С 1853 (ДО)

ЯНВАРЬ.

Какой-то поэтъ замѣтилъ, что всякій, кто возьмется записывать, что случилось съ нимъ въ продолженіе всей жизни, непремѣнно составитъ хорошую книгу, хотя бы отъ рожденія до могилы онъ вовсе не испыталъ особенныхъ приключеній. Какъ же послѣ этого я, съ которымъ случились самыя разнообразныя, патетическія и безпримѣрныя происшествія, — какъ же я не напишу поучительной и занимательной для публики книги?

Я не хочу этимъ сказать, что я убивалъ львовъ или видѣлъ какія нибудь чудеса, путешествуя по пустынямъ Аравіи или въ Пруссіи, или что я былъ когда-то важнымъ бариномъ, на короткой ногѣ съ герцогами и придворными дамами, которыми, по требованіямъ моды, должны бы были ограничиваться мои воспоминанія. Я никогда не оставлялъ своего родного острова, Британіи, никогда не пускался въ длинныя разсужденія ни съ однимъ лордомъ, исключая ирландца, который жилъ въ нашемъ домѣ и забылъ заплатить за три недѣли за квартиру, — но, несмотря на все это, въ теченіе моего существованія, говоря словами нашего безсмертнаго барда, я такъ былъ изъѣденъ блохами и клопами своенравной судьбы и сдѣлался примѣромъ такого упрямаго и необыкновеннаго несчастія, что читая мою біографію, даже камень затрепеталъ бы отъ сердечнаго умиленія, если бы у камня не было каменное же и сердце.

Въ нижеслѣдующихъ страницахъ будутъ представлены публикѣ двѣнадцать случившихся со мною происшествій, по одному на каждый мѣсяцъ календаря; они содержатъ въ себѣ часть исторіи, смѣю увѣрить, добраго человѣка. Я не былъ мотомъ, какъ многіе изъ людей; я ни разу не обманулъ никого даже на шиллингъ, хотя я и одаренъ особенною тонкостію къ дѣлахъ и поспорю въ этомъ отношеніи съ кѣмъ угодно въ цѣлой Европѣ. Я никогда не оскорблялъ своего ближняго; напротивъ, во многихъ случаяхъ, когда я самъ терпѣлъ, я оказывалъ особенное участіе къ страждущимъ.

Я происхожу изъ хорошей фамиліи, и, рожденный для богатства, отличаюсь веселымъ характеромъ; несмотря на то, я съ крайнею заботливостію и необычайнымъ усердіемъ копилъ и берегъ деньги, но и это не помѣшало мнѣ съ самого начала моего жизненнаго пути встрѣчаться съ такими сложными и мудреными неудачами, какія, конечно, и могли случиться только съ несчастнымъ Бобомъ Стёббсомъ,

Бобъ Стёббсъ — мое имя; въ карманѣ у меня нѣтъ ни шиллинга. Я получилъ патентъ на чинъ лейтенанта въ службѣ короля Георга и теперь.... но объ этомъ распространяться нечего, потому что это узнается само собою.

Мой отецъ принадлежалъ къ суффолькскимъ Стёббсамъ и самъ былъ богатымъ джентльменомъ въ Бунгэ. Дѣдъ мой былъ уважаемый всѣми адвокатъ въ Бунгэ же и оставилъ папенькѣ хорошенькое имѣнье. Такомъ образомъ я бы долженъ былъ получать впослѣдствіи значительный доходъ и теперь могъ бы жать процентами съ своего капитала.

Мои несчастія начались, можно сказать, за годъ до моего рожденія, когда папенька, будучи юношей и живя въ Лондонѣ съ тщетнымъ стремленіемъ изучить право, влюбился въ миссъ Смитъ, дочь лавочника, который не далъ за нею ни гроша и потомъ самъ обанкрутился. Отецъ мой женился на этой миссъ Смитъ и взялъ ее въ свою провинцію, гдѣ я узрѣлъ свѣтъ.

Если бы я сталъ описывать первые годы моей юности, то вы стали бы надо мною смѣяться какъ надъ лжецомъ; но слѣдующее письмо, которое маменька писала къ своей подругѣ въ первый же годъ своей супружеской жизни, покажетъ вамъ, какова была, моя мать и что за человѣкъ былъ мой отецъ:

"Миссъ Юліи Гикксъ.

«Гресчёрчъ-Смит, въ Лондонѣ.

«О, Элиза! твоя Сузанна счастливѣйшая женщина въ поднебесной. Мой Томасъ настоящій купидонъ! Онъ невысокъ ростомъ, не похожъ на гренадера какихъ я прежде воображала, мечтая о мужѣ; напротивъ, его можно назвать мухортикомъ, и при этомъ мнѣ вовсе не тяжело сознаться, что онъ немного косъ. Что за дѣло! Когда одинъ изъ его глазъ устремленъ на меня, а другой на мое дитя, то они блестятъ такою любовью, какой не въ состояніи описать мое слабое перо и которая не досталась въ удѣлъ никакой изъ женщинъ, кромѣ твоей счастливой Сузанны Стёббсъ. Если бы ты только видѣла моего милаго Томаса со мною и нашимъ маленькимъ Бобомъ, когда онъ возвращается съ охоты или съ поля и когда я сижу у него на одномъ колѣнѣ, дитя — на другомъ, и онъ насъ заставляетъ прыгать! Мнѣ часто приходится сожалѣть, что тутъ не случится сэръ Іошуа или другой какой нибудь великій живописецъ, который бы списалъ эту группу, потому что нѣтъ на свѣтѣ привлекательнѣе зрѣлища, какъ видѣть вмѣстѣ три любящія другъ друга игривыя существа.

«Мой ребенокъ — прелестнѣйшее твореньице въ свѣтѣ: настоящій портретъ своего папа. Кормилица говоритъ, что съ лѣтами онъ отвыкнетъ коситься, и что волосы у него не будутъ такъ рыжи. Докторъ Бэтсъ такъ внимателенъ и искусенъ, какъ только можно желать. Со дня рожденія нашего бѣднаго ребенка онъ не зналъ покою ни одного дня и въ теченіе недѣли мѣнялъ лекарства отъ трехъ до четырехъ разъ. Какъ мы должны еще благодарить Бога, что это существо находится въ такомъ положеніи, какъ теперь! Бобъ очень счастливо перенесъ корь; потомъ у него были припадки грыжи, страшный коклюшъ, потомъ лихорадка и постоянная боль въ животикѣ, такъ что бѣдное дитя кричало съ утра до поздней ночи.

«Но мой милый Томъ очень способенъ ухаживать за дѣтьми и сколько разъ онъ не спалъ вовсе изъ за ребенка! Онъ ходитъ съ ними по цѣлымъ часамъ взадъ и впередъ по комнатѣ и поетъ что-то въ родѣ пѣсенки (но у него, милашки, голосъ не сильнѣе, чѣмъ у самовара), покачиваетъ головою изъ стороны въ сторону, и тогда какой онъ смѣшной въ своемъ халатикѣ и колпакѣ! ты бы расхохоталась, если бы увидала его.

«У насъ прекрасная нянька; она ирландка и любитъ ребенка почти такъ же, какъ мать.... впрочемъ, это невозможно… Она носитъ его гулять въ паркъ, и я рѣшительно не понимаю, почему Томасъ не можетъ ее терпѣть; онъ говоритъ, что она часто бываетъ пьяна, и притомъ, что она очень неопрятна, чего, впрочемъ, я Не замѣчала. Правда, что она не очень чистоплотна, и что отъ нея иногда несетъ водкой. Во что за дѣло! Всѣ эти маленькія неудобства дѣлаютъ родину еще привлекательнѣе. Если только подумать, у сколькихъ матерей нѣтъ вовсе нянекъ, у сколькихъ дѣтей нѣтъ докторовъ, то не нужно ли возблагодарить Бога, что Мэри Мэлоней нанялась у насъ, и что докторъ Бэтсъ обходится намъ только въ 47 фунтовъ? Какъ же долженъ быть боленъ ребенокъ, если на него выходитъ столько лекарства!

«Всѣ эти милыя дѣти дорого стоятъ родителямъ. Представь только, Элиза, что мы переплатимъ за Мэри Мэлоней. Десять шиллинговъ въ недѣлю жалованья, къ обѣду, рюмку коньяку или можжевеловой водки, три бутылки въ день лучшаго портера мистера Трельза, что составляетъ въ недѣлю двадцать-одну бутылку, а въ одинадцать мѣсяцевъ, которые она у насъ прожила, девятьсотъ-девяносто бутылокъ. Потомъ, по счету доктора Бэтса — отъ пяти до четырнадцати гиней, двѣ гинеи за крестины, двадцать гиней за завтракъ и балъ… Надо тебѣ сказать, что мы очень разсердили богатаго дядюшку Джона тѣмъ, что позвали его быть крестнымъ отцомъ, и что онъ долженъ быль подарить крестнику серебряный стаканъ. Онъ вычеркнулъ имя моего Томаса изъ духовнаго завѣщанія; а мистеръ Феркинъ былъ столько же обиженъ тѣмъ, что мы не позвали его въ крестные отцы; онъ не хочетъ даже вслѣдствіе этого говорить ни со мной, ни съ Джономъ.... Двадцать гиней за фланель, кружева, халатики, чепчики, свивальники и другія дѣтскія принадлежности, — всего на триста фунтовъ въ годъ.

«Но Томасъ надѣется много выручить съ своей арендной земли.

«У насъ прекраснѣйшая дача, какую только можно себѣ представать: домъ со всѣхъ сторонъ окруженъ деревьями и лежитъ въ такомъ уединенномъ мѣстѣ, что, несмотря на то, что мы отъ Лондона только въ тридцати миляхъ, почта ходитъ къ намъ только разъ въ недѣлю. Дороги, надо признаться, ужасныя; теперь зима, и мы по колѣна тонемъ въ грязи и снѣгу. Но, Элиза, какъ мы зато счастливы!

«Съ Томасомъ — онъ, бѣдный, страдалъ сильными припадками ревматизма — маленькимъ Бобомъ и нашимъ искреннимъ другомъ докторомъ Бэтсомъ, который пріѣзжаетъ издалека, чтобы навѣстить насъ, у насъ составляется, какъ ты можешь себѣ вообразить, пріятное, веселое общество, такъ что мы и не думаемъ объ удовольствіяхъ Рэнлэга.

«Прощай — мой маленькій зоветъ свою мама — тысячу поцалуевъ отъ любящей тебя

«Сузанны Стёббсъ.»

Итакъ, вотъ въ чемъ дѣло! Счеты доктора, прелестная дача, 21 пинта портеру въ недѣлю лишили меня всего моего имѣнія.

ФЕВРАЛЬ.

Я назвалъ эту главу февралемъ, принимая въ соображеніе свои несчастія, которыя вы не замедлите узнать, такъ какъ январь, заключая въ себѣ Святки и праздникъ Крещенія, напоминаетъ первые четыре года жизни мальчика. Потомъ наступаетъ мрачный февраль, а съ нимъ и дни работы, когда люда заботятся о томъ, чтобы выручить денегъ, лишь только увеселенія новаго года, напоминающія наше дѣтство, прекратились.

Теперь приходитъ мнѣ въ голову и тотъ первый день февраля, когда я вышелъ изъ родительскаго дома и поступилъ въ школу Свиштэля.

Тамъ началъ я сидячую и полную лишеній жизнь, которую потомъ велъ постоянно. Матушка на прощанье дала мнѣ восемнадцать пенсовъ! Бѣдная! мнѣ казалось, что у нея сердце такъ и надрывается, когда она меня цаловала и испрашивала у Бога для меня благословенія. Кромѣ этого, у меня, былъ маленькій капиталецъ, скопленный мною въ продолженіе года. Я разскажу вамъ, какъ я достигъ этого. Если мнѣ случалось гдѣ нибудь увидѣть шесть грошей или копеекъ, то я всегда бралъ одну изъ монетъ себѣ. Если меня потомъ спрашивали объ этомъ, то я признавался, что взялъ, и возвращалъ монету. Если же никто не замѣчалъ пропажи, я не говорилъ ни слова; да и для чего говорить въ подобныхъ случаяхъ? Тѣ, которые не замѣчаютъ потери, въ сущности ничего не теряютъ.

Итакъ, кромѣ восемнадцати пенсовъ, данныхъ мнѣ матерью, у меня была собственная сумма въ три шиллинга. Въ школѣ меня прозвали мѣнялой, потому что у меня въ карманѣ всегда было много мелкой монеты.

Даже во всякой приготовительной школѣ смышленый мальчикъ съумѣетъ себя очень порядочно обставить, и можно быть увѣрену, что я въ этомъ случаѣ не дѣлалъ промаховъ. Я никогда не ссорился и не дрался, я никогда не сидѣлъ на лавкѣ ни слишкомъ высоко, ни слишкомъ низко по успѣхамъ, и между тѣмъ никто не былъ такъ уважаемъ, какъ я, — а почему? потому, что у меня всегда были деньги. Другіе мальчики проматывали все, что у нихъ было, въ первые же два дня, и въ это время, какъ само собою разумѣется, они угощали меня пирожками и карамельками. Мнѣ не нужно было тратить собственныхъ денегъ, а между тѣмъ я видѣлъ со всѣхъ сторонъ самое усердное подчиванье. Потомъ, когда черезъ недѣлю у нихъ не оставалось ни копейки денегъ, и какъ въ продолженіе полу-года у нихъ не было въ виду ничего, кромѣ трехъ пенсовъ еженедѣльнаго дохода, что мнѣ оставалось дѣлать? Я сознаюсь съ гордостію, что каждую недѣлю половина карманныхъ денегъ, которыя получались воспитанниками школы Свиштэля, поступала въ мой карманъ. Напримѣръ: Тому Гикксу захотѣлось пряника — у кого нашлись на это деньги? разумѣется, у Боба Стёббса.

— Гикксъ, говорилъ я обыкновенно: — я тебѣ куплю пряниковъ на полтора пенса, если ты мнѣ въ будущую субботу отдашь три пенса.

Онъ соглашался, и если по наступленіи субботы онъ не могъ мнѣ отдать болѣе полутора пенсовъ, то отдавалъ три пенса и слѣдующую за тѣмъ субботу. Я разскажу вамъ про обороты цѣлаго полугодія. Я далъ одному товарищу, по имени Дикку Бунтингу, въ первую субботу полтора пенса, съ тѣмъ, чтобы онъ мнѣ возвратилъ три черезъ недѣлю. Онъ могъ мнѣ всякую недѣлю платить только половину, и такимъ образомъ я впродолженіе двадцати-трехъ недѣль получалъ по полтора пенса, что составитъ всего два шиллинга десять съ половиною пенсовъ. Но Динкъ Бунтингъ былъ не совсѣмъ честный человѣкъ, потому что, несмотря на то, что я былъ такъ добръ, что ждалъ на немъ деньги двадцать-три недѣли, — настали каникулы, онъ мнѣ все еще былъ долженъ три пенса. Зато онъ, по прошествіи шести недѣль вакацій, согласно съ существующими на сей предметъ правилами, долженъ былъ заплатить шестнадцать шиллинговъ, которые наросли въ мою пользу, а именно:

шилл.

|

пенс.

въ первую недѣлю три пенса составили | 6

во вторую — | 1 | —

въ третью — | 2 | —

въ четвертую — | 4 | —

въ пятую — | 8 | —

въ шестую — | 16 | —

Что можетъ быть справедливѣе этого? однако, Бунтингъ, по возвращеніи — можете себѣ представить! — вздумалъ предлагать мнѣ только полтора пенса… низкій, подлый мальчишка!

Впрочемъ, я успѣлъ помочь горю. Онъ промоталъ свои деньги въ первыя двѣ недѣли, и тогда я снова забралъ его въ свои руки. Онъ принужденъ былъ не только заплатить мнѣ пенсъ за пенсъ, но обязался отдавать мнѣ за завтракомъ четверть своего бутерброта, а за ужиномъ — четвертую же часть своего сыру. И такимъ образомъ, по прошествіи полугода, я получилъ отъ него серебряный ножикъ для фруктовъ, готовальню и прекрасный шитый серебромъ жилетъ, въ которомъ я съ гордостію отправился домой, а что еще лучше — въ карманахъ этого жилета было: три золотыя гинеи, пятнадцать шиллинговъ, ножикъ и штопоръ, который я получилъ съ другого ученика. Не правда ли, что все это были хорошіе проценты на двѣнадцать шиллинговъ, которые у меня были за годъ назадъ?

Сколько разъ я умолялъ судьбу послать мнѣ вторично подобный же случай; но нѣтъ! теперь люди сдѣлались скупѣе, чѣмъ были въ очаровательные годы давно минувшей юности.

Такимъ образомъ, я отправился домой въ своемъ новомъ жилетѣ, сіяя какъ павлинъ, и когда я отдалъ отцу штопоръ, прося принять оный, какъ эдакъ моей любви, то мать моя залилась слезами стала цаловать и обнимать меня такъ нѣжно, что чуть не задушила своего дѣтища.

— Честь я слава тебѣ, чести и слава тебѣ, повторяла она: — что ты думаешь о своемъ отцѣ. А гдѣ ты купилъ этотъ штопоръ, Бобъ?

— Эхъ, матушка, отвѣчалъ я: — гдѣ бы ни купилъ, да купилъ на собственныя, скопленныя денежки!

Пока я говорилъ это, матушка смотрѣла съ улыбкой на батюшку; ея глаза были полны слезъ; она взяла меня за руку и подвела къ отцу.

— Ну, не правда ли, славный мальчикъ? сказала она: — а всего вѣдь девять лѣтъ ему.

— Дѣйствительно, онъ хорошій мальчикъ, Сузанна, отвѣчалъ батюшка. — Благодарствуй, сынокъ! Вотъ возьми крону въ замѣнъ своего штопора, которымъ мы сейчасъ лихо откупоримъ бутылочку, прибавилъ батюшка и сдержалъ слово.

Я всегда пилъ хорошее вино, хотя, по чувству похвальнаго самоотверженія, никогда не держалъ его въ своемъ погребѣ; въ эту же ночь я порядочно понатянулся, потому что родители мои, обрадовавшись, штопору, чудо какъ разщедрились. Лучше же всего было то, что штопоръ мнѣ обошелся только въ три пенса, которые не могъ заплатить мнѣ мой товарищъ.

Когда я увидалъ, что въ эту игру мнѣ повезло, то сдѣлался очень щедръ къ своимъ родителямъ, которые понимали, какъ полезно развивать въ дѣтямъ чувство великодушія. Я подарилъ матушкѣ, хорошенькій, мѣдный наперстокъ, а они мнѣ — полъ гинеи. Потомъ я поднесъ ей прекрасную книжку для иголокъ, которую сдѣлалъ собственными руками изъ пиковаго туза, взятаго изъ взявшейся у насъ въ домѣ колоды, картъ, потомъ велѣлъ нашей служанкѣ Сэлли обтянуть книжку кускомъ розоваго атласа, подареннымъ ей маменькою, а листы въ книжкѣ, очень мило мною разрисованной, я сдѣлалъ изъ фланели, которую я когда-то носилъ, страдая жабою.

Отъ фланели пахло нѣсколько камфарой, но книжка вообще была очнь мила и матушка такъ обрадовалась ей, что ѣздила нарочно въ Лондонъ и привезла мнѣ шляпу съ галунами. Потомъ я купилъ батюшкѣ фарфоровую ступку для табаку; но, къ несчастію, батюшка не былъ такъ щедръ, какъ матушка и я самъ, потому что онъ только громко захохоталъ: и не далъ мнѣ даже и кроны, которой я отъ него навѣрное ожидалъ.

— Я тебѣ на этотъ разъ ничего не дамъ; Бобъ, сказалъ онъ: — потому что я не желалъ бы; чтобы ты дѣлалъ такіе дорогіе подарки.

Дорогіе подарки! вотъ выдумалъ! Куда я не люблю скупыхъ людей!

Теперь я долженъ сказать нѣчто шитомъ серебряномъ жилетѣ, который данъ мнѣ Бунтингомъ.

Матушка спросила меня о жилетѣ и я сказалъ ей всю правду, что онъ былъ подаренъ мнѣ однимъ мальчикомъ, за оказанныя мною ему немаловажныя услуги. Что же она сдѣлала? она написала къ нему письмо, когда я опять возвращался въ школу, благодарила его за внимательность къ своему милому сыну и послала шиллингъ доброму, благородному мальчику, который подарилъ будтобы мнѣ жилетъ.

— Что это за жилетъ? спросилъ меня докторъ. — Кто тебѣ подарилъ его?

— Бунтингъ, отвѣчалъ я.

— Позвать, Бунтинга.

Маленькій негодяй явился, можете себѣ представить, и заливаясь слезами, разсказалъ, что жилетъ этотъ ему дала его мать, и что онъ долженъ былъ отдать его ростовщику-мѣнялѣ, какъ назвалъ меня негодный Бенгель. Потомъ сказалъ онъ, что за полтора пенса онъ долженъ былъ заплатить, мнѣ три, какъ будто — отъявленный плутишка — его принуждалъ кто-нибудь занимать три пенса, что я такимъ же, образомъ надувалъ и другихъ товарищей, и что изъ двѣнадцати шиллинговъ я сколотилъ себѣ не менѣе четырехъ гиней.

Я едва въ состояніи описать удивительную сцену, которая за тѣмъ послѣдовала. Ученики были созваны, моя записная книга была вытащена изъ шкафа, чтобы служить доказательствомъ, сколько отъ каждаго получено: мною денегъ и всѣ эти деньги была розданы имъ до копейки.,

Докторъ взялъ и тѣ тридцать шиллинговъ, которые подарены были мнѣ родителями, сказалъ, что онъ отдастъ ихъ въ пользу бѣдныхъ, и потомъ, произнеся къ ученикамъ длинную рѣчь о скупости и лихоимствѣ, онъ прибавилъ:

— Сними свой сюртукъ, Стёббсъ, и отдай Бунтингу жилетъ.

Я стоялъ безъ сюртука и жилета передъ презрительно улыбающимися товарищами и хотѣлъ было надѣть снять сюртукъ, но докторъ остановилъ меня.... Меня высѣкли, сэръ, жестоко высѣкли.

О, мщеніе! Я, Робертъ Стёббсъ, всегда поступавшій такъ основательно, будучи десяти лѣтъ отъ роду, испыталъ телѣсное наказаніе! Хотя февраль самый короткій мѣсяцъ въ году, но онъ до сихъ поръ не выходитъ у меня изъ головы.

МАРТЪ.

Когда матушка услыхала о постигшемъ меня несчастіи, то хотѣла жаловаться на нашего доктора или по крайней мѣрѣ выцарапать ему глаза, тогда какъ, по добротѣ своей, она неспособна была выцарапать глаза даже и блохѣ, если требовалась защита ея собственной личности, и рѣшилась взять меня изъ школы, въ которой такъ недостойно было поступлено со мною.

Батюшка, впрочемъ, оказалъ при этомъ случаѣ необычайную строгость, утверждалъ, что меня наказали подѣломъ, что я долженъ оставаться въ школѣ и прислалъ даже старому Свиштэлю, за данный мнѣ урокъ, двухъ фазановъ.

Старикъ пригласилъ меня къ обѣду на этихъ фазановъ и, разрѣзывая ихъ, держалъ довольно интересную рѣчь насчетъ превосходныхъ качествъ моихъ родителей, а также насчетъ принятаго намѣренія быть ко мнѣ еще внимательнѣе. если я позволю себѣ подобную же продѣлку. Такимъ образомъ, я рѣшительно принужденъ былъ прекратить выдачу взаймы денегъ, потому что докторъ объявилъ что мальчикъ, который дастъ взаймы, получитъ столько-то розогъ, а который возьметъ — столько-то; противъ такого аргумента спорить было нечего, и я предвидѣлъ свое окончательное раззореніе. Я никогда не сидѣлъ слишкомъ высоко въ школѣ, потому что никогда не могъ дойти въ латинской грамматикѣ далѣе propria quae maribus, вообще понималъ очень немногое изъ того, что училъ; но, по причинѣ моихъ уже довольно зрѣлыхъ лѣтъ, большого роста, а главное — вслѣдствіе просьбъ матушки, я сталъ пользоваться преимуществами большихъ и подучилъ позволеніе въ свободные дни ходить въ городъ. Выходя, такимъ образомъ, изъ школы, мы являлись страшными щеголями. Я совершенно хорошо помню свой тогдашній костюмъ: сюртукъ перечнаго цвѣта, бѣлый вышитый у кармановъ жилетъ, кружевная манишка, штаны до колѣнъ и изящные бѣлые бумажные или шолковые чулки. И это уже было довольно великолѣпно; но я не былъ удовлетворенъ и хотѣлъ еще пріобрѣсти себѣ пару-сапоговъ, въ школѣ было всего три ученика, у которыхъ были сапоги, и я съ ума сходилъ отъ желанія имѣть такіе же.

Когда я написалъ насчетъ сапоговъ къ батюшкѣ, онъ не хотѣлъ и слышать объ этомъ, а три гинеи, которыя нужны были для покупки пары, составляли слишкомъ большую сумму для того, чтобы матушка могла удѣлить ихъ изъ своихъ расходныхъ денегъ или я могъ выплатить ихъ при теперешнемъ скудномъ состояніи моей кассы; впрочемъ, потребность сапоговъ и ощущалъ такъ сильно, что рѣшился, несмотря ни на что, достать ихъ.

Въ то время въ нашемъ городкѣ поселился сапожникъ-нѣмецъ, который впослѣдствіи завелся собственностію въ самомъ Лондонѣ.

Я рѣшился выманить у него какъ нибудь сапоги, въ надеждѣ, что черезъ годъ или черезъ два я оставлю школу, и что тогда можно будетъ не обращать вниманія на его преслѣдованія, или, наконецъ, выпросить денегъ у матушки и заплатить ему.

Я былъ у этого значительнаго во мнѣніи моемъ мужа — его звали Штифелькиндъ — и онъ снялъ съ меня мѣрку.

— Вы слишкомъ еще молоды, кажется, чтобы носить сапоги, замѣтилъ онъ.

— Это ужь мое дѣло, любезный, а не твое! отвѣчалъ я. — Хочешь, давай сапоги, хочешь — нѣтъ! Но когда ты говоришь съ человѣкомъ моего званія, будь учтивъ.

При этомъ я произнесъ нѣсколько рѣзкихъ выраженій, чтобы убѣдить его въ значительности моей особы.

Все это имѣло желаемый успѣхъ.

— Постойте, сэръ, сказалъ онъ: — у меня есть прекрасная пара сапоговъ, которая вамъ будетъ впору.

И онъ принесъ мнѣ дѣйствительно самые изящные сапоги, какіе мнѣ когда либо случалось видать.

Онѣ были сдѣланы для высокороднаго мистера Стиффнея; сказалъ онъ: — что еще служить въ гвардіи, но были ему малы.

— Ахъ, въ самомъ дѣлѣ! вскричалъ я. — Стиффней мнѣ родня. Ну, а что, старый плутъ, ты намѣренъ просить за эти сапоги?

— Три фунта, отвѣчалъ онъ.

— Это безсовѣстно дорого, сказалъ я: — но какъ тебѣ придется долго дожидаться своихъ денегъ, то оно на то же и найдетъ.

Сапожникъ взглянулъ на меня съ безпокойствомъ и приготовился произнести рѣчь.

— Сэръ, я не могу ихъ отдать безъ....

Но мнѣ пришла въ эту минуту въ голову счастливая мысль, и я прервалъ его.

— Сэръ, что за сэръ, не называй меня сэромъ; сними сапоги съ меня, и знай, что когда ты говоришь съ дворяниномъ, то не называй его сэромъ!

— Прошу тысячу извиненій, милордъ, отвѣчалъ онъ: — если бы я зналъ, что вы изволите быть лордомъ, то я не сталъ бы называть васъ сэромъ. Какъ мнѣ записать у себя въ книгѣ вашу фамилію?

— Мою фамилію? ну, разумѣется, лордъ Корнваллисъ! отвѣчалъ я съ важностію, уходя въ сапогахъ.

— А какъ я долженъ поступить съ башмаками милорда?

— Хранить ихъ, пока я не пришлю за ними, сказался, потомъ снисходительно поклонился ему и вышелъ изъ лавки, пока нѣмецъ завертывалъ мои башмаки въ бумагу.

Я не сталъ бы разсказывать эту исторію, если бы вся моя жизнь не вращалась около этихъ проклятыхъ сапоговъ.

Съ гордостію павлина я возвратился въ школу и успѣлъ объяснить своимъ товарищамъ, что я на чистыя деньги пріобрѣлъ эту великолѣпную принадлежность моего туалета.

Но вотъ, въ одинъ изъ злополучныхъ понедѣльниковъ, которому подобныхъ я и не помню, утромъ, въ то время, какъ мы играли въ рекреаціонной залѣ, я увидалъ, что толпа мальчиковъ окружила кого то; я задрожалъ отъ страху, узнавъ, что это былъ Штифелькиндъ. Что заставило его притти? Онъ говорилъ громко и какъ будто сердился. Я тотчасъ бросился въ классъ и, оперши голову на руки, принялся читать съ такимъ усердіемъ, какъ будто этимъ разрѣшался для меня вопросъ о жизни или смерти.

— Мнѣ нужно видѣть лорда Корнваллиса, говоритъ ужасный сапожникъ. — Его свѣтлость принадлежитъ, сколько мнѣ извѣстно, къ этой достопочтенной школѣ, потому что я видѣлъ его вчера въ церкви съ другими учениками.

— Какого лорда?

— Ну, разумѣется, лорда Корнваллиса. довольно тучнаго джентльмена, съ рыжими волосами; онъ еще немного косъ и всегда страшно бранится.

— Здѣсь нѣтъ лорда Корнваллиса, отвѣчалъ одинъ изъ мальчиковъ.

И потомъ настала пауза.

— Постойте, знаю! вскричалъ ненавистный Бунтингъ: — это долженъ быть Стёббсъ!

И всѣ закричали: «Стёббсъ! Стёббсъ!», въ то время, такъ я былъ погруженъ въ чтеніе и не слыхалъ, что вокругъ меня происходило.

Наконецъ двое изъ большихъ товарищей ворвались ко мнѣ въ классъ, схватили меня за руки и вытащили на сцену, прямо противъ сапожника.

— Этотъ самый. Извините, что я обезпокоилъ вашу свѣтлость, сказалъ, онъ. — Я принесъ башмаки, которые вы изволили оставить у меня.... посмотрите: съ того самого дня, какъ вы надѣли мои сапоги, башмаки эти все хранились въ бумагѣ.

— Башмаки, любезный? отвѣчалъ я: — да я въ первый разъ вижу твою физіономію.

Я зналъ, что больше мнѣ не оставалось ничего говорить.

— Клянусь честью джентльмена, что я его въ глаза не видалъ, прибавилъ я, обращаясь къ товарищамъ.

Они были довольно легковѣрны, и если бы дѣло приняло оборотъ въ мою пользу, то вѣрно человѣкъ пятьдесятъ напали бы на Штифелькинда и приколотили бы его порядаомъ.

— Постойте, скрылъ вдругъ Бунтингъ: — рукавицы у насъ за-поясомъ, а мы другихъ ищемъ: посмотримъ на башмаки. Если они ему впору, то сапожникъ правъ.

Они оказалась мнѣ впору, и кромѣ того въ нихъ написана была довольно красиво фамилія; «Стёббсъ».

— Такъ это не лордъ? сказалъ Штифелькиндъ: — а мнѣ, простаку, и не пришло въ голову заглянуть въ башмаки, которые столько времени стояли у меня завернутые къ бумагу.

При этомъ, съ каждымъ словомъ, онъ болѣе и болѣе раздражался и наконецъ началъ произносить въ такомъ изобиліи англо-нѣмецкія крупныя выраженія что товарищи мои подняли кругомъ неистовый хохотъ.

Во время этого смятенія явился Свиштэль и спросилъ о причинѣ шума.

— Это, изволите видѣть, сэръ, лордъ Корнваллисъ, отвѣчали ученики: — лордъ Корнваллисъ, который торгуется съ своимъ сапожникомъ о парѣ сапоговъ.

— Ахъ, сэръ, отвѣчалъ я: — разумѣется, я въ шутку назвался лордомъ Корнваллисомъ.

— Въ шутку! а гдѣ сапоги? а гдѣ деньги? заплатили ли вы мнѣ по счету?

Мои прекрасные сапоги были принесены, а Штифелькиндъ вытащилъ счетъ, который достигалъ до четырехъ гиней.

— Вы были очень глупы, сэръ, отвѣчалъ докторъ, бросивъ на сапожника строгій взглядъ: — вы были очень глупы, если допустили мальчика выдать себя за лорда, но въ то же время довольно плутоваты, чтобы выставить въ счетѣ двойную цѣну за вещь. Возьмите назадъ свои сапоги, сэръ; я не заплачу ни копейки по вашему счету, а вы, слѣдовательно, ни копейки по оному не получите… ясно? Что касается до тебя, сэръ, — до тебя, вертопрахъ и обманщикъ, то я тебя не буду сѣчь, какъ въ первый разъ, а отошлю тебя домой. Ты не достоинъ того, чтобы быть товарищемъ порядочныхъ мальчиковъ.

— Нельзя ли намъ его выкупать передъ тѣмъ, какъ онъ уйдетъ? шепнулъ глухой голосишко.

Докторъ значительно улыбнулся и оставилъ классъ, изъ чего мальчики заключили, что они вправѣ привести свое намѣреніе въ исполненіе.

Они схватили меня вслѣдъ за тѣмъ и потащили къ насосу, изъ котораго обливали меня до тѣхъ поръ, что я чуть не умеръ, а чудовище Штифелькиндъ спокойно смотрѣлъ на всю эту операцію.

Наконецъ, видно, доктору пришло на мысль, что на меня потрачено уже довольно много воды: онъ зазвонилъ въ колокольчикъ, и товарищи должны были выпустить меня.

Когда я наконецъ привсталъ, испуская потоки воды, Штифелькиндъ подошелъ ко мнѣ.

— Ну, милордъ вы заплатили за сапоги частицу, а не всю сумму. Заранѣе говорю вамъ, что онѣ будутъ преслѣдовать васъ въ продолженіе всей вашей жизни.

Съ этими словами онъ ушелъ.

АПРѢЛЬ.

Послѣ этой исторіи я, разумѣется, оставилъ негодную школу и нѣкоторое время пробылъ дома съ родителями. Мое воспитаніе было окончено; по крайней мѣрѣ, мы съ матушкой были того мнѣнія, и съ самого отрочества моего до юношества, которое начинается съ шестнадцатилѣтняго возраста и можетъ быть сравнено съ апрѣлемъ мѣсяцемъ, когда наступаетъ настоящая весна, — итакъ, съ четырнадцати до семнадцати лѣтъ я оставался дома, не дѣлалъ ровно ничего, къ чему я отличался постоянною способностію, былъ идоломъ матушки, которая въ спорахъ съ батюшкой всегда принимала мою сторону, и аккуратно расхищалъ домашнюю хозяйственную кассу для полученія карманныхъ денегъ.

Бѣдная матушка! такими, средствами я пріобрѣталъ безъ вѣдомо ея по нѣскольку гиней и былъ въ состояніи порядочно франтить.

Батюшка вздумалъ было около этого времени отдать меня въ ученье къ купцу или заставить заниматься какимъ нибудь ремесломъ, но матушка и я объявили единогласно, что я рожденъ джентльменомъ, а не ремесленникомъ, и что армія представляетъ единственное приличное мнѣ положеніе.

Тогда всякій дѣлался солдатомъ, потому что французская война только что начиналась и весь нашъ край былъ наполненъ милиціонными полками.

— Мы дадимъ ему патентъ въ какой нибудь пѣхотный полкъ, сказалъ батюшка: — потѣму что состояніе наше не позволяетъ намъ открыть ему болѣе завидную каррьеру; пусть его уже собственною храбростію прокладываетъ себѣ дорогу, — и батюшка смотрѣлъ при этомъ на меня съ нѣсколько-презрительною миною. какъ будто желая показать, что онъ сомнѣвается, чтобы я достигъ чего нибудь такимъ опаснымъ путемъ.

Надобно было слышать вопли матушки, когда онъ объявилъ ей хладнокровно, что я отправляюсь на воййу.

— Какъ? ты хочешь послать его въ бурное море, чтобы онъ потерпѣлъ кораблекрушеніе, или выступилъ на землю только для того, чтобы драться съ злыми французами, — чтобы онъ былъ раненъ, или, можетъ быть, у....у....битъ! О, Томасъ, Томасъ! неужели ты хочешь погубить и меня и сына?

За этимъ слѣдовала сообразная съ обстоятельствами сцена, окончившаяся тѣмъ, что матушка одержала верхъ, и было рѣшено, что я поступлю въ милицію;

Отчего же и нѣтъ? Мундиръ былъ такъ же. красивъ, а опасность и вполовину не такая, какъ въ армія.

Итакъ, я поступалъ въ нордъ-бунгейскую милицію, а съ тѣмъ вмѣстѣ и на поприще общественной жизни.

Я не былъ вовсе хорошъ собой, это я знаю; но было же во мнѣ что нибудь замѣчательное, безъ всякаго сомнѣнія, потому что дѣвицы, говоря со мною, всегда хохотали, а мужчины сердились: она называли меня плюгавымъ, косымъ, кривоногимъ, рыжимъ, вѣроятно, досадуя на мои успѣхи и горячо ненавидя меня.

И теперь они продолжаютъ свои упреки, хотя я уже давно пересталъ волочиться, но въ апрѣлѣ моей жизни, въ лѣто отъ Р. Х. 1791 или около этого времени, когда мнѣ больше нечего было дѣлать и я не думалъ объ улучшеніи своего положенія, я совершалъ въ этомъ отношеніи много похвальнаго.

Впрочемъ, я не былъ влюбчивъ и безразсуденъ какъ большая часть молодыхъ людей.

Не думайте также, чтобъ я гонялся за красотой. Вовсе нѣтъ. Хорошій характеръ въ моихъ глазахъ тоже не былъ необходимостію: я не боялся дурного характера въ женщинѣ, потому что надѣялся усмирятъ даже самую упрямую. Я расчитывалъ только на то, чтобы сдѣлать шагъ впередъ въ свѣтѣ. Разумѣется, я не искалъ и противной женщины или какой нибудь фуріи нравомъ, и если бы мнѣ представился случай, то я не отказался бы взять хорошенькую, добренькую дѣвушку съ порядочнымъ приданымъ, какъ поступилъ бы всякій благомыслящій человѣкъ.

Въ нашемъ краю были въ то время двѣ невѣсты съ состояніемъ: миссъ Магдалена Крётти, имѣвшая двѣнадцать тысячъ фунтовъ и, надо отдать ей справедливость, пребезобразная собой, — и миссъ Мери Уотерзъ — прелестное, воздушное, пухленькое, улыбающееся, румяное златокудрое существо, — только съ десятью тысячами фунтовъ.

Мери Уотерзъ жила у своего дяди, доктора, съ помощію котораго я увидѣлъ свѣтъ Божій и которому она была поручена, оставшись сиротою. Матушка была такъ привязана къ Бэтсу и малюткѣ Мери, что оба сначала безвыходно были въ нашемъ домѣ, и я привыкъ называть Мэри своей женой, когда я только что выучился говорить, а она едва начинала ходить. Сосѣди увѣряли, что на насъ отрадно смотрѣть, когда мы вмѣстѣ.

Когда же братъ ея, служившій лейтенантомъ на остъ-индскомъ кораблѣ, былъ произведенъ въ капитаны и далъ ей, когда ей было едва ли и десять лѣтъ, пять тысячи фунтовъ и еще обѣщалъ дать, столько же, то родители мои стали о чемъ-то поговаривать съ докторомъ, покачивали головами и улыбались, а насъ съ Мери чаще уставляли вдвоемъ и пріучали ее называть меня своимъ маленькимъ мужемъ, что ею исполнялось; такимъ образамъ дѣло это считалось рѣшеннымъ.

Она, дѣйствительно, необыкновенно любила меня.

Кто же послѣ этого найдетъ меня корыстолюбивымъ? Хотя у миссъ Крётти было двѣнадцать тысячи фунтовъ, а у Мери только десять тысячь — пять на рукахъ и пять, какъ говорится, на трубѣ, — я все-таки придерживался, Мери. Само собою разумѣется, что миссъ Крётти ненавидѣла миссъ Уотерзъ, и, хотя она твердила всѣмъ о своемъ богатствѣ, но, несмотря на ея двѣнадцать тысячъ фунтовъ, къ ней никто не являлся съ претензіей на ея руку и сердцѣ.