С 1857 (ДО)

ЗАПИСКИ БАРРИ ЛИНДОНА, ЭСКВАЙРА

РОМАНЪ

B. М. ТЕККЕРЕЯ

САНКТПЕТЕРБУРГЪ

1857

ГЛАВА I. Моя родословная и мои родные. — Я испытываю вліяніе нѣжной страсти.

Со временъ праотца Адама едва ли случалось какое нибудь зло, виною котораго не была женщина. Съ тѣхъ поръ, какъ существуетъ наша фамилія (а начало этого существованія смѣло можно отнести ко временамъ Адама: — такова древность, такова знатность и такова знаменитость фамиліи Барри! — это всѣмъ извѣстно), женщины постоянно играли роковую роль въ судьбахъ нашего рода.

Смѣю думать, что въ Европѣ нѣтъ порядочнаго человѣка, который бы не слышалъ о домѣ Барри, изъ округа Барріёгъ, въ Ирландіи; домѣ, знаменитѣе котораго не отъищете вы въ Книгѣ перовъ Гвиллима, или д’Озьера; и хотя, какъ человѣкъ, извѣдавшій жизнь и вполнѣ современный, я научился душевно презирать притязанія нѣкоторыхъ джентльменовъ на высокое происхожденіе, — презирать притязанія этихъ людей, имѣющихъ такую же родословную, какъ и лакей, который чиститъ мнѣ сапоги; — хотя я отъ души смѣюсь надъ многими изъ моихъ соотечественниковъ, которые называютъ своими предками ирландскихъ королей, и хвалятся своими помѣстьями, едва достаточными для прокормленія поросенка, какъ будто какими нибудь княжествами, — но истина заставляетъ меня сказать откровенно, что моя фамилія благороднѣйшая, не только во всей Британіи, но, можетъ статься, и въ цѣломъ мірѣ. Владѣнія моихъ предковъ, теперь незначительныя (значительнѣйшая часть ихъ отнята у насъ войною, предательствомъ и расточительною жизнью) были обширны и занимали многіе округи, въ то время, когда Ирландія была болѣе благоденствующимъ краемъ, чѣмъ теперь. Я бы помѣстилъ надъ щитомъ моего герба ирландскую корону, еслибъ не было такого множества безразсудныхъ претендентовъ на это отличіе, которое чрезъ ихъ хвастовство теряетъ свою цѣну.

Почемъ знать, — еслибъ не женщина, я, быть можетъ, теперь самъ носилъ бы эту корону. Васъ изумляетъ такое невѣроятное предположеніе. Я опять-таки скажу: почемъ знать? Еслибъ мои соотечественники имѣли храбраго предводителя, они, вмѣсто того, чтобъ, какъ низкіе рабы, преклонить колѣна предъ англичанами, могли бы быть совершенно независимыми; еслибъ нашелся полководецъ, который рѣшился бы стать лицомъ къ лицу противъ этого безчеловѣчнаго злодѣя, Оливера Кромвеля, мы навсегда, быть можетъ, сбросили бы съ себя англійское иго. Но въ то время, на полѣ битвы не было Барри, который одинъ могъ бы положить предѣлъ успѣхамъ похитителя законной власти.

Во времена Оливера было уже слишкомъ поздно моему предку Барри поднимать бранный крикъ противъ пивовара лишеннаго человѣческихъ чувствъ. Въ то время мы уже больше не были властелинами; за цѣлое столѣтіе до этого, нашъ несчастный родъ лишился всѣхъ своихъ владѣній, и лишился нх чрезъ самую позорную измѣну. Это я передаю, какъ достовѣрнѣйшій фактъ. Моя мать часто мнѣ его разсказывала, и, въ-добавокъ, вышила разноцвѣтными шерстями эту печальную сцену, въ дополненіе къ нашей родословной, висѣвшей въ желтомъ залѣ, въ Барривиллѣ, гдѣ мы проживали.

Тѣ помѣстья, которыми въ настоящее время владѣютъ въ Ирландіи Линдоны, были нѣкогда собственностію нашего рода. Рори Барри, изъ Барріёга, пріобрѣлъ это владѣніе въ царствованіе Елизаветы. Въ то время фамилія Барри постоянно находилась во враждѣ съ фамиліей о’Магони; и случилось такъ, что какой-то англійскій полковникъ проходилъ чрезъ помѣстья Барри съ вооруженнымъ отрядомъ, въ тотъ самый день, когда о’Магони вторгнулся въ наши владѣнія и угналъ отъ насъ безчисленныя стада овецъ и рогатаго скота.

Барри весьма радушно принялъ молодаго англичанина, по имени Линдона, Линдена или Линдэйна, и, узнавъ, что онъ намѣренъ сдѣлать нападеніе на помѣстья о’Магони, предложилъ ему собственныя свои услуги и своихъ ратниковъ, и дрался такъ храбро, что Магони, совершенно побѣжденные, возвратили Барри отнятую землю, и съ ней вмѣстѣ, какъ гласитъ старинная лѣтопись, вдвое больше пожитковъ, овецъ и рогатаго скота, чѣмъ было похищено.

Это было въ самомъ началѣ зимней поры, и молодой воинъ, по убѣдительной просьбѣ Барри, остался въ нашемъ замкѣ Барріёгѣ на нѣсколько мѣсяцовъ. — Барри размѣстилъ его солдатъ съ своими ратниками въ сосѣднихъ хижинахъ. Солдаты, по принятому между ними обыкновенію, обходились съ ирландцами невыносимо нагло, такъ что драки и убійства совершались безпрестанно; мѣстные жители поклялись уничтожить дерзкихъ пришельцевъ.

Сынъ Барри (отъ котораго я происхожу) питалъ, подобно всѣмъ своимъ соотечественникамъ, враждебныя чувства къ англичанамъ; не выходя изъ границъ благоразумія, онъ и его друзья, послѣ нѣкоторыхъ совѣщаній, рѣшились перерѣзать англичанъ всѣхъ до одного.

Въ заговоръ свой они допустили женщину, и эта женщина была дочь Барри. Влюбленная въ полковника Линдона, она открыла ему всю тайну; — а этотъ негодный англичанинъ предупредилъ рѣзню нападеніемъ на ирландцевъ, и убилъ при этомъ Фодрига Барри, моего предка, и множество его подданныхъ. Крестъ въ Баррикроссѣ, близъ Корриньядіюла, указываетъ мѣсто, гдѣ происходило это гнусное измѣнническое кровопролитіе.

Линдонъ женился на дочери Фодрига Барри и объявилъ права свои на имѣніе. Хотя потомки Фодрига были еще живы, — отъ одного изъ нихъ произошелъ и я — и хотя они обращались въ суды за правосудіемъ, но имѣніе было передано англичанину, какъ это и всегда случалось во всѣхъ тяжбахъ между ирландцами и англичанами.

Такимъ образомъ, еслибъ не слабость женщины, я бы владѣлъ по праву наслѣдства тѣми самыми помѣстьями, которыя впослѣдствіи достались мнѣ за заслуги, какъ вы объ этомъ услышите. Теперь мы будемъ продолжать мою фамильную исторію.

Отецъ мой хорошо былъ извѣстенъ въ лучшихъ кружкахъ общества, какъ Англіи, такъ и Ирландіи, подъ именемъ Гарри Барри Отчаяннаго. Онъ, подобно многимъ сыновьямъ благородныхъ фамилій, предназначенъ былъ сдѣлаться адвокатомъ. Съ этой цѣлью его отдали на попеченіе знаменитаго юрисконсульта въ улицѣ Саквиль, находящейся, подобно многимъ другинѣ улицамъ, въ городѣ Дублинѣ. По его великому уму и прилежанію, надо было надѣяться, что онъ станетъ играть на своемъ поприщѣ немаловажную роль; но его свѣтскія наклонности, любовь къ охотѣ всякаго рода, необыкновенная грація и изящность манеръ, обозначили въ немъ человѣка, способнаго занять мѣсто въ болѣе высокой сферѣ. Еще будучи конторщикомъ стряпчаго, онъ держалъ при себѣ семь призовыхъ лошадей, регулярно ѣздилъ на охоту съ записными охотниками, перескакалъ капитана Понтера на сѣромъ своемъ жеребцѣ Эндиміонѣ, въ томъ славномъ состязаніи, которое до сихъ поръ живетъ въ памяти любителей конскихъ скачекъ (эту сцену я велѣлъ изобразить на великолѣпной картинѣ, которую повѣсилъ надъ каминомъ столовой, въ замкѣ Линдонъ). Спустя годъ, онъ имѣлъ счастіе красоваться на томъ же самомъ жеребцѣ передъ его величествомъ покойнымъ королемъ Георгомъ II на эпсомскихъ скачкахъ, выигралъ тамъ блюдо и обратилъ на себя вниманіе августѣйшаго государя.

Несмотря на то, что отецъ мой былъ вторымъ сыномъ въ нашемъ семействѣ, онъ, однакоже, сдѣлался наслѣдникомъ нашего помѣстья (къ несчастію уменьшившагося въ своемъ объемѣ до такой степени, что оно давало только 400 фунтовъ стерлинговъ годоваго дохода); — это случилось потому, что старшій сынъ моего дѣдушки, Корнелій Барри (названный кавалеромъ Борне, за рану, полученную имъ въ Германіи), оставался вѣрнымъ старой религіи, въ которой наше семейство было воспитано, и не только съ честію служилъ за границей, но и сражался за потомка Стюартовъ, противъ священной особы Георга II, въ несчастномъ шотландскомъ возмущеніи 1745 года. Впрочемъ, мы еще услышимъ впослѣдствіи о кавалерѣ Борне.

За обращеніе моего отца въ англиканскую вѣру, я долженъ благодарить мою неоцѣненную матушку, миссъ Белль Брэди, дочь Улисса Брэди, эсквайра, изъ замка Брэди, въ округѣ Керри. По красотѣ, она была первѣйшею женщиною въ Дублинѣ: ее не иначе звали тамъ, какъ очаровательное существо. Отецъ мой, увидѣвъ ее въ собраніи, страстно влюбился въ нее; — но миссъ Броди вовсе не имѣла намѣренія вытти за мужъ за паписта и тѣмъ 0олѣе за человѣка, служившаго конторщикомъ у стряпчаго. Въ ту пору еще не были отмѣнены старинные законы, передававшіе наслѣдство послѣ католика тому изъ его сыновей, который принималъ англиканскую вѣру, и мой добрый отецъ, подъ вліяніемъ чувства страстной любви, снялъ, какъ говорится, туфли съ моего дядюшки Корнелія и надѣлъ ихъ на себя, — иначе сказать, получилъ въ наслѣдство фамильное помѣстье. — Кромѣ чарующей силы свѣтлыхъ глазъ моей матери, этому счастливому обращенію способствовали многія особы изъ самого благороднѣйшаго общества. Я часто слышалъ, какъ мать моя насмѣшливо разсказывала исторію отреченія моего отца, которое онъ торжественно произнесъ въ тавернѣ, передъ лицомъ сэра Дикка Рингвуда, лорда Багвига, капитана Понтера и двухъ — трехъ другихъ замѣчательныхъ повѣсъ. Гарри Отчаянный въ тотъ же вечеръ выигралъ въ банкъ триста совереновъ, ина слѣдующее же утро увѣдомилъ обо всемъ брата. Его обращеніе въ англиканскую вѣру послужило поводомъ къ холодности между нимъ и дядей Корнеліемъ, который вслѣдствіе того присоединился къ партіи мятежниковъ.

Устранивъ это великое затрудненіе бракосочетанію, милордъ Багвигъ предложилъ моему отцу свою собственную яхту, стоявшую тогда на якорѣ въ Пиджонгаузѣ, и уговорилъ прекрасную Белль Брэди бѣжать съ моимъ отцомъ въ Англію, не обращая при этомъ ни малѣйшаго вниманія на то обстоятельство, что родители миссъ Брэди возставали противъ этой партіи, и что у ней было безчисленное множество обожателей (какъ говорила она мнѣ десятки тысячъ разъ), принадлежавшихъ къ богатѣйшимъ фамиліямъ въ ирландскомъ королевствѣ. Гарри Барри и миссъ Брэди повѣнчались въ Савоіи, и послѣ смерти моего дѣда, случившейся въ весьма непродолжительномъ времени, Гарри Барри, эсквайръ, вступилъ во владѣніе отцовскимъ имѣніемъ, и съ честію поддерживалъ въ Лондонѣ наше знаменитое имя. Онъ закололъ на дуэли (происходившей близъ Монтагю) извѣстнаго графа Тіерселина, — былъ членомъ клуба Вайтъ и постояннымъ посѣтителемъ всѣхъ лучшихъ ресторановъ; въ тоже время и матъ моя играла не маловажную роль въ лучшемъ обществѣ. Наконецъ, послѣ торжественнаго дня, въ который Гарри былъ представленъ ко Двору, счастіе его было, повидимому, совершенно.упрочено, потому что милостивый монархъ обѣщалъ ему свое покровительство. — Но, увы! его принялъ подъ свое покровительство и совершенно имъ овладѣлъ другой монархъ, воля котораго не знаетъ ни отлагательства, ни отказа — именно смерть, которая постигла моего отца на честерскихъ скачкахъ, оставивъ меня безпомощнымъ сиротою. Миръ праху его! Какъ человѣкъ, онъ былъ не безпороченъ, онъ промоталъ все наше фамильное достояніе; зато онъ былъ храбрый малый, не имѣлъ равныхъ себѣ въ дружеской бесѣдѣ за круговою чашей и разъѣзжалъ въ каретѣ шестерней, какъ подобаетъ человѣку высшаго общества.

Не знаю, сильно ли былъ его величество огорченъ внезапной смертью моего родителя? Хотя матушка моя я говоритъ, что король пролилъ слезы по случаю этого печальнаго событія, но мнѣ что-то не вѣрится: эти слезы не оказали намъ существенной пользы. Все, что оставилъ покойный послѣ себя для жены и кредиторовъ, заключалось въ кошелькѣ съ девяносто гинеями, которыя, весьма естественно, взяла моя мать вмѣстѣ съ фамильнымъ серебромъ, съ гардеробомъ моего отца и своимъ собственнымъ, и, уложивъ все это въ нашу огромную карету, примчала въ Голигедъ, а оттуда переѣхала на кораблѣ въ Ирландію. Тѣло моего отца шествовало вслѣдъ за нами на катафалкѣ, со всею возможною торжественностью. Несмотря на безпрерывныя ссоры между мужемъ и женой, со смертію моего отца, его великодушная вдова забыла всѣ раздоры, сдѣлала такія пышныя похороны, какихъ давно уже не видѣли въ Ирландіи, и надъ могилой его соорудила монументъ (за который я заплатилъ впослѣдствіи), съ надписью, что подъ этимъ памятникомъ покоится прахъ знаменитаго джентльмена безукоризненной жизни и нѣжнаго супруга.

На отданіе этого послѣдняго долга покойному мужу вдова истратила все, что имѣла, до послѣдней гинея, — истратила бы еще болѣе, еслибъ заплатила треть того, чего стоила вся печальная церемонія. Люда, жившіе около стариннаго замка Барріега, хотя и потеряли любовь къ моему отцу за его перемѣну вѣры, но въ этотъ моментъ были преданы ему и уплатили суммы, которыя значились въ счетахъ, присланныхъ мистеромъ Плюмеромъ изъ Лондона, вмѣстѣ съ оплакиваемымъ прахомъ. Монументъ и склепъ составляли поэтому, увы! все, что осталось отъ моихъ огромныхъ владѣній: мой отецъ продалъ все, до послѣдней пылинки, нѣкоему Нотли, стряпчему, который оказалъ намъ холодный пріемъ въ своемъ домѣ, представлявшемъ собою старое унылое зданіе.

Великолѣпіе похоронъ послужило къ увеличенію репутаціи вдовы Барри, какъ женщины благородной и женщины свѣтской; и когда она написала брату своему, Микелю Брэди, — этотъ почтенный джентльменъ не замедлилъ пріѣхать къ ней, броситься въ ея объятія и пригласить насъ отъ имени своей жены въ замокъ Брэди.

Микельи Барри ссорились, что нерѣдко случается между мужчинами, и, втеченіе сватовства Барри на миссъ Белль, обмѣнивались крупною бранью. Когда Барри женился, Брэди въ душѣ поклялся, что никогда не проститъ ни Барри, ни Белль; но пріѣхавъ въ Лондонъ въ 1746 году, онъ снова сошелся съ Гарри Отчаяннымъ, жилъ въ его прекрасномъ домѣ, въ улицѣ Клэрджесъ, проигралъ ему нѣсколько совереновъ и при помощи его разбилъ голову двумъ-тремъ полицейскимъ стражамъ, — всѣ эти воспоминанія дѣлали Белль и ея сына дорогими для добродушнаго джентльмена, который въ своемъ домѣ принялъ насъ съ распростертыми объятіями. Мистриссъ Барри, быть можетъ, поступила весьма благоразумно, неоткрывъ съ самого начала друзьямъ своимъ положенія, въ которомъ она находилась; напротивъ, пріѣхавъ въ огромной раззолоченной каретѣ, съ огромными гербами, она была принята своей невѣсткой и другими членами округа за особу богатую и очень важную.

При этой обстановкѣ, мистриссъ Барри могла присвоить себѣ на нѣкоторое время полное право повелѣвать въ замкѣ Брэди. Она командовала прислугою, которую пріучила къ лондонской опрятности, въ чемъ прежде замѣтенъ былъ большой недостатокъ. Съ «англичаниномъ Редмондомъ», такъ меня называли, обходились какъ съ маленькимъ лордомъ; къ нему были приставлены служанка и лакей; добрый Микель платилъ имъ жалованье, окладъ котораго далеко превосходилъ оклады жалованья его собственной прислуги; словомъ сказать, онъ дѣлалъ все, что было въ его силахъ, лишь бы только успокоить и развлечь свою сестрицу въ ея горестномъ положеніи. Въ свою очередь, мама рѣшилась, когда дѣла ея устроятся, сдѣлать доброму брату приличное вознагражденіе за такое вниманіе къ ней и къ ея сыну; она обѣщала привезть мебель изъ нашей лондонской квартиры въ улицѣ Клэрджесъ, для украшенія замѣтно обветшалыхъ комнатъ замка Брэди.

Этому обѣщанію не суждено было исполниться. Негодный домовладѣлецъ квартиры въ улицѣ Клэрджесъ прибралъ къ своимъ рукамъ все до послѣдняго стула, до послѣдняго стола, хотя мебель эта принадлежала вдовѣ, по праву наслѣдства. Помѣстье, котораго я былъ законнымъ наслѣдникомъ, находилось въ рукахъ жадныхъ кредиторовъ; такъ что единственнымъ средствомъ къ нашему существованію оставались пятьдесятъ фунтовъ стерлинговъ, ежегодно уплачиваемые намъ милордомъ Багвигомъ, имѣвшимъ съ покойнымъ братомъ моимъ коммерческія сдѣлки. Поэтому, великодушныя и щедрыя намѣренія моей матери относительно ея брата никогда не могли осуществиться.

Надобно признаться, къ величайшему стыду мистриссъ Брэди, что когда нищета ея невѣстки обнаружилась, она забыла все уваженіе, которое привыкла оказывать ей, тотчасъ же прогнала моего лакея и служанку, и при этомъ сказалд мистриссъ Барри, что чѣмъ скорѣе послѣдуетъ она за ними, тѣмъ лучше. Мистриссъ Микель Брэди была низкаго происхожденія, и имѣла низкую наклонность къ скупости. По истеченіи двухъ лѣтъ, мистриссъ Барри уступила желаніямъ мистриссъ Брэди. Въ тоже время, предавшись справедливому, хотя до той поры благоразумно скрываемому гнѣву, матушка поклялась, что нога ея не будетъ въ замкѣ Брэди, пока въ немъ будетъ жить хозяйка дома.

Она устроила свое новое жилище съ большой экономіей и замѣчательнымъ вкусомъ, и никогда, при всей своей бѣдности, не забывала поддерживать достоинство, которое такъ шло къ ней, и которое признавали въ ней всѣ сосѣди. Да и то сказать, могли ли они отказать въ уваженій лэди, которая жила въ Лондонѣ, обращалась тамъ въ самомъ фешенебельномъ обществѣ, и представлялась (какъ она торжественно объявляла) ко Двору? Эти преимущества давали ей право смотрѣть съ пренебреженіемъ на всѣхъ лицъ, неимѣвшихъ случая оставлять отечество и проживать, хотя не долго, въ Англіи. Такимъ образомъ, каждый разъ, когда мадамъ Брэди являлась въ общество въ новомъ платьѣ, ея невѣстка постоянно говорила: «Бѣдняжка! она одѣта безъ вкуса! да и возможно ли ожидать, чтобъ она имѣла какое нибудь понятіе о модѣ?» Хотя мистриссъ Барри и нравилось, что ее называли хорошенькой вдовой, но ей несравненно болѣе нравилось, когда ее называли вдовой-англичанкой.

Мистриссъ Брэди, съ своей стороны, не оставалась въ долгу. Она говорила, что покойный Барри былъ банкротъ и нищій, а что касается до фешенебельнаго общества, которое онъ видѣлъ, то видѣлъ его только за столомъ милорда Багвига, у котораго онъ былъ (по словамъ этой злоязычницы) льстецомъ и блюдолизомъ. О его супругѣ, мистриссъ Барри, моей матушкѣ, мистриссъ Брэди отзывалась въ выраженіяхъ еще болѣе оскорбительныхъ. Впрочемъ, къ чему приводить эти клеветы и знакомить читателей съ ничтожной перебранкой, бывшей полстолѣтія тому назадъ? — Вышеприведенныя особы жили и враждовали въ царствованіе Георга II; были ли они добры или злы, хороши собою или безобразны, къ чему говорить объ этомъ теперь, когда они сдѣлались равными во всѣхъ отношеніяхъ? къ тому же, развѣ воскресныя газеты и судебныя слѣдствія не доставляютъ намъ случая слышать каждую недѣлю болѣе новое и-интересное злословіе?

Во всякомъ случаѣ, смѣло можно сказать, что мистриссъ Барри, послѣ смерти мужа поселившись въ своемъ уединеніи, вела такую жизнь, которая отклоняла всякое злословіе и клрвету. Въ свое время она была первою красавицею во всемъ Вексфордскомъ округѣ, видѣла у ногъ своихъ множество обожателей, надѣляла каждаго изъ нихъ улыбками и раздувала въ сердцахъ ихъ пламя нѣжной страсти; вышедши за моего отца, приняла на себя видъ холоднаго достоинства, доходившаго до надменности, и была неприступна, какъ квакера. Многіе джентльмены, пораженные ея прелестями, когда она была еще дѣвицей, возобновили свои домогательства, когда она овдовѣла; но мистриссъ Барри отклонила отъ себя всѣ брачныя предложенія, объявивъ, что она посвятила теперь всю свою жизнь единственно воспитанію сына и памяти покойнаго праведника — своего мужа.

— Хорошъ праведникъ, нечего сказать! говорила недоброжелательная мистриссъ Брэди: — Гарри Барри былъ такой закоснѣлый негодяй, какого еще свѣтъ не производилъ. Если она отказываетъ женихамъ теперь, то повѣрьте, что она, хитрая женщина, уже имѣетъ въ виду мужа, и ждетъ, когда лордъ Багвигь овдовѣетъ.

Положимъ, что она дѣйствительно ждала такого случая, — что жь изъ этого слѣдуетъ? Развѣ вдова Барри не достойна была сдѣлаться женою какого угодно англійскаго лорда? развѣ не существовало издревле въ нашемъ родѣ фамильное преданіе, что поправить разстроенное состояніе Барри суждено женщинѣ? Если моя мать воображала, что она была этой женщиной, — то, мнѣ кажется, такое убѣжденіе съ ея стороны нимало не заслуживаетъ порицанія; притомъ, графъ Багвигь (мой крестный отецъ) дѣйствительно оказывалъ ей особенное вниманіе, и до тѣхъ поръ, пока не состоялась женитьба милорда въ 1757 году на миссъ Гольдморъ, богатой дочери индѣйскаго набоба, я никогда не зналъ, какъ глубоко таилась въ душѣ моей матери мысль о доставленіи мнѣ существенныхъ выгодъ въ жизни.

Между тѣмъ, мы. продолжая жить въ Барривиллѣ, несмотря на ограниченность средствъ, поддерживали свое достоинство. Изъ полудюжины семействъ, составлявшихъ лучшее общество въ городѣ Брэди, не было ни одной особы, которой наружность была бы респектабельнѣе наружности моей матери. Вдова Барри, несмотря на то, что одѣвалась въ трауръ изъ уваженія къ памяти покойнаго мужа, всегда старалась дѣлать платья свои какъ можно щеголеватѣе, отчего ея хорошенькая особа много выигрывала. И дѣйствительно, я помню, она ежедневно употребляла шесть часовъ на выкраиванье, отдѣлку и передѣлку своихъ платьевъ, согласно требованіямъ моды. У нея были огромнѣйшія фижмы и самыя пышныя фалбалы. Разъ въ мѣсяцъ къ ней приходило, по обязательной любезности милорда Багвига, письмо, содержавшее самыя свѣжія новости о столичныхъ модахъ. Цвѣтъ ея лица былъ до такой степени свѣжъ, что, несмотря на тогдашнее обыкновеніе, она не имѣла надобности прибѣгать къ румянамъ. Напротивъ, по ея словамъ (а по этимъ словамъ читатель можетъ представить себѣ, какъ сильно двѣ нѣвѣстки ненавидѣли одна другую), бѣлила и румяна она оставила мистриссъ Брэди, желтый цвѣтъ лица которой не могли закрасить никакія притиранья. Короче, матушка была такая элегантная красавица, что всѣ женщины въ округѣ брали ее за образецъ, а молодые люди, за десять миль въ окружности, нарочно пріѣзжали въ церковь замка БрэдиЖ чтобъ взглянуть на нее.

Но если (подобно всѣмъ другимъ женщинамъ, которыхъ я когда либо видѣлъ или о которыхъ когда либо читалъ) она гордилась своей красотой, то, надобно отдать ей полную справедливость, еще болѣе гордилась своимъ сыномъ, и тысячу разъ говорила мнѣ, что я былъ прекраснѣйшимъ молодымъ человѣкомъ въ мірѣ. Человѣкъ шестидесяти лѣтъ безъ всякаго тщеславія можетъ говорить, какимъ онъ былъ въ четырнадцать лѣтъ, и потому я долженъ сказать, что мнѣніе моей матери не лишено было основательности. Она находила особенное удовольствіе одѣвать меня; въ воскресные и праздничные дни, меня, какъ какого нибудь лорда, наряжали въ бархатный кафтанъ, привѣшивали къ боку шпагу съ серебрянымъ эфесомъ и надѣвали золотыя подвязки. Моя мать сшила для меня множество великолѣпныхъ камзоловъ, постоянно украшала мои маншетки дорогими кружевами и вплетала мнѣ въ волосы новую лепту, такъ что, когда отправлялись мы въ церковь, то даже завистливая мистриссъ Брэди соглашалась, что матери и сына милѣе насъ не найти во всемъ королевствѣ.

Само собою разумѣется, мистриссъ Брэди не забывала въ то же время и насмѣхаться надъ нами, потому что, при этихъ случаяхъ, нѣкто Тимъ, называвшійся моимъ лакеемъ, провожалъ меня и матушку въ церковь, неся огромный молитвенникъ и трость. Онъ одѣвался при этихъ случаяхъ въ ливрею одного изъ великолѣпныхъ лакеевъ, которыхъ мы держали, когда жили въ улицѣ Клэрджесъ; но эта ливрея была не совсѣмъ ему впору: она осталась отъ рослаго лакея, а Тимъ былъ кривоногій, приземистый малый. При всей нашей бѣдности, мы держали себя благородно и ничего не находили смѣшнаго въ соблюденіи условій, требуемыхъ нашимъ именемъ. Мы входили въ церковь и садились на мѣсто такъ величественно, какъ жена и сынъ намѣстника Ирландіи. Въ церкви моя мать отвѣчала на возгласы пастора громкимъ и степеннымъ тономъ, слышать который было восхитительно; кромѣ того, она имѣла прекрасный, звучный голосъ, и усовершенствовалась въ пѣніи въ Деддонѣ, подъ руководствомъ моднаго учителя. Этимъ талантомъ она пользовалась такъ хорошо, что, во время пѣнія псалмовъ маленькою конгрегаціею, ея голосъ покрывалъ всѣ другіе голоса. Въ самомъ дѣлѣ, матушка имѣла великіе таланты во всѣхъ искусствахъ и считала себя прекраснѣйшею и образованнѣйшею лэди въ мірѣ. Часто говорила она мнѣ и сосѣдямъ о своемъ смиреніи и благочестіи, высказывая эти чувства такъ убѣдительно, что, мнѣ кажется, ей бы повѣрили самые недовѣрчивые люди.

Оставивъ замокъ Брэди, мы наняли въ городѣ Брэди домъ, который мама назвала Барривиллемъ. Признаюсь, помѣщеніе было небольшое, но мы устроились въ немъ какъ можно было лучше. Я уже упомянулъ о фамильной родословной, висѣвшей въ гостиной, которую мама называла желтымъ заломъ; моя спальня называлась розовымъ заломъ, а спальня мама — темнооранжевымъ заломъ (какъ свѣжо сохранилось все это въ моей памяти!); въ извѣстный часъ Тимъ звонилъ въ колоколъ, давая знать, что поданъ обѣдъ; за столомъ предъ нами ставили серебряные стаканы, и матушка безъ всякаго преувеличенія говорила съ гордостью, что я имѣлъ за обѣдомъ бутылку такого славнаго бургонскаго, какой не найдется у инаго сквайра. Дѣйствительно, я имѣлъ передъ собой бутылку, но, по моимъ юнымъ лѣтамъ, мнѣ не позволялось пить вино, которое чрезъ это обстоятельство пріобрѣтало значительную старость, не только въ бутылкѣ, но даже въ графинѣ.

Дядя Брэди открылъ этотъ фактъ, однажды заѣхавъ, несмотря на фамильную вражду, въ Барривилль во время обѣда и, къ несчастію, отвѣдавъ этой влаги. Нужно было видѣть, какъ онъ плюнулъ и какую сдѣлалъ гримасу! Впрочемъ, добрый джентльменъ не былъ слишкомъ разборчивъ ни относительно вина, ни относительно общества, въ которомъ пилъ его. Онъ готовъ былъ пить и съ протестантскимъ пасторомъ и съ католическимъ патеромъ; пируя съ послѣднимъ, конечно, онъ опасался одного только — прогнѣвить мою мать, которая, какъ истинная протестантка, душевно ненавидѣла послѣдователей католической вѣры, и ни подъ какимъ видомъ не согласилась бы сидѣть въ одной комнатѣ съ омраченнымъ папистомъ. Сквайръ не имѣлъ такой разборчивости; это былъ одинъ изъ лѣнивѣйшихъ и добрѣйшихъ людей, который нерѣдко проводилъ по нѣскольку часовъ съ одинокой вдовой, когда мистриссъ Брэди надоѣдала ему дома. По его словамъ, онъ любилъ меня, какъ роднаго сына, и наконецъ, послѣ двухлѣтнихъ отказовъ, мама согласилась отпустить меня въ замокъ; что же касается лично до нея, она твердо держалась клятвы, которую дала себѣ относительно своей невѣстки.

Можно сказать, что съ первымъ днемъ моего возвращенія въ замокъ Брэди, начались мои испытанія, Мой кузенъ, мистеръ Микель, девятнадцати-лѣтній олухъ (ненавидѣвшій меня, за что, вы можете быть увѣрены, пользовался съ моей стороны точно такимъ же расположеніемъ) упрекнулъ меня за обѣдомъ бѣдностью моей матери, и выходкой своей разсмѣшилъ всѣхъ молоденькихъ дѣвушекъ, сидѣвшихъ за столомъ. Поэтому, когда мы отправились въ конюшню, куда Микель постоянно ходилъ курить трубку, я высказалъ ему, что чувствую себя оскорбленнымъ. Между нами завязалась драка, продолжавшаяся минутъ десять, втеченіе которыхъ я стоялъ храбро, какъ взрослый мужчина, и въ результатѣ подбилъ Микку лѣвый глазъ, несмотря на то, что въ ту пору мнѣ было не болѣе двѣнадцати лѣтъ. Конечно, и онъ поколотилъ меня, но удары кулака производятъ весьма слабое впечатлѣніе на юношу столь нѣжнаго возраста; это я испыталъ множество разъ въ битвахъ съ оборванными мальчишками города Брэди, гдѣ между моими ровесниками не встрѣчалъ ни одного соперника. Моя храбрость очень понравилась дядѣ; кузина Нора принесла сѣрой бумаги и уксусу для моего подбитаго носа, и я отправился домой въ тотъ вечеръ съ бутылкой бургонскаго въ карманѣ, не мало гордясь, позвольте сказать, своею продолжительною стойкостію противъ огромнаго Микка.

Хотя Миккъ и продолжалъ обходиться со мной дурно и не забывалъ, при каждой нашей встрѣчѣ, надѣлять меня ударами своей трости, несмотря на то, я былъ очень доволенъ обществомъ, которое находилъ въ замкѣ Брэди, доволенъ моими кузинами и расположеніемъ дяди; я сдѣлался его фаворитомъ. Онъ купилъ мнѣ жеребенка и выучилъ меня ѣздить верхомъ; бралъ меня съ собой на конскія скачки и на охоту и выучилъ стрѣлять птицу въ-летъ. Къ довершенію моего счастія, возвращеніе мастера Уликка изъ Коллегіума положило конецъ преслѣдованіямъ Микка. Уликкъ, питая ненависть къ старшему брату, какъ это случается въ семействахъ моднаго свѣта, взялъ меня подъ свое покровительство, и съ того времени, такъ какъ Уликкъ былъ несравненно выше и сильнѣе Микка, — я, англичанинъ Редмондъ, оставленъ былъ въ покоѣ, кромѣ только тѣхъ случаевъ, когда Уликку приходила въ голову благая мысль поколотить меня, а это бывало нерѣдко.

Не было оставлено безъ вниманія и обученіе меня предметамъ, служащимъ украшеніемъ жизни. У меня были необыкновенныя природныя способности, такъ что я очень скоро превзошелъ въ познаніяхъ большую часть лицъ, меня окружавшихъ. Я имѣлъ тонкій слухъ и прекрасный голосъ, который моя мать обработала по мѣрѣ силъ своихъ и возможности, — она выучила меня танцовать менуэтъ ловко и граціозно, и, такимъ образомъ, положила основаніе моимъ будущимъ успѣхамъ въ жизни. Обыкновенные танцы я изучилъ, — не слѣдовало бы, правда, признаваться въ этомъ, — въ людской, гдѣ постоянно находился музыкантъ и гдѣ всѣми было признано, что я не имѣлъ соперника ни въ джигѣ, ни въ матлотѣ.

По части наукъ, я имѣлъ необыкновенное расположеніе къ чтенію комедій и романовъ, близкое знакомство съ которыми составляло въ то время лучшую сторону свѣтскаго образованія. Страсть къ чтенію развита была во мнѣ до такой степени, что я не пропускалъ ни одного букиниста мимо нашего дома, не купивъ у чего нѣсколько балладъ. Что же касается до грамматики, до греческаго и латинскаго языковъ и тому подобной дряни, то я ненавидѣлъ ихъ съ самыхъ раннихъ лѣтъ моей жизни, и всегда говорилъ очень справедливо, что ровно ничего въ нихъ не смыслилъ.

Это я доказалъ довольно ясно на тринадцатилѣтнемъ возрастѣ, когда моя мать получила въ наслѣдство сто фунтовъ стерлинговъ отъ тетушки моей Бидди Брэди, которая совѣтовала употребить эту сумму на мое воспитаніе и послать меня въ знаменитый пансіонъ доктора Тобія Тикклера въ Балливаккетѣ. Спустя шесть недѣль послѣ того, какъ меня поручили попеченіямъ ученаго мужа, я совершенно неожиданно снова явился вѣ замкѣ Брэди, пройдя пѣшкомъ сорокъ миль отъ ненавистнаго пансіона и оставивъ доктора въ состояніи, близкомъ къ апоплексіи. Дѣло въ томъ, что во всѣхъ играхъ и шалостяхъ я всегда былъ первымъ изъ первыхъ, за то въ школьныхъ занятіяхъ изъ послѣднихъ я былъ самымъ послѣднимъ. Когда семь разъ повторенное наказаніе розгами не оказало ожидаемаго дѣйствія на мои успѣхи въ латинскомъ языкѣ, я рѣшительно отказался перенесть (находя это совершенно безполезнымъ) восьмое примѣненіе розогъ.

— Попробуйте, сэръ, другое какое нибудь средство, сназалъ я, когда Тобія Тикклеръ намѣревался высѣчь меня еще разъ; но онъ меня и слушать не хотѣлъ.

Защищая свою особу, я швырнулъ въ него аспидной доской, и сшибъ съ ногъ оловянной чернильницей шотландца гувернера. При этомъ подвигѣ всѣ ученики прокричали громкое «ура!» Кто-то изъ прислуги хотѣлъ было остановить меня, но я, вынувъ изъ кармана складной ножикъ, который Нора подарила мнѣ, побожился, что всажу его въ бокъ первому, кто только осмѣлится коснуться меня, и меня не задержали. Наступившую ночь я провелъ въ двадцати миляхъ отъ Балливаккета, въ домѣ крестьянина, который накормилъ меня картофелемъ и молокомъ, я которому я подарилъ впослѣдствіи сто гиней, когда пріѣзжалъ въ Ирландію въ дни моего величія. Я очень сожалѣлъ, что у меня не было денегъ въ то время. Но не о чемъ было тогда горевать. Впослѣдствіи мнѣ случалось имѣть болѣе жесткое ложе, чѣмъ то, на которомъ провелъ я эту ночь, и болѣе скудную трапезу, чѣмъ та, которую предложилъ мнѣ добрый Филль-Мурфи въ вечеръ моего побѣга изъ школы. Итакъ, мое ученье продолжалось всего шесть недѣль. Я говорю это съ тою цѣлью, чтобъ дать родителямъ возможность узнать цѣну подобнаго ученія. Я и встрѣчалъ въ мірѣ многихъ ученыхъ, и между ними огромнаго, неуклюжаго, съ больными глазами стараго доктора, котораго называли Джонсономъ и который жилъ въ какомъ-то подворьи, близь улицы Флитъ, въ Лондонѣ, и я довольно скоро заставилъ его замолчать, высказавъ ему свои многостороннія познанія (это было въ кофейной Буттона) и въ поэзіи и въ томъ, что я называю натуральной философіей, въ наукѣ жизни, въ верховой ѣздѣ, въ музыкѣ, гимнастикѣ и фехтованьи, въ знаніи лошадей, въ выборѣ боевыхъ пѣтуховъ, въ умѣньи держать себя образованнымъ джентльменомъ и свѣтскимъ человѣкомъ, — словомъ, могу сказать безъ хвастовства, что Редмондъ Барри рѣдко находилъ себѣ равнаго.

— Сэръ, сказалъ я мистеру Джонсону, при той встрѣчѣ съ нимъ, о которой я упомянулъ, — при немъ находился шотландецъ Босвеллъ, а меня представилъ въ клубъ мистеръ Гольдсмитъ, мой землякъ: — сэръ, сказалъ я, въ отвѣтъ на длинную и громкую греческую цитату: — вы воображаете, что познанія ваши несравненно обширнѣе моихъ, потому только, что умѣете цитировать Еристотёля и Плутона, но можете ли вы сказать мнѣ, какая лошадь выиграетъ на будущей недѣлѣ призъ на эпсомсжихъ скачкахъ? Можете ли вы проскакать шесть миль не переводя духа? Можете ли вы попасть въ туза десять разъ сряду? — Если такъ, то вы можете говорить мнѣ объ Еристотёлѣ и о Плутонѣ.

— Знаете ли, съ кѣмъ вы говорите? проревѣлъ шотландскій джентльменъ, мистеръ Босвеллъ.

— Замолчите, мистеръ Босвеллъ, сказалъ ученый мужъ. — Я не имѣлъ права хвастаться греческимъ языкомъ передъ этимъ джентльменомъ, и онъ отвѣчалъ мнѣ превосходно.

— Докторъ, сказалъ я шутливымъ тономъ: — знаете ли вы риѳму на слово Еристотель?

— Эль, я полагаю, сказалъ Гольдсмить, захохотавъ.

И мы дружески опорожнили шесть бутылокъ риѳмъ на слово Еристотель. Это обратилось впослѣдствіи въ настоящую поговорку. Въ клубахъ Ваитъ и Кокосъ какой нибудь повѣса не иначе спрашивалъ себѣ бутылку элю, какъ слѣдующими словами:

— Лакей, подай мнѣ риѳму капитана Барри на слово Еристотель!

Однажды, когда я находился въ кругу весельчаковъ, молодой Диккъ Шериданъ назвалъ меня великимъ Стагиритомъ; названія этого я никогда не понималъ. Однако, я удаляюсь отъ моей исторіи: надобно снова воротиться домой, въ милую старую Ирландію.

Я познакомился съ многими аристократическими фамиліями и, какъ уже сказано было, мои манеры были таковы, что я ничѣмъ не отличался отъ молодыхъ людей, получившихъ лучшее свѣтское образованіе. Быть можетъ, вамъ покажется удивительно, какимъ образомъ деревенскій мальчикъ, воспитанный среди ирландскихъ сквайровъ и ихъ прислуги, безвыходно жившій на конюшняхъ и фермахъ, пріобрѣлъ такія элегантныя манеры, какія неоспоримо я имѣлъ. Надобно вамъ сказать, что я имѣлъ драгоцѣннаго наставника въ старомъ лѣсничемъ, который сражался за французскаго короля при Фонтенуа, и который выучилъ меня танцамъ, передалъ мнѣ французскія манеры и выучилъ меня было говорить по французски, а также владѣть шпагой и саблей. Будучи еще мальчикомъ, я дѣлалъ съ ними безконечно длинныя прогулки. Во время этихъ прогулокъ, онъ разсказывалъ мнѣ удивительныя исторіи офранцузскомъ королѣ, объ ирландской бригадѣ, о маршалѣ де-Саксъ и актрисахъ; — онъ зналъ дядю моего, кавалера Борне, и имѣлъ бездну другихъ свѣдѣній, которыя сообщалъ мнѣ тайкомъ. Въ жизнь мою я не знавалъ человѣка, который бы лучше его умѣлъ точить кости и метать ими, выбрать лошадь, выѣздить ее и вылечить; онъ выучилъ меня всѣмъ родамъ охоты; словомъ, Филля Пурселля я всегда буду считать лучшимъ учителемъ, котораго я только могъ имѣть. Недостатокъ его состоялъ въ горячей приверженности къ горячительнымъ напиткамъ, но я смотрѣлъ сквозь пальцы на этотъ недостатокъ; кромѣ того, онъ смертельно ненавидѣлъ моего кузена Микка, но я и въ этомъ извинялъ его.