Версия 2 — ДО

РУССКІЕ ЖУРНАЛЫ 1769—1774 ГОДОВЪ.

Направленіе періодическихъ изданій 1771—4 годовъ. — Критика современныхъ писателей и переводчиковъ. — Замѣтки о театрѣ. — Формы журнальныхъ статей.

Статья вторая.

Рубанъ, который въ 1769 году издавалъ «Ни то ни сё», несмотря на свои увѣренія, не излечился отъ болѣзни сочинительства, и въ 1771 году выступилъ съ новымъ еженедѣльникомъ, названнымъ «Трудолюбивый Муравей». Журналъ этотъ издавался по образцу «Трудолюбивой Пчелы» Сумарокова, о чемъ было замѣчено въ самомъ «Муравьѣ». Объявляя о своемъ изданіи на 1771 годъ, Рубанъ говоритъ:

«Минувшій 1769-ый годъ весьма изобиленъ былъ еженедѣльными листами, такъ что и самые жадные охотники едва успѣвали ихъ всѣхъ "за великимъ множествомъ прочитывать. Прошлаго 1770 года начали было показываться понедѣльно «Трутень» и помѣсячно «Пустомеля», но оба, не окончивъ года, пресѣклись. Одинъ только «Щепетильникъ», начавшись съ мая, совершалъ теченіе свое постоянно до окончанія года, не выдерживая въ типографіяхъ, по примѣру прочихъ, карантина; но, будучи одержимъ подагрою, не много расхаживалъ по свѣту, и теперь еще отдыхаетъ на одрѣ у книгопродавцевъ. Сею болѣзнею и многіе третьегоднишные недѣльные листочки страждутъ; а многіе отъ долговременнаго недуга и бока себѣ до самыхъ реберъ уже пролежали; нѣкоторые же, будучи въ заперти, совсѣмъ изчахли, и бытіе свое въ небытіе премѣнили. О семъ неизбѣжномъ всѣмъ жребіи сожалѣя, выходящій нынѣ на свѣтъ «Муравей», желая выходомъ своимъ оживотворить и кости усопшихъ своихъ собратій, и произвесть вновь съ собою бумажныхъ современниковъ, и увеселить публику, въ скукѣ доселѣ безъ еженедѣльныхъ новостей сидящую, а тѣмъ для себя и читателей доставить сугубое удовольствіе. Къ поспѣшествованію же трудовъ своихъ приглашаетъ онъ каждаго и всѣхъ къ періодическимъ «сочиненіямъ охотниковъ, и обнадеживаетъ ихъ въ изданіе свое вмѣщать всѣ присылаемыя къ нему сочиненныя или переведенныя въ прозѣ и стихахъ піесы, которыя здравому разсудку и благопристойности противны не будутъ». Какъ бы оправдывая названіе своего журнала, Рубанъ въ первомъ же нумерѣ его помѣстилъ разсужденіе о природныхъ свойствахъ и склонностяхъ муравьевъ. «Трудолюбивый Муравей» почти вовсе не содержитъ въ себѣ указаній на характеръ современнаго ему быта; главною цѣлью его было печатать статьи, касающіяся русской исторіи и географіи, стихи и небольшіе разсказы, далекіе отъ русской дѣйствительности и ея интересовъ. Къ письмѣ, напечатанномъ въ этомъ журналѣ, неизвѣстный корреспондентъ говоритъ: "Въ вашемъ журналѣ не увидишь ни брани, ничего такаго, что называютъ господа авторы въ свое оправданіе сатирами; а мнѣ а"кая нужда — сатира или другое что, да коли меня выбранятъ, хотя "бы то было и правильно, такъ мнѣ право досадно, и я такаго автора самъ до послѣдняго издыханія бранить не перестану… Ваше изданіе, право, карантиновъ въ типографіяхъ выдерживать не будетъ, а для «насъ то-то и хорошо». При концѣ года, обращаясь къ публикѣ, издатель говоритъ, что листы его журнала пользовались большимъ расходомъ. Во сколько справедливо это показаніе — сказать трудно; но извѣстно, что только сатирическіе журналы выдерживали по нѣскольку изданій, и что въ доброе старое время журналисты позволяли себѣ печатать похвалы своимъ собственнымъ трудамъ. Рубанъ въ своемъ журналѣ помѣстилъ слѣдующее похвальное себѣ стихотвореніе, подписанное буквами T. М. (то-есть «Трудолюбивый Муравей»):

Отъ сладка сна влечетъ насъ райской соловей,

Къ трудамъ примѣръ есть всѣмъ прилѣжный муравей:

Почтутъ его труды и поздни наши чады

И воздадутъ ему хвалы всѣ Росски грады! (*)

(*) Стр. 89,

Въ 1772—3 годахъ появился литературный и историческій сборникъ «Старина и Новизна», издававшійся Рубанокъ; кромѣ-того, тогда же выходили два журнала: «Вечера» и «Живописецъ», изъ которыхъ первый выдержалъ два изданія, а послѣдній въ-теченіе двадцати лѣтъ имѣлъ пять изданіи (второе было въ 1773 году, третье въ 1775, четвертое въ 1781, а пятое въ 1793 г.). Въ 1773 году, сверхъ продолженія «Вечеровъ» и «Живописца», стала выходить «Мѣшанина». На страницахъ этихъ изданій встрѣчаемъ три знаменитыя въ наше литературѣ имени: во второй части «Старины и Новизны» была помѣщена прозаическая героида: «Вивлида къ Кавну», переведенная съ нѣмецкаго, по свидѣтельству митрополита Евгенія, Державинымъ; въ «Вечерахъ» напечатана ода Вольтера къ императрицѣ Екатеринѣ Великой, въ переводѣ Богдановича; въ «Живописцѣ» выступилъ Фонвизинъ съ своимъ «Словомъ на выздоровленіе Государя Цесаревича и Великаго Князя Павла Петровича». Можетъ-быть, ему принадлежатъ и нѣкоторыя сатирическія письма, напечатанныя въ «Живописцѣ» и живо напоминающія слогъ и манеру автора «Бригадира» и «Недоросля».

Изданіе «Вечеровъ» приписываютъ Новикову; но есть обстоятельства, которыя заставляютъ сомнѣваться въ томъ. Мы знаемъ, что съ именемъ Новикова связывали даже изданіе «Парнасскаго Щепетильника», издателемъ котораго онъ никогда не былъ; слѣдовательно, показаніями словарей и каталоговъ надобно пользоваться осторожно. Приписывать «Вечера» Новикову могли на томъ основаніи, что второе изданіе этого журнала вышло отъ Типографской Компаніи. Но, судя по указаніямъ, которыя встрѣчаемъ въ предисловіи къ «Вечерамъ» и по взгляду этого изданія на сатиру, взгляду, который нисколько не соотвѣтствуетъ убѣжденіямъ Новикова, трудно повѣрить, чтобъ «Вечера» издавались именно имъ, тѣмъ болѣе, что въ то же самое время Новиковъ уже издавалъ «Живописца».

Въ объявленіи объ изданіи «Вечеровъ» сказано: "Мы, благодаря "Бога, насущный хлѣбъ имѣемъ, и пишемъ для того, что намъ писать очень захотѣлось. Тугъ нѣтъ ни корыстолюбія, ни худаго намѣренія, а меньше всего авторскаго высокомѣрія. Мы всѣ составляемъ небольшое общество. Сіе общество вознамѣрилось испытать, можетъ ли благородный одинъ вечеръ въ недѣлѣ не играть ни въ вистъ, ни въ ломберъ, и сряду пять часовъ въ словесныхъ наукахъ упражняться? Многіе изъ насъ о томъ уже начали сомнѣваться. И какъ таковыя мнѣнія въ свѣтскихъ бесѣдахъ весьма прилипчивы, такъ опасно, чтобъ и всѣ мы сею мыслею не заразились, и тѣмъ бы паши труды не пресѣклись. Читатели! ежели вамъ полюбятся наши сочиненія, «желайте, чтобы не совершились наши подозрѣнія и чтобы вподлинну всему человѣческому роду въ томъ не утвердиться, что благорожденный человѣкъ цѣлый вечеръ безъ игры пробыть не можетъ». Сатирическихъ статей въ «Вечерахъ», сравнительно съ несатирическими, мало; одинъ изъ корреспондентовъ этого журнала называетъ его издателей людьми смирными и скромными. Сами издатели, соглашаясь, что оба рода сочиненій: и сатирическія и любовныя — похвальны, признаются, что въ ихъ журнальныхъ листахъ сатиръ встрѣтишь меньше, нежели другихъ сочиненій, и «сіе не для того (продолжаютъ они), чтобъ мы писать сатиръ не умѣли; пороки осмѣивать не весьма-трудно, но исправить ихъ мудрено».

Вотъ еще любопытный отзывъ одного изъ корреспондентовъ «Вечеровъ»: "Знаете ли (говоритъ онъ), что я всегда заводилъ чернильное «знакомство съ господами издателями журналовъ? Повѣрьте мнѣ, что это правда; много моихъ писемъ во „Всякой Всячинѣ“… Однимъ слоевомъ, сколько въ Россіи ни выходило журналовъ, то во всѣхъ есть что-нибудь мое, хотя не сочиненія, то по-крайней-мѣрѣ мысли мои были писаны не знаю кѣмъ. Вообразите же, какъ я обрадовался, будучи страстнымъ охотникомъ до журналовъ, что вдругъ принесли ко мнѣ цѣлую кучу листовъ… Отгадайте, за какіе листы я прежде всѣхъ принялся? За ваши „Вечера“, затѣмъ, что изображеніе сатира въ заглавіи вашего журнала мнѣ много обѣщало. Итакъ я „Вечера“ началъ читать прежде, нежели „Живописца“; но если вы любите правилу, то могу сказать, что сатиръ вашъ только-что смѣется и осмѣхаетъ, а не кусаетъ и не язвитъ, какъ въ нынѣшнее или, не помню, въ которое-то время, многіе вздумали, что пасквили суть сатиры высокаго слога и достойны удивленія и похвалы. Однако критиковать никого я не намѣренъ». Письмо это было отголоскомъ старыхъ журнальныхъ споровъ о значеніи сатиры и, очевидно, было направлено противъ мнѣній, высказанныхъ въ «Трутнѣ».

Если сатиръ «Вечеровъ» не больно кусался, то нельзя было пожаловаться въ этомъ отношеніи на «Живописца». Это былъ лучшій журналъ екатерининскаго времени; его обличительная сатира высказывалась съ неослабною энергіею и облекалась иногда въ формы истинно-художественныя; отъ многихъ ея изображеній вѣетъ дѣйствительною жизнью. Успѣхъ «Живописца» былъ полный, что доказывается многими его изданіями; просвѣщенные люди встрѣтили его съ сильнымъ участіемъ.

Въ первой части «Живописца» напечатано слѣдующее письмо: «Господинъ сочинитель „Живописца“! Сочиненія твои мнѣ весьма нравятся; но не тѣмъ, чѣмъ они нравятся другимъ, т. е. не слогомъ, а содержаніемъ. Какая мнѣ нужда въ красотѣ слога? Провались краснорѣчіе, ядомъ лести напоенное! Я ненавижу тѣхъ краснорѣчихъ разскащиковъ, которые, обольщая слухъ, обманываютъ насъ, а люблю въ писателѣ лучше всего доброе сердце и истинную любовь къ отечесгву… Сказать ли тебѣ? Читая твой листокъ, я плакалъ отъ радости, что нашелся человѣкъ, который противъ господствующаго ложнаго мнѣнія осмѣлился говорить въ печатныхъ листахъ. Великій Боже! Услыши моленіе осмидесятилѣтняго старика, къ счастію нашему продли дни премудрыя Государыни… Но сказать ли тебѣ, другъ мой, ты многихъ вооружилъ противъ себя, тебя злословятъ: такъ-то возстаютъ тѣмъ людямъ, которые говорятъ правду!… Не сердись за то, что люди испорченныхъ нравовъ тебя поносятъ; другъ мой! тебѣ это такую же честь дѣлаетъ, какъ и то, что честные люди благодарятъ тебя». Подъ письмомъ этимъ подпись: «Осмидесяти лѣтній старикъ».

Особенно-замѣчательно, что статьи «Живописца» пришлись но народному вкусу и расходились въ разныхъ слояхъ русскаго общества; вотъ какъ свидѣтельствуетъ объ этомъ предисловіе къ пятому изданію «Живописца»:

«Благосклонное принятіе первымъ четыремъ изданіямъ этого труда «моего ободрило меня приступить къ пятому. Еслибъ я былъ самолюбивъ, то скорый сей расходъ „Живописцу“ неотмѣнно поставилъ бы на счетъ достоинства моего сочиненія; но, будучи о дарованіяхъ своихъ весьма умѣреннаго мнѣнія, лучше соглашаюсь вѣрить тому, что это сочиненіе попало на вкусъ мѣщанъ нашихъ; ибо у насъ тѣ только книги третьими, четвертыми и пятыми изданіями печатаются, которыя симъ простосердечнымъ людямъ, по незнанію ихъ чужестранныхъ языковъ, нравятся. Люди же, разумы свои знаніемъ французскаго языка просвѣтившіе, полагая книги въ число головныхъ украшеній, довольствуются всѣми головными уборами, привозимыми изъ Франціи, какъ-то: пудрою, помадою, книгами и проч. Въ подтвержденіе сего моего мнѣнія служатъ тѣ книги, кои отъ просвѣщенныхъ людей никакого уваженія не заслуживаютъ и читаются одними только мѣщанами; сіи книги суть: Троянская исторія, Синопсисъ, Юности честное зерцало, Совершенное воспитаніе дѣтей, Азовская исторія и другія нѣкоторыя. Напротивъ того, книги, на „вкусъ нашихъ мѣщанъ не попавшія, весьма спокойно лежать въ хранилищахъ, почти вѣчною для нихъ темницею назначенныхъ“.

О направленіи „Живописца“ издатель откровенно высказался на второмъ листѣ этого журнала, въ статьѣ подъ заглавіемъ: „Авторъ къ самому себѣ“, гдѣ остроумно осмѣяны тѣ современныя литературныя мнѣнія, которыя враждовали противъ комедіи и сатиры и увлекались поэзіею пастушескою. Обращаясь къ самому себѣ, издатель говоритъ: „ты дѣлаешься авторомъ, ты принимаешь названіе живописца, но не такого, который пишетъ кистью Живописца, перомъ изображающаго наисокровеннѣйшіе въ сердцахъ человѣческихъ пороки. Знаешь ли, мой другъ, какой ты участи себя подвергаешь? Вѣдаешь ли совершенно, какой предлежитъ тебѣ трудъ? Извѣстны ли тебѣ твои свойства и твои читатели? Надѣешься ли всѣмъ имъ сдѣлать угожденіе?.. Бѣдный авторъ! тутъ увидишь ты нравоучителя, почитающаго всѣхъ критиковъ и утверждающаго, что сатиры ожесточаютъ только нравы, а исправляютъ (ихъ) нравоученія. Но читатель ему отвѣтствуетъ: ты пишешь такъ сухо, что я не имѣю терпѣнія никогда читать твои сочиненія. Тамъ сатирикъ описываетъ пороки, язвитъ порочныхъ, забавляетъ разумъ остротою своего сочиненія и приноситъ удовольствіе. Нѣкоторые читатели говорятъ ему: ты забавенъ; я читалъ тебя съ пріятностью, но ты ѣдокъ; я тебя опасаюсь. А прочіе кричатъ: онъ всесвѣтный ругатель! О бѣдный авторъ! Встрѣчается со мною трагическія писатель; онъ сочиняетъ трагедію и говоритъ: комедія развращаетъ только нравы и научаетъ порокамъ, а не исправляетъ оныхъ; такія сочиненія не только что безполезны, но и вредны. Одна трагедія имѣетъ своею цѣлью добродѣтель и научаетъ оной. Какая завидная участь! Но читатель ему отвѣтствуегъ: ежели твоя трагедія хороша, то тогда услаждаетъ она мои чувства и питаетъ разумъ; но однакожь вѣдай, что до сея пищи охотниковъ немного. Писатель комедіи говоритъ: трагедія показываегъ слѣды нравоученія тѣмъ людямъ, которые въ ономъ не имѣютъ нужды; обучать такихъ людей, кои или уже добродѣтельны, или не слушаютъ нравоученія, есть трудъ безполезный. Напротивъ того, комедія пріятнымъ нравоученіемъ и забавною критикою исправляетъ нравы частныхъ людей, язвитъ пороки, не даетъ имъ усиливаться, искореняетъ ихъ; словомъ, изъ всѣхъ театральныхъ сочиненій, одна комедія полезна. Но читатель ему говоритъ: знай, когда ты меня осмѣиваешь, тогда я тебя пересмѣхаю… Но мнѣ еще встрѣчается писатель: онъ сочиняетъ пастушескія сочиненія и на нѣжной своей лирѣ воспѣваетъ златый вѣкъ, говоритъ, что у городскихъ жителей нравы развращены, пороки царствуютъ, все отравлено ядомъ; что добродѣтель и блаженство бѣгаютъ отъ городовъ и живутъ въ прекрасныхъ долинахъ, насажденныхъ благоуханными деревами, испещренныхъ различными наилучшими цвѣтами, орошенныхъ источниками, протекающими кристалловидными водами, которыя, тихо переливаяся по мелкимъ прозрачнымъ камешкамъ, восхитительный производятъ шумъ. Блаженство въ видѣ пастуха сидитъ при источникѣ, прикрытомъ отъ солнечныхъ лучей густою тѣнью того дуба, который слишкомъ три тысячи лѣтъ зеленымъ одѣвается листвіемъ. Пастухъ на нѣжной свирѣли воспѣваетъ свою любовь; вокругъ его летаютъ зефиры и тихимъ дыханіемъ пріятное производятъ ему прохлажденіе. Невинность въ видѣ поднебесныхъ птицъ совокупляетъ пріятное свое пѣніе съ пастушескою свирѣлью, и вся природа въ успокоеніи сему пріятному внимаетъ согласію. Сама добродѣтель въ видѣ прелестныя пастушки, одѣтая въ бѣлое платье и увѣнчанная цвѣтами, тихонько прокрадываетя, (и) вдругъ предъ нимъ показывается. Пастухъ кидаетъ свирѣль, бросается во объятія своея любовницы и говоритъ: цари всего свѣта, вы завидуете нашему блаженству! Г. авторъ восхищается, что двумъ смертнымъ такое могъ дать блаженство, и какъ хотя мысленнымъ не восхищаться блаженствомъ! Жаль только, что оно никогда не существовало въ природѣ! Творецъ сего блаженства, хотя знаетъ всю цѣну завидныя сея жизни, однакожь живетъ въ городѣ, въ суетахъ сего міра; а сіе, какъ сказываютъ, дѣлаетъ онъ ради двухъ причинъ: первое, что въ нашихъ долинахъ зимою много бываетъ снѣга, а второе, что ежели бы онъ туда переселился, то городскіе жители совсѣмъ позабыли бы блаженство сея жизни. Читатель ему отвѣтствуетъ старинною пословицею: чужую душу въ рай, а самъ ни ногою. Бѣдный авторъ! ты другихъ и себя обманываешь“. Увѣрившись, что уже пора въ настоящій просвѣщенный вѣкъ снимать личину съ людей порочныхъ, издатель „Живописца“ вознамѣрился быть изобразителемъ наисокровеннѣйшихъ человѣческихъ пороковъ» и предъ началомъ такого труднаго дѣла самъ себѣ даетъ слѣдующій совѣтъ: требуютъ отъ тебя, чтобъ ты въ сей дорогѣ никогда не разлучался съ тою прекрасною женщиною, съ которою иногда «тебя видалъ; ты отгадать можешь, что она называется Осторожность».

Сотрудники «Живописца» скрылись подъ вымышленными именами: Пустяковтоптатель, Любопытный зритель, Дворянинъ съ одною душею, Доброхотное сердечко и др. Въ этомъ изданіи встрѣчаемъ, между прочимъ, стихотворенія неутомимаго В. Рубана, который означалъ свое имя и фамилію только начальными буквами.

Довольный успѣхомъ своихъ періодическихъ изданій, Новиковъ въ 1774 году задумалъ издавать новый журналъ: «Кошелекъ». Въ предисловіи къ этому журналу онъ говоритъ: «Двѣ причины побудили меня издавать въ свѣтъ сіе слабое твореніе и посвятить оное отечеству моему: первая, что я, будучи рожденъ и воспитанъ въ нѣдрахъ отечества, обязанъ оному за сіе служить посильными своими трудами и любить оное, какъ я и люблю его… Я никогда не слѣдовалъ правиламъ тѣхъ людей, кои безо всякаго изслѣдованія внутреннихъ, обольщены будучи нѣкоторыми снаружи блестящими дарованіями иноземцевъ, не только что чужія земли предпочитаютъ своему отечеству, но еще, ко стыду цѣлой Россіи, и гнушаются своими соотчественниками, и думаютъ, что Россіянинъ долженъ заимствовать у иностранныхъ все, даже и до характера, какъ будто бы природа, устроившая всѣ вещи съ такою премудростію и надѣлившая всѣ области свойственными климатамъ ихъ дарованіями и обычаями, столько была несправедлива, что одной Россіи, не давъ свойственнаго народу ея „характера, опредѣлила скитаться по всѣмъ областямъ и занимать клочками разныхъ народовъ разные обычаи, чтобъ изъ сей смѣси со“ ставить новый, никакому народу не свойственный характеръ, а еще наипаче Россіянину, выключая только тѣхъ, кои добровольно изъ разумнаго человѣка передѣлываются въ несмышленныхъ обезьянъ, и предиставляютъ себя на посмѣшище всея Европы. таковые не только-что не видятъ добродѣтелей, Россіянамъ природныхъ, но еслибы гдѣ оныя: съ ними ненарочно и повстрѣчались, то безъ сомнѣнія отвратили бы „зрѣніе свое, именуя оныя грубостію и невѣжествомъ“. Другой причины издатель не объясняетъ, чтобъ при первомъ знакомствѣ съ читателями „обойтись сколько возможно миролюбивѣе“; во но духу статей, напечатанныхъ въ „Кошелькѣ“, видно; что Новиковъ, вооружась колкою сатирою, выступилъ съ этимъ изданіемъ на защиту русской народности противъ крайнихъ иноземныхъ вліяній. И въ другихъ журналахъ слышался повременимъ подобный же протестъ; по „Кошелекъ“ избралъ эту задачу исключительною своею цѣлью. Самое названіе журнала уже указываетъ на такое его направленіе. „Долженъ бы я (говоритъ издатель) объяснить читателю моему причину избранія заглавія сего журнала, по сіе теперь оставляю, а впредь усмотритъ онъ сіе изъ Превращенія русскаго кошелька во французской, которое сочиненьице здѣсь помѣщено будетъ“. Такого сочиненія не встрѣчаемъ въ настоящемъ журналѣ; но приведенная сейчасъ замѣтка намекала на введеніе кошельковъ, которые привязывались къ парикамъ, и другихъ французскихъ модъ, за что дорогою цѣною расплачивались кошельки русскихъ петиметровъ. Негодуя на превращеніе нѣкоторыхъ русскихъ молодчиковъ во французскихъ обезьянъ», журналъ Новикова съ горькой ироніей высказываетъ: «О когда бы силы человѣческія возмогли, дабы ко просвѣщенію Россіянъ возвратить и прежніе ихъ нравы, погубленные введеніемъ кошельковъ въ употребленіе!»

Послѣ общихъ замѣчаній, сдѣланныхъ нами о направленіи журналовъ 1769—1774 годовъ, необходимо указать ихъ критическіе взгляды на современную литературу и искусство сценическое. Отзывы журнальной критики того времени любопытны, какъ выраженіе тогдашнихъ эстетическихъ убѣжденій и потребностей. Съ этой точки зрѣнія не лишены занимательности и споры между журналистами 1769—1770 годовъ; но послѣ, когда число періодическихъ изданій ограничивалось однимъ или двумя, сама-собою исчезла и журнальная полемика.

Имя Вольтера занимало первое мѣсто во всѣхъ европейскихъ литературахъ того времени. Въ журналахъ избранной нами эпохи довольно-часто попадаются переводы изъ Вольтера; такъ, напримѣръ, здѣсь встрѣчаемъ: «Мемнонъ или премудрость человѣческая», «Скарменгадовы путешествія» и другіе небольшіе разсказы и статьи. Любопытны неблагосклонные отзывы о Вольтерѣ «Адской Почты», которая на страницахъ 187—190 и 273—4 возвышаетъ противъ него обвинительный голосъ. Послѣ Вольтера, самымъ обычнымъ источникомъ для журнальныхъ переводовъ служили элегіи и «Превращенія Овидія» и сочиненія другихъ классическихъ писателей (Тита Ливія, Сенеки, Горація, Анакреона и Ѳеоіраста). Изъ новѣйшей литературы, между прочимъ, встрѣчаемъ переводы сатиръ Буало, «Юнговыхъ Ночей», идиллій Геспера и мадамъ Дезульеръ и героидъ («Письмо Константіи къ Ѳеодісію» въ Трудолюбивомъ Муравьѣ; «Электра къ Оресту»; письмо «Габріеллы де-Вержи къ графинѣ де-Рауль» въ «Вечерахъ»; «Вивлида къ Казну» въ «Старинѣ и Новизнѣ», и друг.). Пастушеская поэзія была въ большой модѣ въ искусственной литературѣ XVIII-го вѣка; но у насъ, въ эпоху сатирическихъ журналовъ, отличавшихся довольно-строгимъ взглядомъ на жизнь, поэзія эта не возбуждала къ себѣ особеннаго сочувствія. Выше мы видѣли, какъ ловко и остроумно посмѣялся надъ нею «Живописецъ». На ряду съ яркими описаніями современныхъ нравовъ какъ-то странно читать подобныя наивныя стихотворенія, какъ, напримѣръ, это идиллическое обращеніе мадамъ Дезульеръ къ овечкамъ:

Овечки! ни наукъ, ни правилъ вы не зная,

Паситесь въ тишинѣ: не нужно то для васъ;

Хотя мечта намъ льститъ, всѣ мысли восхищая,

Но вы счастливѣе и вы умнѣе насъ, и проч. (*)

(*) «Вечера» ч. 2. стр. 100.

Такое ложное настроеніе тогда же заслужило справедливое осмѣяніе. Вотъ нѣсколько стиховъ изъ помѣщенной въ первой части «Вечеровъ» — эклоги:

Гдѣ снѣги вѣчные и стужи гдѣ несносны,

Терновые кусты растутъ, высоки сосны,

Стояла хижина . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Пастушка тамъ сидитъ, сжавъ руки, на пенечкѣ,

Въ печальномъ рубищѣ, въ замаранной сорочкѣ.

Пастушка къ высотѣ простерла очи неба,

Вѣщая: «нѣтъ у насъ куска къ обѣду хлѣба;

А ты, невѣрный мой и лютой пастушокъ,

На рынокъ потащилъ съ волвянками мѣшокъ,

Пошелъ и въ хижину ко мнѣ не возвратился:

Конечно, на шинкѣ, невѣрный, очутился

Иль пьяный гдѣ сидишь». . . . . . . . . . . . . .

(Возвратясь) Пастухъ красавицу по рожѣ гладя нѣжить,

Разсказываетъ все, краюшку хлѣба рѣжетъ, —

Очистили они и ложки и горшки:

Такъ весело живутъ россійски пастушки! (*)

(*) Стр. 169—171.

Въ области русской литературы прославлялись тогда два славныя имени: Ломоносовъ и Сумароковъ. Оба талантливые, хотя и не въ равной степени; оба замѣчательные по своему вліянію на общество, по благородству своихъ убѣжденій и энергіи своей дѣятельности, но непримиримые личные враги между собою; они пользовались общимъ уваженіемъ. Журналы съ большими похвалами (иногда преувеличенными) отзываются о сочиненіяхъ Ломоносова и Сумарокова. «Всячина» называетъ ихъ свѣтильниками Россійскиго Парнаса; «Трутень» говоритъ, что сочиненіямъ того и другаго будетъ удивляться отдаленное потомство; что Сумароковъ въ басняхъ сравнялся съ Лафонтеномъ, въ эклогахъ — съ Виргиліемъ, въ трагедіяхъ — съ Расиномъ и Вольтеромъ, что притчи его останутся навсегда неподражаемымъ образцомъ.

Почесть терновникомъ нельзя прекрасну розу —

Такъ Сумарокова хулить стихи и прозу:

Все плавно, хорошо; онъ первый здѣсь у насъ;

Извѣстна лишь ему дорога на Парнасъ (*).

(*) 1769 г. стр. 132, 183, 284.

Публика, которая обыкновенно любитъ разсуждать и спорить о превосходствѣ писателей, сравнивая Ломоносова и Сумарокова, раздѣлилась на двѣ партіи: одна стояла за лирика, другая за драматическаго писателя. На сторонѣ послѣдней былъ Эминъ. Одинъ изъ бѣсовъ «Адской Почты» разсказываетъ: "Вчерашняго дня обѣдалъ я у нѣкотораго человѣка, любящаго словесныя науки… Дошло дѣло до россійскихъ "лучшихъ стихотворцевъ. Перечесть ихъ всѣхъ немного труда стоило, ибо между хорошими стихотворцами понынѣ были два, которыхъ сочиненія украшаютъ славу Россіи. Одинъ изъ нихъ обожалъ Клію, а другой Мельпомену. Оба сіи стихотворцы имѣютъ свои партіи, безъ которыхъ нынѣ въ свѣтѣ разумнымъ быть не можно. Теперь и ученость требуетъ разнощиковъ. Ежели по домамъ о ней кричать не будутъ, то она въ храминѣ своей сгніетъ. Большая часть гостей прославляла сочиненія лирическія, которыхъ многіе изъ нихъ не разумѣютъ; а меньшая, но лучшаго вкуса, отдавала первенство нѣжностямъ. Одного и другаго стихотворца обожатели такой подняли шумъ, что и я принужденъ былъ длинныя свои уши заткнуть. Наконецъ нѣкоторый человѣкъ, въ наукахъ упражняющійся, который видѣлъ и знаетъ свѣтъ, рѣшилъ ихъ споръ. Онъ такъ говорилъ, когда его спросили, кто лучшій стихотворецъ: тотъ ли, кто обожаетъ Клію, или тотъ, который чтитъ Мельпомену? — Я вамъ, отвѣчалъ М., скажу свою мысль… Рѣшить, кто изъ нихъ писалъ лучше, весьма трудно, ибо между двумя вещьми хорошими совершенное нужно понятіе объ оныхъ, чтобъ опредѣлить преимущество одной передъ другою… Кліинъ обожатель служилъ съ великою славою одной только музѣ, и то въ одномъ родѣ одическомъ, а въ историческомъ, хотя и упражнялся, по съ весьма малою удачею. Напротивъ того, трагическій стихотворецъ служилъ многимъ музамъ съ немалымъ успѣхомъ. Одинъ изъ нихъ имѣетъ славу отъ однихъ только одъ, которыми онъ несравненно превосходитъ оды другаго; но сей вмѣсто того несравненно лучше его писалъ трагедіи; эклоги его лучше собственныхъ его трагедій, а басни совершеннѣе всего разсказаны; слѣдовательно, одинъ изъ нихъ въ одномъ родѣ стихотворства весьма хорошъ, а другой въ двухъ родахъ съ нимъ "въ хорошествѣ равенъ, а въ третьемъ превосходитъ и самаго де-ла-Фонгена, въ которомъ есть весьма много ошибокъ въ плавности слога, сему роду весьма нужнаго, примѣченныхъ г. Волтеромъ; а въ басняхъ нашего стихотворца весьма мало ихъ найти можно… Не хочу я подтверждать написаннаго г. Волтеромъ, что гораздо славнѣе быть хорошимъ трагикомъ, нежели лирикомъ, чтобы такимъ размышленіемъ «не причинить противной сторонѣ досадъ; но сколько мнѣ дозволено, буду разсуждать самъ для себя о родѣ одъ и трагедій. Одистъ на своей лирѣ говоритъ обыкновенно съ одними героями, а трагикъ со всѣми человѣками. Одинъ наполняетъ свое сочиненіе вымыслами, а другой истинными разсужденіями; тотъ летаетъ по воздуху, по небесамъ, по аду и по всѣмъ горамъ и долинамъ, а сей въ кругѣ своемъ идетъ прямо; ежели оглянется назадъ, то только для того, чтобъ путь его былъ прямъ и отъ средоточія не удаленъ. Одинъ, философію ненавидя, летаетъ почти за атмосферу, а другой оную на землѣ обожаетъ; тотъ выдумываетъ, чего нѣтъ и чему иногда быть не можно, а сей и то, что есть, тонкостію своею разбираетъ; и ежели теперь больше въ свѣтѣ людей, нежели героевъ, то смѣю сказать, что трагедія полезнѣе оды… Слѣдовательно такому трагику, такому сатирику и такому прекрасному нравоучителю, какъ г. С. (Сумароковъ), можно скорѣе и больше сдѣлать людей хорошо мыслящихъ, нежели г. Л. (Ломоносову) героевъ; а изъ сего и большинство пользы видно». Затѣмъ «Адская Почта» увѣряетъ, что ода и посредственная можетъ сойти за хорошую, но трагедія посредственности не терпитъ, почему и великіе писатели, принимаясь за этотъ родъ сочиненій, часто испытывали неудачи. Такъ Шекспиръ, Англичанами обожаемый трагикъ, весьма былъ высокомысленъ, остроуменъ и ученъ, но упрямъ и нехорошаго вкуса. Въ его трагедіяхъ характеры людей безъ разбору описаны и перемѣшаны; въ его Юліи Кесарѣ шутки, Римскимъ грубымъ художникамъ приличныя, введены въ важнѣйшую сцену Брута и Кассія… Г. С. (Сумароковъ) въ семъ своемъ пути странствовалъ счастливо, и если находятся въ его трагедіи пороки, то такіе, какихъ и въ Корнелѣ и Расинѣ есть довольно. Любовь есть общая зараза театра, безъ которой и славнѣйшіе писатели въ трагическихъ своихъ сочиненіяхъ почти обойтись не могли. Расинъ не могъ того миновать, чтобъ Митридата, Александра и Пора не представить щеголями любовными, и въ Корнелѣ рѣдко можно сыскать трагедію безъ такой любви, которая во многихъ мѣстахъ весьма нехорошо описана, потому что положена не у мѣста, и ежели что-нибудь сему подобное сыщется въ трагедіяхъ г. С. (Сумарокова), тому причиною больше обыкновеніе нынѣшняго театра, нежели онъ… Многіе и то г. С. (Сумарокову) причитываютъ въ порокъ, что онъ въ нѣкоторыхъ мѣстахъ подражалъ Расину. Подражаніе есть лучшая стихотворства добродѣтель: Расинъ самъ очень много подражалъ Еврипиду, а г. Л. (Ломоносовъ) Гинтеру, котораго никакъ съ Расиномъ ни въ хорошемъ вкусѣ, ни въ возвышеніи мыслей, ни въ твердости разсужденій сравнять не можно. Я теперь сказать долженъ, что оды одного, трагедіи, эклоги, а особливо притчи другаго вѣчнаго почтенія достойны; однако одинъ сдѣлалъ больше другаго, у людей безпристрастныхъ имѣетъ нѣкоторую отличность… Что же вышло изъ рѣчей М.? то, что всѣ говорили: виватъ лирикъ; онъ "лучшій всѣхъ въ свѣтѣ стихотворцевъ, а С. (Сумароковъ) человѣкъ посредственнаго знанія; но я почелъ рѣчь М. за справедливую, а особливо потому, что выхваляемый имъ стихотворецъ великій ему непріятель, вездѣ его ругалъ и ругаетъ, и мало ему несправедливымъ своимъ доношеніемъ жесточайшаго не причинилъ «злоключенія. М. о всемъ томъ зная и толь много отъ него претерпя, когда его хвалятъ, кажется, что въ такой похвалѣ пристрастія быть не можетъ».

Мы нарочно привели такую длинную выписку. Несмотря на тѣ односторонія основы, какими тогда, подъ вліяніемъ произведеній французской псевдоклассической школы, руководствовались въ литературномъ судѣ, для насъ важенъ и поучителенъ въ этихъ ужь отжившихъ мнѣніяхъ отголосокъ прошлой жизни.

Журнальные отзывы о Тредьяковскомъ мы привели выше. Не столь благосклонны были журналы къ Хераскову. Въ 1769 году онъ издалъ книжку своихъ стихотвореній подъ заглавіемъ: «философическія оды, или пѣсни Михаила Хераскова» (печатаны при Императорскомъ Московскомъ Университетѣ, въ 8-ю д. л.), на заглавномъ листѣ которой былъ изображенъ летящій Пегасъ. По поводу этихъ стихотвореній, въ «Смѣси» былъ напечатанъ слѣдующій разговоръ Меркурія съ издателемъ «Смѣси»: «я право не знаю, говоритъ Меркурій, для чего Аполлонъ скупится давать Пегаса; онъ нашъ братъ безсмертной, и никакой стихотворецъ его не изъѣздитъ; однако Аполлонъ очень рѣдкихъ на него сажаетъ. Да кстати пришло, не хочешь ли посмотрѣть новыхъ пѣсенъ съ изображеніемъ Пегаса?» Издатель: «Я видѣлъ эту книжку, но не знаю для чего тутъ приплетенъ Пегасъ? Пегасъ сердитъ и сшибъ съ себя сего писателя».

Журналы 1769 года болѣе всего вооружались противъ дурныхъ переводовъ, искажавшихъ не только красоту формы, но часто и смыслъ подлинника. "Одинъ (говоритъ «Смѣсь»), переломавъ Вергиліеву Энеиду и испорти прекрасный слогъ сего писателя, думаетъ, что заслужилъ безсмертную славу; другой изъ нѣжнаго Овидія сдѣлалъ несноснаго враля; третій превратилъ Анакреона въ глупаго Украинца {Стр. 189. Смотри также «И то и сё», недѣля 49-ая. Противъ этого замѣчанія «Смѣси» Чулковъ (въ поэмѣ: «Плачевное паденіе стихотворцевъ») говоритъ, что критикъ не можетъ никому повредить хотя и желаетъ:

Испорчены, кричитъ, на русскомъ Энеиды

И нынѣ Анакреонтъ — Украинецъ, по Грекъ,

Но сей премудрый мужъ, ученый человѣкъ

Не только Энепдъ, не смыслитъ и Эвдона,

Понеже онъ у васъ похуже и Прадона.}.

Говоря объ Овидіи и Виргиліевой Энеидѣ, «Смѣсь», кажется, намекала на переложеніе Майкова и на переводъ Энеиды (Василья Санковскаго), первая часть котораго вышла въ 1769 году. Издатель «Пустомели» также не оставилъ безъ вниманія этого перевода. Распредѣляя музамъ новыя занятія, онъ насмѣшливо совѣтуетъ самому себѣ: "Калліопу сдѣлай приворотникомъ; украшенія всѣ съ нея оборви, она ихъ нынѣ недостойна; эпическіе стихи вырви изъ рукъ ея и брось, вмѣсто трубы дай ей рожокъ и прикажи наигрывать повѣсти о траянскихъ витязяхъ. Если жъ захочешь ты отвратить посѣщенія, которыя тебѣ, какъ новому воеводѣ (Парнаса) непремѣнно прочими богами сдѣлаются, то прикажи ей читать одну изъ "новыхъ піесъ, она конечно всѣхъ гостей рыганьемъ своимъ отгонитъ, ибо съ нѣкотораго времени Калліопа стала весьма обжорлива… Славныхъ авторовъ сдѣлай разнощиками, прикажи имъ по всѣмъ мѣстамъ продавать свои сочиненія и выхвалять ихъ, сколько возможно больше: мнѣ къ этому не привыкать… Виргилію, наклавши полной мѣшокъ нелѣпыхъ изрѣченій, прикажи ходить по рынку и пр"давать ихъ повольною цѣною". Кто-то прислалъ въ «Трутень» эпиграмму на переводчика Энеиды, и она была напечатана:

Въ смущеніи творецъ труды свои читаетъ,

И зря, что самъ писалъ, того не понимаетъ,

Блѣднѣетъ, сердится, судьбу свою клянетъ

И губы окусавъ, сивуху съ горя пьетъ;

Потомъ, какъ злой Зевесъ беретъ гремящи стрѣлы

Онъ въ гнѣвѣ, взявъ перо, разрушитъ всѣ предѣлы,

Начавъ съ Россійскимъ здѣсь Виргилгемъ «рыгать».

Издатель! вотъ все то, что могъ тебѣ сказать.

Переводчикъ, по словамъ «Трутня», раздраженный этими нападеніями, пожелалъ отмстить свою обиду. "По несчастію общему всѣхъ читателей, это случилося въ то самое время, когда онъ издавалъ въ печать книжку своего перевода. Тутъ-то онъ себя удовлетворилъ; ибо къ книжкѣ, состоящей менѣе трехъ листовъ, написалъ на четырехъ анкетахъ предисловіе, въ которомъ пространно утверждалъ, что критикующіе люди злы… что онъ тѣ критики, яко неистовобеснующихся молодичей, малыми своими душевными добротами и слабоблещущими пылинками остраго разума возпроизжелавніихъ посверкать, соблаговоляетъ уничтожать и презирать, и что онъ «на нихъ ни единаго не будетъ отвѣтствовать слова: но забывшись исписалъ цѣлыя четыре страницы». «Смѣсь» смѣялась и надъ другими странными выраженіями и неправильными оборотами, допущенными переводчикомъ Энеиды.

Она напечатала двѣ бранчивыя статьи, наполненныя разными нелитературными намеками. На пятнадцатомъ листѣ этого изданія сказано: "Клеонъ, превознесенный хвалами думаетъ о себѣ, что онъ превосходитъ Пиндара за тѣмъ, что обучался Реторикѣ въ какомъ-то монастырѣ и вытвердилъ наизусть Виргилія. Но не подумай того, читатель, чтобъ онъ писалъ согласно съ здравымъ разсудкомъ; онъ столько гордъ, что и разсудокъ презираетъ; ему нѣтъ до него нужды, а надобны только стопы и риѳмы, ибо въ его стихахъ: музыки ревъ бодритъ и нѣжитъ духъ; въ предсердіи кипитъ и кровь; герои всѣ лактьми сверкаютъ, челомъ махаютъ, и духъ его героямъ плещетъ; надъ мыслей дѣюща понятность и прочее «сему подобное». Эти строки вызвали слѣдующее посланіе, подписанное буквами Н. Н.: "Господинъ сочинитель! Вашъ 15-й листъ заставилъ меня думать, кто таковъ сей вами описуемый стихотворецъ, который реветъ на лирѣ, мычитъ на трубѣ, а гремитъ на свирѣли, у "котораго сердца есть прихожая комната предсердіе называемая, и который видѣлъ сверканіе локтей (!). Наконецъ я догадался, куда вы цѣлите. Знаете, почему онъ многими въ разумѣ похваляется? Мнѣ, кажется, потому, что у насъ почти всѣ къ новостямъ охотники. У него разумъ а-ла-грекъ… Нѣкоторый господинъ пуще всего избаловалъ извѣстнаго вамъ умника, что онъ больше имѣетъ способностей, нежели славный нашъ лирикъ (Ломоносовъ?). Но я смѣло скажу, дай Боже, чтобъ сей господинъ могъ порядочно разумѣть сего лирика, не только опредѣлять цѣну его знанію и его атестовать; по моему сходнѣе сказать, что муха ровна со слономъ, нежели сравнять нескладныя и наудачу писанныя его сочиненія съ одами славнаго нашего стихотворца. Теперь пошла мода на кривой толкъ и на самолюбіе. Сей мнимый умникъ со всѣмъ своимъ невѣжествомъ такъ гордъ, что, не успѣвъ сѣсть на скамейку, говоритъ, что ему давно бы уже надлежало сидѣть на президентскихъ креслахъ; но несчастіе въ томъ, что свѣтъ не знаетъ цѣны его достоинствъ. Однакожь, многіе толкуютъ, что онъ будетъ великій человѣкъ. Онъ и теперь великій, но къ сему прилагательному существительное имя «умалчиваю». Такъ безцеремонны были прежніе критики!

«Всячина», «Смѣсь», «Трутень», «Адская Почта» и «Пустомеля» единогласно возставали противъ переводовъ Владиміра Лукина, который въ 1768 году напечаталъ двѣ комедіи, переведенныя имъ съ французскаго: Тесть и Зять («Depuis et Deronnais» par Collé), и Разумный вертопрахъ («Le Sage étourdi», par Boissy). Обѣ пьесы были играны во время масляницы на театрѣ, по приняты публикою неблагосклонно, потому-что неточность перевода и неправильное употребленіе нѣкоторыхъ безпрестанно-повторяемыхъ выраженій помѣшали хорошему исполненію ихъ на сценѣ. А. В. Храповицкій прислалъ во «Всячину» отъ имени дѣвицы письмо, въ которомъ, увѣряя, что Колле въ пьесѣ «Тесть и Зять» такъ же обезображенъ, какъ Фенелонъ въ Телемахидѣ Третьяковскаго, онъ смѣется надъ интригою комедіи Лукина и разсказываетъ объ одной своей пріятельницѣ, заболѣвшей во время ея представленія. "Дама эта отъ природы была чрезвычайно чувствительна и нѣжна. Лишь открыли занавѣсу, она задумалась, и по окончаніи нѣсколькихъ явленій спрашивала: по какимъ "театральнымъ правиламъ актеры часто кричатъ: а! а! и что сіе значитъ? также для чего Исидоръ, называя за глаза любовницу свою "Софьею Менандровною, самой ей всегда говоритъ: Софья! а! «Софья, я тебя прямо обожаю. Комедія передѣлана на наши правы и дѣйствіе происходитъ въ Петербургѣ; однако здѣсь любовники такъ не говорятъ. Потомъ она жаловалася, что безпрестанныя а! а! разломили ей голову. Наконецъ увидя, что Софья Менандровна, представляющая двадцати-пяти-лѣтнюю дѣвицу, пошла, заплакавъ о томъ, что хотя вѣрно обѣщали выдать ему замужъ, но зачѣмъ не выдаютъ въ тотъ самый день, она столько сему смѣялась, что подступило къ ней колотье, и послѣ комедіи привезли ее домой больною. Теперь ей полегче, и она смѣется плачущему Менандру Васильевичу, который, назначивъ свадьбу завтра, говоритъ, что въ исполненіи сего обѣщавши не ручается, кое, повидимому, сдѣлалъ только для окончанія комедіи. Впрочемъ, можно думать, что какъ Исидоръ прямо обожаетъ Софью Менандровну, такъ Менандръ Васильевичъ прямо до своей смерти ихъ не обвѣнчаетъ; почему же онъ названъ прямо тесть, а Исидоръ прямо зять»? Дѣйствительно комедія «Тесть и Зять» наполнена безпрерывными восклицаніями: а! а! и неумѣстнымъ повтореніемъ слова: «прямо». Критика того времени почти исключительно обращала вниманіе на языкъ и ограничивалась замѣчаніями о неправильности оборотовъ и выраженій; болѣе-серьёзной цѣли она еще не сознавала, или сознавала ее весьма-слабо.? Въ «Трутнѣ» напечатано было письмо, въ которомъ ловко пародированы манера и слогъ Лукина; въ этомъ же изданіи появились противъ Лукина и Ѳедора Козельскаго слѣдующіе стихи: