дочь, миссъ Роджъ, и ученикъ Бивель мнѣ просто ненавистны, потому что они… постоянно тугъ я остановился… «но зачѣмъ выносить соръ изъ избы», продолжалъ я, «у насъ нѣтъ этого обыкновенія въ школѣ».

— Ну, а куда готовитъ тебя твоя старушка? — продолжали меня разспрашивать.

Я отвѣчалъ, что хочу быть морякомъ, только не простымъ матросомъ, и сражаться за короля Георга; что если это случится, я буду отдавать всѣ свои призовыя деньги Агнесѣ, — и только самую малость оставлять себѣ.

— Стало-быть ты любишь море, и иногда пускаешься въ него? спросилъ капитанъ.

— Еще бы! Я ѣзжу на ловлю! отвѣчалъ я: — г. Роджъ держитъ пополамъ съ дѣдушкой лодку, которую я помогаю имъ чистить. Они выучили меня править рулемъ, но когда я держу слишкомъ круто на вѣтеръ, то получаю отъ нихъ славные щелчки по головѣ. Впрочемъ они говорятъ, что я отличный караульщикъ, что у меня славное зрѣніе, и что я могу хорошо запоминать крутизны, обрывы, мысы и т. д. Въ доказательство моихъ познаній я назвалъ различныя мѣста и пункты не только нашего берега, но и французскаго.

— Чѣмъ же вы промышляете? спросилъ капитанъ.

— О, сэръ! г. Роджъ говоритъ, что объ этомъ я не долженъ и заикаться. Тутъ джентльмены разразились громкимъ смѣхомъ, потому что имъ хорошо было извѣстно ремесло мастера Роджа, чего я въ простотѣ сердечной и не подозрѣвалъ тогда.

— Итакъ, ты совершенно отказываешься отъ пунша? спросилъ у меня капитанъ Денисъ.

— Да, сэръ, я далъ клятву никогда не пить его съ тѣхъ поръ какъ видѣлъ миссъ Роджъ такою…. странною.

— А часто она бываетъ странною, эта миссъ Роджъ?

— О, да! Пренегодная тварь! Тогда она бранится, падаетъ съ лѣстницы, бьетъ чашки и блюдца, дерется съ ученикомъ Бивелемъ и — но я не скажу болѣе ни слова! Я никогда не сплетничаю, никогда!

Такимъ образомъ я продолжалъ болтать съ моимъ покровителемъ и его друзьями. Они заставляли меня пѣть то французскія, то нѣмецкія пѣсни, смѣялись и повидимому чрезвычайно потѣшались моими шутовскими выходками и прыжками. Капитанъ Денисъ отвелъ меня въ мою квартиру, и дорогой я разказывалъ ему, какъ изъ всѣхъ дней недѣли я болѣе всего люблю тѣ воскресенья, которыя я провожу дома, что случается только два раза въ мѣсяцъ. Люблю же я ихъ потому, что въ эти дни я рано, рано ухожу изъ школы, иду за три мили оттуда къ матери и къ дѣдушкѣ въ Уинчельси и вижусь съ Агнесой.

Но кто же эта Агнеса? спроситъ читатель. Теперь она носитъ имя Агнесы Дюваль и сидитъ около меня за своимъ рабочимъ столомъ. Встрѣча съ нею совершенно измѣнила мою судьбу. Вынуть такой билетъ въ жизненной лотереѣ дается весьма и весьма немногимъ. Всѣ хорошіе поступки въ моей жизни вызваны были желаніемъ сдѣлаться ея достойнымъ. Не будь со мной моего добраго ангела, я могъ бы на вѣки остаться въ своей скромной, убогой долѣ, и можетъ-быть не былъ бы честнымъ и счастливымъ человѣкомъ. Я всѣмъ ей обязанъ, но за то я отдалъ ей всю свою жизнь. А больше этого отъ человѣка врядъ ли можно требовать.

II. Домъ Саверновъ.

Дѣвица де-Савернъ прибыла изъ Альзаса, гдѣ семейство ея занимало много высшее положеніе чѣмъ какое имѣлъ достойный церковный староста протестантской церкви въ Уинчельси, отъ котораго происходилъ ея покорный слуга. Мать ея была изъ роду Віоменилей, а отецъ изъ благородной Альзасской фамиліи графовъ Барровъ и Саверновъ. — Старый графъ де-Савернъ былъ еще живъ и состоялъ въ званіи камергера при дворѣ его польскаго величества, добраго короля Станислава, въ Нанси, когда сынъ графа, виконтъ де Барръ, человѣкъ пожилыхъ лѣтъ, привезъ съ собой въ эту маленькую столицу свою жену, цвѣтущую красотой и молодостью.

Графъ де-Савернъ былъ живой и веселый старикъ, а сынъ его угрюмъ и строгъ. Домъ графа считался однимъ изъ самыхъ веселыхъ домовъ въ Нанси, и въ протестантизмѣ его не было ничего суроваго. Напротивъ, онъ сожалѣлъ, что для благородныхъ дѣвицъ протестантскаго вѣроисповѣданія не устроено французскихъ монастырей, наподобіе тѣхъ, которые существовали за Рейномъ, и говорилъ, что онъ весьма охотно помѣстилъ бы туда своихъ собственныхъ двухъ дочерей. Дѣвицы де-Савернъ имѣли весьма непривлекательную наружность, вспыльчивый и сварливый нравъ, и тѣмъ чрезвычайно походили на своего брата, Mr. le Baron de Barr.

Въ молодости своей Monsieur de Barr отличился въ двухъ сраженіяхъ противъ Messieurs Англичанъ: при Гастенбекѣ и при Лауфельдѣ, гдѣ онъ выказалъ не только мужество, но и дарованія. Но такъ какъ въ качествѣ протестанта онъ не могъ сдѣлать блестящей карьеры, то вскорѣ оставилъ армію, вѣрный своей религіи, но въ высшей степени озлобленный. Въ противоположность своему веселому старику-отцу, онъ не любилъ ни музыки, ни виста. Являясь на вечеринкахъ графа съ угрюмымъ и пасмурнымъ выраженіемъ лица, онъ казался выходцемъ съ того свѣта; впрочемъ, должно прибавить, что г. де-Барръ посѣщалъ ихъ лишь для того, чтобъ;

развлечь свою молодую жену, которая изнывала отъ скуки въ пустомъ фамильномъ замкѣ Савернѣ, гдѣ виконтъ поселился послѣ женитьбы.

Характеръ у него былъ ужасный; на него находили иногда страшные припадки бѣшенства; но будучи отъ природы весьма совѣстливымъ человѣкомъ, онъ всякій разъ страдалъ послѣ этихъ безумныхъ вспышекъ. Такимъ образомъ, его грустная жизнь проходила между гнѣвомъ и раскаяніемъ. Всѣ домашніе передъ нимъ трепетали, особенно его бѣдная молодая жена, которую онъ увезъ изъ ея тихаго деревенскаго жилища, чтобы сдѣлать жертвою своихъ вспышекъ и своего раскаянія. Не разъ уѣзжала она отъ него къ своему свекру въ Нанси, и добродушный старый эгоистъ всячески старался защитить свою бѣдную невѣстку. Вслѣдъ за подобными ссорами приходили письма, заключавшія въ себѣ выраженіе самаго униженнаго раскаянія со стороны виконта. Эти семейныя сцены повторялись обыкновенно въ слѣдующемъ порядкѣ: сначала поднималась въ домѣ буря, затѣмъ г-жа де-Барръ спасалась бѣгствомъ къ свекру въ Нанси; послѣ того она получала отъ мужа полныя раскаянія письма, и наконецъ являлся самъ кающійся преступникъ, который своими слезами и отчаяніемъ разстраивалъ ее еще болѣе нежели своими вспышками. Послѣ нѣсколькихъ лѣтъ замужества, г-жа де-Барръ почти совершенно переселилась къ старому графу въ Нанси, и только изрѣдка появлялась въ мрачномъ савернскомъ домѣ своего мужа. Долго отъ этого несчастнаго брака не было дѣтей. Вслѣдъ за плачевною кончиной короля Станислава, который, какъ извѣстно, сгорѣлъ у своего камина, умеръ и старый графъ де-Савернъ. Тогда открылось, что сыну его почти ничего не осталось въ наслѣдство, кромѣ имени и графскаго титула Саверновъ такъ какъ покойный графъ расточительностію и нерадѣніемъ значительно разстроилъ свое родовое имѣніе, изъ котораго, сверхъ того, нужно было выдѣлить извѣстную часть дѣвицамъ де-Савернъ, пожилымъ сестрамъ настоящаго пожилаго графа.

Городской домъ въ Нанси былъ на время покинутъ, и новый владѣлецъ Саверна удалился въ свой родовой замокъ съ женою и сестрами. Съ своими католическими сосѣдями суровый протестантскій графъ почти не имѣлъ сношеній; а общество, посѣщавшее его скучный домъ, состояло преимущественно изъ протестантскихъ пасторовъ, которые пріѣзжали съ той стороны Рейна. Вдоль лѣваго берега этой рѣки, только недавно вошедшаго въ составъ французской территоріи, въ то время безразлично господствовали нѣмецкій и французскій языки. На первомъ изъ нихъ г. де-Саверна называли Герромъ фонъ-Пабернъ. Смерть отца смягчила его не надолго, и Герръ фонъ-Пабернъ скоро сдѣлался прежнимъ угрюмымъ, бѣшенымъ и своенравнымъ Герромъ фонъ-Барръ.

Савернъ былъ маленькій провинціяльный городокъ; посреди его возвышался ветхій замокъ де-Савернъ, откуда въ обѣ стороны шла длинная, неправильная улица. Позади дома находились унылые сады, выравненные и подчищенные на старинный французскій ладъ, а за стѣной сада начинались поля и лѣса, отчасти принадлежавшіе къ графскому помѣстью. Эти поля и лѣса окаймлены были другимъ огромнымъ лѣсомъ, который составлялъ нѣкогда собственность савернскаго дома, но безпечный графъ де-Савернъ еще при жизни своей продалъ его монсиньйорамъ де-Роганъ, князьямъ имперіи, Франціи, церкви, кардиналамъ и архіепископамъ Страсбурга. Между ними и ихъ сосѣдомъ-протестантомъ существовало большое отчужденіе; ихъ раздѣляли не только вопросы вѣры, но и вопросы охоты, de chasse. Графъ де-Савернъ до страсти любившій эту забаву и гонявшійся по своимъ тощимъ лѣсамъ за дичью, съ парою худыхъ собакъ и съ ружьемъ за спиной, часто встрѣчался съ великолѣпною охотой кардинала, который, какъ прилично князю, отъѣзжалъ въ лѣсъ сопровождаемый охотниками, псарями, многочисленными сворами собакъ и цѣлою свитой джентльменовъ одѣтыхъ въ его мундиръ. Между лѣсничими монсиньйора де-Рогана и единственнымъ сторожемъ г. де-Саверна нерѣдко происходили ссоры. «Передайте вашему господину», сказалъ имъ однажды г. де-Савернъ, поднимая только что убитую имъ куропатку, «что я подстрѣлю перваго краснаго звѣря, какой только попадется мнѣ на моей землѣ»; и лѣсничіе поняли, что угрюмый графъ способенъ сдержать свое слово.

Находясь въ такихъ враждебныхъ другъ къ другу отношеніяхъ, оба сосѣда скоро затѣяли процессъ. Но какой правды могъ ожидать себѣ въ страсбургскихъ судахъ бѣдный провинціяльный дворянинъ, противникомъ котораго былъ князь-архіепископъ всей провинціи, одинъ изъ знатнѣйшихъ сановниковъ королевства? Что именно разссорило ихъ между собою, — вопросъ ли о границахъ, — въ странѣ, гдѣ нѣтъ заборовъ, или какія другія недоразумѣнія насчетъ лѣса, охоты и рыбной ловли, этого я, не будучи самъ адвокатомъ и стряпчимъ, объяснить не берусь. Въ послѣдствіи аббатъ Жоржель, состоявшій секретаремъ при кардиналѣ, увѣрялъ меня, что г. де-Савернъ былъ безразсудный, вспыльчивый и несносный человѣкъ, вѣчно готовый на ссору, даже безъ малѣйшей къ тому причины.

Имѣя на рукахъ процессъ, онъ часто долженъ былъ отлучаться въ Страсбургъ для свиданія съ адвокатомъ и стряпчими, и иногда по нѣскольку дней сряду оставался внѣ дома, къ величайшему удовольствію своей бѣдной жены. Въ одну изъ такихъ поѣздокъ случай свелъ его съ однимъ старымъ товарищемъ, барономъ де-Ламоттомъ, офицеромъ Субизскаго полка который нѣкогда участвовалъ вмѣстѣ съ нимъ въ Гастенбекской и Лауфельдской кампаніяхъ. По заведенному въ аристократическихъ домахъ обычаю, Ламоттъ, какъ младшій членъ семейства, предназначался въ духовное званіе, но смерть старшаго брата избавила его отъ пострижевія и семинаріи, и онъ вступилъ въ военную службу съ отличною протекціей. Дѣвицы де-Савернъ припомнили, что этотъ де-Ламоттъ бывалъ у нихъ въ Нанси. По ихъ словамъ, онъ былъ человѣкъ дурной репутаціи: игрокъ, интриганъ, дуэлистъ и мотъ. Но я полагаю, не одному Ламотту, а вообще всѣмъ мущинамъ порядочно доставалось отъ этихъ старыхъ дѣвъ, и если я не ошибаюсь, то старымъ дѣвамъ вездѣ довольно трудно угодить.

— Ну, что жь, говорилъ съ бѣшенствомъ г. де-Савернъ, — развѣ каждый изъ насъ не имѣетъ своихъ недостатковъ? И развѣ трудно оклеветать человѣка? Если мы поступаемъ дурно, изъ этого еще не слѣдуетъ, чтобы мы никогда не каялись. Правда, онъ безумно провелъ свою молодость, но не онъ одинъ такъ дѣлалъ. Блудные грѣшники бывали обращены на путь истинный, и что до меня касается, я не отвернусь отъ Ламотта.

— Ахъ, лучше было бы, еслибъ онъ отвернулся отъ меня, говорилъ мнѣ въ послѣдствіи самъ баронъ, — но видно ужъ такова была его судьба!

Однажды графъ де-Савернъ возвратился изъ Страсбурга съ своимъ новымъ другомъ; онъ представилъ барона де-Ламотта женѣ и сестрамъ, постарался оживить свой мрачный домъ ради дорогаго гостя, велѣлъ принести лучшую бутылку вина изъ погреба, и самъ выходилъ всѣ извѣстныя мѣста въ лѣсу, отыскивая дичи. Черезъ нѣсколько лѣтъ послѣ того я познакомился съ барономъ; г. де-Ламоттъ былъ красивый, высокій, блѣднолицый мущина, съ безпокойнымъ взглядомъ, мягкимъ голосомъ и аристократическими манерами. Что касается до г. де-Саверна, онъ былъ малъ ростомъ, черенъ и, по словамъ моей матери, весьма некрасивъ. Впрочемъ, г-жа Дюваль не любила его, воображая, что онъ оскорбляетъ ея Biche, а ужь кого моя почтенная родительница не долюбливала, въ томъ она не замѣчала ни одного хорошаго качества; напротивъ, г-на де-Ламотта она всегда считала совершеннымъ красавцемъ. Короткость между обоими джентльменами быстро возрастала. Г. де-Ламоттъ былъ всегда дорогимъ гостемъ въ Савернѣ: онъ имѣлъ даже свою комнату въ замкѣ, которая носила его имя, но такъ какъ онъ былъ въ то же время знакомъ и съ кардиналомъ де-Роганомъ, то онъ часто переѣзжалъ отъ одного сосѣда къ другому. Шутя передавалъ онъ иногда графу, какъ злится на него кардиналъ; при этомъ онъ всегда высказывалъ желаніе примирить обоихъ противниковъ и, надѣляя г. де-Саверна добрыми совѣтами, старался убѣдить его, что онъ навлекаетъ на себя большія непріятности, раздражая такого сильнаго врага, какъ де-Роганъ.

— Бывали примѣры, говорилъ баронъ, — что людей осуждали на пожизненное заключеніе и за менѣе важные проступки. Кардиналъ можетъ достать себѣ бланкъ за королевскою подписью, и тогда онъ расправится съ своимъ упрямымъ сосѣдомъ по своему личному благоусмотрѣнію. Сверхъ того, онъ можетъ раззорить Савернъ, приговоривъ его владѣльца къ уплатѣ штрафа и судебныхъ издержекъ. Такая борьба далеко не равносильна, и слабѣйшая изъ двухъ сторонъ должна непремѣнно погибнуть, если не прекратится эта несчастная ссора.

Жена и сестры графа, когда онѣ осмѣливались возвышать свой смиренный голосъ, вполнѣ соглашались съ мнѣніемъ г. де-Ламотта, и стояли за покорность и примиреніе съ кардиналомъ. Наконецъ, слухъ объ этой враждѣ дошелъ до родственниковъ г-жи де-Савернъ, и они также стали умолять ея мужа, чтобъ онъ отказался отъ напрасной борьбы. Одинъ изъ нихъ, баронъ де-Віомениль, командиръ полка, назначеннаго въ Корсику, уговорилъ г. де-Саверна сопровождать его въ этотъ походъ, доказавъ ему, что его ждетъ несравненно меньшая опасность на полѣ сраженія нежели въ его собственномъ замкѣ, гдѣ въ лицѣ кардинала де-Рогана онъ имѣетъ столь непримиримаго и неодолимаго врага. Г. де-Савернъ уступилъ настойчивымъ просьбамъ своего родственника. Онъ снялъ со стѣны свои лауфельдскіе доспѣхи, висѣвшіе на ней въ продолженіе двадцати лѣтъ, привелъ свои дѣла въ порядокъ, затѣмь, торжественно собравъ вокругъ себя свое семейство, онъ поручилъ его съ колѣнопреклоненіемъ благому Промыслу Божію и уѣхалъ въ отрядъ французскаго генерала.

Черезъ нѣсколько недѣль послѣ его отъѣзда, много лѣтъ спустя послѣ брака, онъ получилъ отъ своей жены письмо, въ которомъ та увѣдомляла его, что она надѣется быть матерью. Это извѣстіе глубоко тронуло суроваго графа, который до сихъ поръ считалъ себя весьма несчастнымъ, полагая, что безплодіе его жены послано ему въ наказаніе за какой-либо грѣхъ, совершенный имъ или ею. У меня до сихъ поръ хранится его нѣмецкая Библія, въ которую онъ вписалъ нѣкогда сочиненную имъ на нѣмецкомъ языкѣ трогательную молитву. Въ ней онъ призываетъ на своего будущаго ребенка благословеніе Божіе и проситъ Всевышняго, чтобъ это дитя, возросши подъ покровомъ Его благодати, внесло миръ, любовь и единство въ его семейную жизнь. Повидимому, онъ нисколько не сомнѣвался, что у него родится сынъ, и съ тѣхъ поръ всѣ его заботы и желанія устремились къ тому, чтобы сберечь какъ можно больше денегъ для своего ребенка. Мнѣ пришлось прочесть нѣсколько писемъ его къ женѣ изъ Корсики; всѣ они были наполнены самыми странными мелочными приказаніями относительно физическаго и нравственнаго воспитанія этого будущаго сына. Онъ предписывалъ ей наблюдать въ хозяйствѣ самую строгую экономію, даже скупость, и разчитывалъ, сколько денегъ можно накопить въ 10 или 20 лѣтъ, чтобъ оставить будущему наслѣднику состояніе, достойное его древняго имени. Въ случаѣ своей смерти онъ строго завѣщалъ женѣ не отступать отъ принятой имъ системы, чтобы сынъ ихъ, достигнувъ совершеннолѣтія, могъ съ честью явиться въ свѣтъ. Помню, что о военныхъ дѣйствіяхъ онъ говорилъ слегка; большая же часть писемъ посвящена была мольбамъ, размышленіямъ и предказаніямъ относительно дитяти, а также и нравоученіямъ, носившимъ отпечатокъ суровой религіи ихъ автора.

Когда ребенокъ родился и, вмѣсто ожидаемаго мальчика, произошла на свѣтъ дѣвочка, семейство графа до такой степени растерялось, что никто не смѣлъ сообщить о томъ главѣ дома. Читатель можетъ-быть спроситъ, отъ кого я узналъ все это? Отъ того человѣка, который, разговаривая со мною однажды, замѣтилъ, что лучше было бы ему вовсе не встрѣчаться съ г. де-Саверномъ; отъ человѣка, къ которому несчастный графъ питалъ самую нѣжную дружбу, и которому суждено было навлечь таинственное несчастіе на своихъ друзей, несмотря на то что онъ любилъ ихъ искренно, хотя быть-можетъ и эгоистично. Во всякомъ случаѣ слова его на этотъ счетъ не могли возбудить во мнѣ сомнѣній, потому что тогда ему не для чего было меня обманывать.

Возвратимся теперь нѣсколько назадъ, къ тому времени, когда графъ только-что уѣхалъ въ походъ. Владѣлица замка осталась одна въ своей печальной башнѣ съ двумя угрюмыми дуэннами. Моя добрая мать, разсуждая въ послѣдствіи объ этомъ предметѣ, всегда защищала свою Biche противъ дѣвицъ де-Савернъ и ихъ брата, и утверждала, что всѣ послѣдующія печальныя событія произошли отъ тиранства дуэннъ, отъ придирокъ, разглагольствій и дурнаго характера самого графа. Г. де-Савернъ (такъ разказывала о немъ моя мать) былъ небольшой человѣчекъ, который любилъ себя послушать, и вслѣдствіе этого проповѣдывалъ съ утра до ночи. Его жизнь проходила въ постоянныхъ хлопотахъ. Онъ самъ отвѣшивалъ кофе, считалъ куски сахара и входилъ во всѣ подробности своего экономнаго хозяйства. Не довольствуясь чтеніемъ проповѣдей своему семейству по утрамъ и по вечерамъ, онъ продолжалъ поучать ихъ, хоть и не съ каѳедры, примѣняя Священное Писаніе ко всѣмъ житейскимъ предметамъ съ неутомимою говорливостью. Въ обществѣ такого человѣка веселость была чистымъ притворствомъ: дѣвицы де-Барръ, затаивъ скуку, принимали на себя довольный видъ и казались заинтересованными проповѣдями графа. Впрочемъ, имъ легко было внимать своему брату и повелителю съ почтительною покорностію. Они имѣли тысячу домашнихъ занятій: печенье, варенье, соленье, мытье и безконечныя вышиванья; не зная лучшей жизни, они довольствовались этимъ существованіемъ; при жизни своего отца въ Нанси эти невзрачныя дѣвицы постоянно удалялись отъ свѣта, и ухаживали за его сіятельствомъ едва ли не наравнѣ съ прочею домашнею прислугой. Вступивъ въ семейство, г-жа де-Савернъ сначала смиренно покорилась этому подчиненному положенію. Она пряла, бѣлила, вышивала безконечно длинныя работы по канвѣ, хозяйничала въ домѣ и терпѣливо выслушивала проповѣди графа. Но пришло время, когда эти обязанности стали ее тяготить; нравоученія мужа показались ей невыносимыми, между нимъ и ею начались колкости, и бѣдная женщина обнаружила нетерпѣливое желаніе сбросить съ себя его деспотизмъ. Каждая новая попытка съ ея стороны вызывала страшныя семейныя бури и ссоры, а за бурями и ссорами слѣдовали покорность, примиреніе, прощеніе и притворство.

Я уже сказалъ выше, что г. де-Савернъ любилъ звукъ своего собственнаго хриплаго голоса и съ наслажденіемъ ораторствовалъ цѣлый день передъ своею домашнею паствой. Каждый вечеръ между нимъ и его другомъ, г. де-Ламоттомъ, происходили религіозные споры, въ которыхъ, по мнѣнію гугенота, онъ постоянно одерживалъ верхъ надъ бывшимъ воспитанникомъ семинаріи. Я, конечно, не присутствовалъ при этихъ спорахъ, и только черезъ двадцать пять лѣтъ послѣ нихъ впервые попалъ во Францію, но мое воображеніе вполнѣ рисуетъ мнѣ такую картину: въ небольшой старинной гостиной Савернскаго замка сидитъ графиня, наклонившись надъ пяльцами, старыя дуэнны играютъ въ карты, и тутъ же идетъ горячій религіозный споръ между поборниками обѣихъ религій.

— Клянусь своимъ вѣчнымъ спасеніемъ, сказалъ мнѣ однажды г. де-Ламоттъ въ одну изъ торжественныхъ минутъ своей жизни, — клянусь надеждой на будущую встрѣчу съ людьми, которыхъ я любилъ въ этомъ мірѣ и которыхъ я сдѣлалъ несчастными, что между мною и Клариссой не было ничего дурнаго. Вся наша вина заключалась въ томъ, что мы скрывали отъ графа наши взаимныя чувства. Сколько разъ оставлялъ я Савернъ, но его злополучный владѣлецъ вновь возвращалъ меня къ себѣ, и я съ радостью ему повиновался. Сидѣть подлѣ Клариссы, вотъ все что мнѣ было нужно. Бывало, графъ заведетъ безконечно-длинную рѣчь о какомъ-нибудь религіозномъ предметѣ, а я лишь изрѣдка вставляю слова для реплики, почерпая ихъ на удачу изъ моихъ старинныхъ школьныхъ воспоминаній; но, вѣроятно, мнѣ приходилось отвѣчать ему не впопадъ, потому что мысли мои блуждали далеко, и его жалкая болтовня такъ же не способна была измѣнить моихъ убѣжденій, какъ онъ самъ не въ состояніи былъ бы измѣнить цвѣтъ моей кожи. Такимъ образомъ часы летѣли за часами. Многимъ они показались бы невыносимо скучными; для меня же они проходили не замѣтно; этотъ маленькій мрачный замокъ я предпочиталъ лучшимъ мѣстамъ въ Европѣ. Видѣть Клариссу — вотъ въ чемъ заключалось все мое блаженство. Повѣрьте мнѣ, Денисъ! Есть сила, которая неотразимо увлекаетъ каждаго изъ насъ. Съ той минуты какъ я впервые увидалъ ее, я понялъ, что мнѣ суждено ее любить. Въ сраженіи при Гастенбекѣ я застрѣлилъ одного англійскаго гренадера, который бы непремѣнно убилъ бѣднаго Саверна, еслибъ я не подоспѣлъ къ нему на помощь. Поднимая графа съ земли, я подумалъ: «когда-нибудь мнѣ вѣрно придется сожалѣть о моей встрѣчѣ съ этимъ человѣкомъ». То же самое я почувствовалъ при встрѣчѣ съ вами, Дюваль.