ОЗ 1855 (ДО)

ФРАЗЫ.

ДЕРЕВЕНСКАЯ ИСТОРІЯ.

I.

День склонялся къ вечеру, чему очень радовались деревенскіе жители, потому-что этотъ іюньскій день былъ невыносимо-жарокъ.

Въ небольшой залѣ небольшаго господскаго дома села Кружкова, собралось общество, занятое очень-пріятно. Двѣ молодыя дѣвушки перебирали съ большаго лотка клубнику и методически разсыпали ее на тарелки; имъ помогали, или, вѣрнѣе, мѣшали трое маленькихъ дѣтей, рѣзвыхъ, шумливыхъ, которыя то вспрыгивали на стулья, то усаживались на полу и вообще вертѣлись столько, что, казалось, ихъ въ комнатѣ больше, нежели сколько было въ-самомъ-дѣлѣ. Пожилая дама, хозяйка дома и мать этой семьи, сидѣла у открытаго окна и наблюдала, какъ въ цвѣтникѣ, подъ тѣнью акацій, старая ключница варила варенье на жаровнѣ, въ которой искрились и трещали уголья. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нея, маленькая дѣвочка, присѣвъ на дорожкѣ, толкла сахаръ. Обстановку сцены составляли тарелки, стаканы, графины съ водою, миски со льдомъ и съ вареньемъ. Хозяйственное дѣло было въ самомъ разгарѣ. Оно дѣлалось очень-весело.

— Маменька, возьмите отъ насъ Петрушу! сказала одна изъ дѣвушекъ, хорошенькая брюнетка съ яркими глазками и полными ручками: — онъ непремѣнно убьется; посмотрите, какъ онъ шалитъ.

Мальчикъ, о которомъ говорили, исполнялъ въ эту минуту удивительную эквилибристическую штуку, упираясь кончиками ногъ въ стулъ, а локтями на столъ. Мать оглянулась и ахнула.

— Сойди скорѣе! сойди сейчасъ! вскричала она, испугавшись и вставъ съ мѣста: — ну, можно ли это…

— Матушка, Катерина Петровна, отозвалась изъ цвѣтника ключница, она же и няня, услыша грозу, поднимавшуюся на ея любимца: — отпустите его сюда, ко мнѣ. Дитя рѣзвится, извѣстно, оттого-что въ комнатѣ ему жарко.

Эти слова, хотя нисколько незабавныя, возбудили общій смѣхъ. Когда людямъ весело и нѣтъ заботы, они всему смѣются.

— Кажется, наконецъ и васъ разбудили? сказала дѣвушка, обращаясь къ молодому человѣку, который сидѣлъ въ углу залы, въ тѣни, и закрывался книгою.

— Какъ, разбудили? спросилъ онъ, вставая и подходя къ ней.

— Конечно; хотя оно и несовсѣмъ-учтиво, а признайтесь — жаръ и наша работа навели на васъ сонъ.

— Вы все нападаете на меня, Ольга Григорьевна. Я, право, читалъ.

— Полноте! возразила она, разсмѣявшись: — была ли возможность читать? Мы знаемъ, что вы человѣкъ серьёзный и, право, не потеряемъ къ вамъ уваженія, если вы признаетесь, что не могли… отрѣшиться… Такъ это называется, Настенька?

— Такъ, отвѣчала ея подруга.

— Что вы не могли отрѣшиться отъ клубники, отъ нашего смѣха, отъ желанія заснуть — для вашего ученаго чтенія…

— Это не ученое чтеніе, возразилъ онъ, показывая ей книгу.

— Стихи… Такъ тѣмъ простительнѣе. Я думаю, самъ ихъ авторъ понималъ, что невсегда можно ими заниматься. Что, у великихъ людей, бывали ли прозаическія минуты въ жизни, напримѣръ, какъ у насъ теперь?

— Какъ не бывать!

— Передайте, пожалуйста, это блюдо нянѣ, въ окошко; не разсыпьте ягодъ… А почему это называется прозой, Василій Дмитричъ?

— Почему… Потому-что это не поэзія, отвѣчалъ онъ.

— Но вѣдь поэзія — счастье; а если мы счастливы прозой…

— Что вамъ вздумалось философствовать сегодня? прервалъ онъ: — вотъ фантазія!

— Чтобъ доставить вамъ удовольствіе, отвѣчала она, смѣясь: — чтобъ вы не сказали, что мы погрязли въ прозѣ, чтобъ вамъ не было слишкомъ-трудно перейдти къ житейскому отъ всѣхъ ѣашихъ восторговъ. (Она указала на книгу.) Довольны ли вы?

— Доволенъ… То-есть, я хотѣлъ сказать: довольно.

— Я сама то же думала, отвѣчала Ольга, продолжая смѣяться. — Садитесь здѣсь и помогите намъ скорѣе кончить; мы устали.

Молодой человѣкъ сѣлъ и принялъ дѣятельное участіе въ работѣ.

По всему было замѣтно, что онъ и дѣвушки были давно знакомы: они не трудились занимать другъ друга. Въ деревнѣ, между близкими сосѣдями, недолго завязаться короткому знакомству, если люди рѣшатся забыть претензіи и свое маленькое самолюбіе, этотъ вѣчный источникъ принужденія и скуки. Ольга и Настенька не были родня другъ другу. Настенька была сирота и училась въ какомъ-то заведеніи, изъ котораго прямо поступила въ гувернантки въ эту семью. Она занималась двумя маленькими сестрами Ольги, или, вѣрнѣе, сама стала ея сестрой — такъ полюбили онѣ другъ друга. Мать Ольги, въ свою очередь, очень привязалась къ сиротѣ и говорила, что отпуститъ ее отъ себя только въ домъ къ хорошему человѣку, къ мужу, котораго она ей найдетъ и выберетъ, какъ выбирала бы для родной дочери. Состояніе Катерины Петровны было невелико, но Ольга, а съ ней вмѣстѣ и ея подруга, жили весело, какъ всегда живется людямъ, нетребующимъ отъ жизни слишкомъ-затѣйливаго веселья. Среди тихаго деревенскаго быта всякій маленькій праздникъ становится эпохой, самый простой нарядъ цѣнится дорого. То и другое невсегда бываетъ хорошо, за-то приноситъ удовольствіе, которое рѣдко доставляютъ блестящіе балы и роскошные наряды тамъ, гдѣ къ нимъ уже привыкли. Въ глуши впечатлѣнія принимаются полнѣе, потому-что случаются рѣже — истина не новая; но вѣдь всѣ истины не новы…

Ольга была настоящая деревенская дѣвушка по своей простотѣ и впечатлительности. Веселый характеръ сохранилъ ее отъ жеманства, доброе сердце — отъ страсти къ пересудамъ. Въ ней была какая-то рѣшительность, которая не давала ей заниматься мелочами, а здравый смыслъ, даже болѣе, нежели врожденная разборчивость женщины, не допускалъ ея быть неизящной и привязываться къ неизящному. Ея образованіе было не велико, но она понимала вѣрно и любила то, что знала, хотя любила безъ экзальтаціи. Въ ней нашлось мужество, рѣдкое въ восьмнадцатилѣтней дѣвушкѣ, мужество учиться у своей подруги, заниматься какъ дитяти, между-тѣмъ, какъ хотѣлось бы разговаривать, мечтать, смѣяться, какъ взрослой. Все, что она дѣлала, дѣлалось въ самомъ строгомъ порядкѣ; она оставляла свои занятія, даже тѣ, которыя любила, для другихъ занятій, даже нелюбимыхъ, если это было нужно, иногда, просто, если приходило время. Она легко дѣлила свою жизнь на жизнь ума, чувства и жизнь положительную такъ легко, что, казалось, для нея не было скучныхъ занятій. Можно было бы сказать, не зная ея коротко, что Ольга — существо хуже нежели апатическое — существо грубое. Есть люди, готовые назвать спокойствіе безчувственностью, люди, которые не вѣрятъ, что другимъ больно, если эти другіе не кричатъ. Эти люди не простили бы Ольгѣ ея ровной веселости, предположивъ недостатокъ пониманія тамъ, гдѣ, напротивъ, было слишкомъ-много вѣрнаго пониманія жизни: они затруднились бы подать ей совѣтъ, какъ жить въ селѣ Кружковѣ и съ его сосѣдями, вѣчно вздыхая объ идеалахъ и вѣчно тоскуя о человѣчествѣ… Къ счастью Ольги, такихъ строгихъ судей не нашлось между ея знакомыми, и всѣ, знакомые и сосѣди, продолжали отъ души любить милую, веселую дѣвушку, какъ любили ласковую, умную дѣвочку.

Года за два до того времени, съ котораго начинается этотъ разсказъ, въ числѣ сосѣдей села Кружкова явился пріѣзжій, Василій Дмитричъ Хотницкій. Онъ нѣсколько лѣтъ служилъ въ Москвѣ и недавно вышелъ въ отставку; его имѣніе было очень-хорошенькое, такъ-что Хотницкій считался самымъ выгоднымъ женихомъ въ сосѣдствѣ. Конечно, въ столицѣ, гдѣ жилъ онъ прежде, онъ не удивлялъ и не брался никого удивить своими полуторастами душами; но умъ и воспитаніе давали ему право бывать въ порядочномъ обществѣ, которое принимало его охотно. Пріѣхавъ въ деревню, онъ поскучалъ сначала даже о томъ, что почти не нравилось, когда было предъ глазами, еще разъ оправдывая этимъ давно-извѣстное замѣчаніе: «что прошло, то мило», пожалѣлъ немного, а потомъ, кокъ человѣкъ благоразумный, понимая необходимость ужиться тамъ, гдѣ поставила его судьба, сталъ присматриваться ко всему окружающему, съ искреннимъ желаніемъ найдти какъ можно болѣе хорошаго. Это желаніе было нѣсколько себялюбиво: Хотницкій искалъ привязанностей, чтобъ не скучать. Увезенный ребенкомъ въ Москву, гдѣ выросъ, учился и жилъ, онъ зналъ уѣздныхъ жителей только по нравоописательнымъ романамъ, а потому очень удивился и обрадовался, открывъ въ нихъ множество сторонъ неподмѣченныхъ романистами и выкупающихъ очень-многое. Были, конечно, и странности, рѣзкости, иногда даже превышающія вымыселъ романистовъ; но Хотницкій припомнилъ и сравнилъ — и обрадовался еще болѣе, какъ новизнѣ, открытію старой истины, что хорошее и дурное перемѣшаны вездѣ въ равной степени, что, конечно, есть уголки на свѣтѣ, гдѣ можно скучать болѣе, нежели въ другихъ, но что именно въ этихъ уголкахъ слѣдуетъ менѣе негодовать и горячиться. Онъ не усвоилъ себѣ обычаевъ своего уѣзда, не привыкъ къ странностямъ, не потерялъ своихъ изящныхъ привычекъ, не облѣнился: онъ только сталъ болѣе извинять, припоминая, что видалъ вещи, въ своемъ родѣ неменѣе непростительныя. Не выказавъ съ перваго раза скуки, не важничая впослѣдствіи, отъискивая сближенія по душѣ, а не по сходству свѣтскихъ привычекъ, Хотницкій былъ скоро и достаточно вознагражденъ: въ числѣ сосѣдей, оригиналовъ было немного, а нашлось нѣсколько хорошихъ людей, которые его полюбили. Къ концу втораго года своего житья-бытья въ деревнѣ, онъ ужь любилъ деревню; даже ранѣе этого началъ онъ находить удовольствіе бывать въ Кружковѣ и видѣть Ольгу. Знакомство скоро сдѣлалось дружескимъ. Образы свѣтскихъ женщинъ уже довольно сгладились въ его памяти; оригинальность Ольги не казалась рѣзкою среди ея обстановки; напротивъ, въ минуты раздумья, слѣдствія неумѣреннаго чтенія любимыхъ поэтовъ въ жаркій день, Хотницкій находилъ, что къ сельской природѣ идетъ именно такая личность женщины. Въ числѣ его собственныхъ странностей, привезенныхъ изъ общества, или прирожденныхъ (какъ выражалось это общество, не заботясь, что выраженіе было вычурно), была страсть разбирать женскіе характеры. Онъ старался развить эту страсть и въ Ольгѣ, и употреблялъ на то все свое краснорѣчіе, разбирая необыкновенно-тонко и говоря очень-много…

На него нашло это расположеніе духа чрезъ нѣсколько минутъ послѣ того, какъ Ольга посадила его за клубнику.

— Была у васъ Прасковья Александровна Залѣская? спросилъ онъ, обращаясь къ хозяйкѣ.

— Зорькинская помѣщица? Нѣтъ, отвѣчала Катерина Петровна.

— Жаль! Какая это прекрасная, милая, образованная женщина… Очень-жаль!

— А я очень-мало жалѣю, возразила Ольга.

— Почему?

— Она очень-богата: такъ она ни мила, ни обходительна, а неловко знакомиться при такой разницѣ состоянія.

— Извините, я не ждалъ этого отъ васъ. И это вы сказали! Если даже эта женщина своимъ удивительнымъ характеромъ, своимъ необыкновеннымъ умомъ заслуживаетъ привязанность безграничную…

— Тѣмъ хуже, прервала Ольга: — я привяжусь къ ней и должна буду съ ней разстаться. Чрезъ полтора мѣсяца, когда она уѣдетъ отсюда, мнѣ останется только горе, а она меня забудетъ.

— Почему вы это думаете?

— Потому-что такихъ друзей, какъ я, у нея, должно-быть, слишкомъ-много: недостанетъ памяти.

— Зачѣмъ же такое самоуниженіе?

— Напротивъ, самая искренняя похвала ей, отголосокъ вашей похвалы.

— Послѣ этого лучшія, самыя возвышенныя созданія никогда не найдутъ друзей.

— Напротивъ; но пусть только эти созданія не сбираютъ ихъ на-лету. На-лету можно принять поклоненіе, комплиментъ, а не дружбу; дружбу надо узнавать ближе: это дѣло серьёзное.

— Какое строгое сужденіе! возразилъ Хотницкій.

— Развѣ я не права?

— Положимъ, въ нѣкоторой степени, вы, можетъ-быть, и правы. Но какая холодность! Какъ мало женственности въ вашемъ рѣзкомъ опредѣленіи!..

— Залѣская здѣсь одна или съ мужемъ? спросила Катерина Петровна.

— Одна. Мужъ ея живетъ въ тверской деревнѣ. Развѣ вы этого не знаете?

— Нѣтъ. Мы встрѣтились съ нею всего одинъ разъ, въ храмовой праздникъ, у священника, на одну минуту. А вы бываете у нея?

— Да, я познакомился и былъ… Разберемте хоть это, продолжалъ Хотницкій, обращаясь къ Ольгѣ. — Какая милая внимательность: она знала, что обрадуетъ старика, украситъ его праздникъ — и пришла…

— Постойте, Василій Дмитричъ, не сердитесь! вскричала Ольга: — я скажу, какъ вы: «разберемъ». Тонкости, такъ тонкости! Желала ли она обрадовать, или была увѣрена, что обрадуетъ?

— Ахъ, для чего же привязываться, чтобъ найдти дурное?

— Вы привязываетесь же, чтобъ найдти хорошее? Будьте справедливы.

— Вы предубѣждены противъ нея.

— Нимало, только я не люблю фразъ. фразами все можно увеличить и украсить. Скажите тоже, только просто — тогда увидите настоящую правду. Попробуйте придавать поменьше важности пустымъ вещамъ — увидите, что будетъ лучше.

— То-есть, ничего не увидимъ отъ привычки не смотрѣть — ни хорошаго, ни дурнаго. Вы сегодня въ духѣ философствовать и противорѣчить.

— Вы знаете, я не люблю преувеличеній; а философствовать вы сами меня пріучили, отвѣчала она тихо.

Хотницкій видѣлъ, что огорчилъ ее, но, изъ упрямства, замолчалъ, будто самъ обидѣлся.

— Вы знали Залѣсную въ Москвѣ? спросила Настенька.

— Нѣтъ, въ первый разъ встрѣчаю здѣсь, отвѣчалъ онъ.

— И, вѣроятно, будете часто посѣщать ее? продолжала Настенька.

Хотницкій взглянулъ на Ольгу, и ему стало какъ-будто совѣстно. У него было доброе сердце. Онъ вспомнилъ, что знакомство съ нею доставило ему самыя пріятныя минуты его деревенской жизни, и что теперь выказать предъ деревенской девушкой, что онъ слишкомъ обрадовался этой свѣтской встрѣчѣ, значило бы огорчить эту дѣвушку, даже обидѣть. Онъ не былъ мелоченъ, не отрекался отъ пріязни изъ ложнаго стыда, и его почти испугала мысль, что его отвлеченныя разсужденія о женщинахъ вообще могутъ быть приняты за положительную неучтивость; поэтому поспѣшилъ поправиться.

— Не знаю, часто ли я буду ее видѣть, отвѣчалъ онъ, обращаясь къ Настенькѣ. — Она пріѣхала сюда, какъ говоритъ, «отдыхать въ уединеніи»: значитъ, лишній визитъ безпокоитъ ее. Я самъ, какъ вы знаете, такъ распредѣлилъ свое время, что буду посвящать ей только лишнее, если найдется…

— Послушайте, вскричала Ольга: — говорите сколько хотите, что я спорю, противорѣчу, все, что вамъ угодно, но я не могу не сказать: вы сами себѣ противорѣчите. «Прекрасная, очаровательная женщина», а вы отдадите ей только лишній часъ, если онъ у васъ найдется!..

— Я не противорѣчу себѣ.

— Такъ для чего же фразы? почему вы не сказали просто, прямо: «я буду къ ней ѣздить часто, но все-таки не забуду васъ». Вы это думали?

— Конечно, это, отвѣчалъ немного-затрудненный Хотницкій; — но, согласитесь, это ужь такъ прямо…

— Вы думаете, ваша запутанная отговорка… пріятнѣе?

— Я ничего не думаю, вскричалъ онъ: — я знаю, что вы заставляете меня во всемъ соглашаться.

— Это всего лучше, сказала Ольга. — Согласитесь ли вы вотъ на какой уговоръ: ни слова больше объ отвлеченностяхъ на нынѣшній вечеръ, и идемте въ поле.

— Съ удовольствіемъ.

— Маменька, милая, позвольте все это оставить; кончайте безъ насъ; вечеръ отличный, жаль его пропустить. Дѣти! сбирайтесь! Пойдемъ, Настенька.

Въ залѣ сдѣлалось еще шумнѣе. Хотя прогулка въ полѣ была не рѣдкость, но дѣти изъявляли свой восторгъ бросаясь въ объятія другъ другу, старшей сестрѣ, наставницѣ, матери, гостю. Няня оставила кипящее варенье на жаровнѣ и побѣжала за лепешками для Петруши, находя, что для такого длиннаго путешествія необходимъ запасъ. Петруша кликнулъ дворняшку, съ которой не могъ разстаться; дѣвочки отъискивали свои платочки, перчатки, прятали куколъ. Наконецъ Ольга и Настенька, какъ настоящія деревенскія жительницы, ненадѣвающія шляпокъ для вечернихъ прогулокъ, накинули на голову кисейныя косынки; Хотницкій спряталъ въ карманъ своего Гюго и взялъ фуражку, и всѣ готовились проститься, когда Катерина Петровна вскричала взглянувъ въ окно:

— Погодите: пріѣхалъ кто-то…

Въ секунду, Петруша былъ уже въ цвѣтникѣ, и на загородкѣ, выходившей во дворъ, а потому яснѣе другихъ могъ видѣть сцену, которая происходила у воротъ…

Готовясь описывать эту сцену, мы принуждены сознаться въ нашемъ затрудненіи. До-сихъ-поръ этотъ разсказъ касался такихъ незамѣчательныхъ предметовъ, представлялъ людей и бытъ такого мелкаго круга, что, мы чувствуемъ сами, выраженія были негладки и краски неизящны. Должно перемѣнить тонъ, проникнуться всей прелестью, всѣмъ величіемъ свѣтскости и постараться возвыситься до нѣкотораго паѳоса…

У воротъ стоялъ кабріолетъ, запряженный прекрасной сѣрой лошадью. Несмотря на пыль проселочныхъ дорогъ, сбруя и отдѣлка изящнаго экипажа сіяли въ послѣднихъ лучахъ солнца; все смотрѣло дорого и модно, но экипажъ казался еще недостойнымъ той, которая имъ управляла. Это была дама воздушная, стройная, нарядная, хотя роскошь ея наряда скорѣе угадывалась, нежели бросалась съ глаза; только женщины могли бы вполнѣ оцѣнить прелесть складокъ ея блѣдно-лиловаго платья; только женщины съ перваго взгляда могли бы понять, что ея соломенную шляпку прикрываетъ кружевной вуаль, а не паутина, которая летаетъ на поляхъ въ теплые дни…

Дама была въ затрудненіи: чтобъ сойдти съ кабріолета, ей было необходимо, чтобъ кто-нибудь подержалъ лошадь. Маленькій крестьянскій мальчикъ, наблюдавшій за нею, прислонясь къ столбу у воротъ и прикрываясь отъ солнца рукавами своей пестрядинной рубашки, спрятался за плетнемъ, едва посѣтительница выразила свою просьбу. Кругомъ больше никого не было. Сѣдой дворецкій, проходившій съ самоваромъ въ кухню, поставилъ наземь свою ношу, приблизился и отважился взять подъ устцы великолѣпнаго коня, который, въ свою очередь, съ удивленіемъ оглянулъ его.

— Благодарю васъ, мой любезный, сказала гостья, сходя съ своей колесницы и показывая при этомъ невѣроятно-маленькую ножку,

Рѣшительно, это была сильфида; она не прошла, а пролетѣла до крыльца; казалось, трава не мялась подъ ея шагами…

— Маменька, это Залѣская, сказала Ольга, глядя въ окно.

— Ахъ, батюшки! вотъ не въ-пору заѣхала! сказала Катерина Петровна, пробираясь между сдвинутыми стульями на встрѣчу гостьѣ.

Хотницкій давно бросилъ свою фуражку.

Прасковья Александровна вошла; между дамами начались привѣтствія. Нечего и говорить, что дѣти убѣжали, произведя новую суматоху. Настенька пошла усмирять ихъ.

— Извините, что для перваго визита я явилась вечеромъ, сказала Прасковья Александровна, пожавъ руки матери и дочери:. — но мнѣ хотѣлось начать безъ церемоній. Мсьё Хотницкій мнѣ такъ много говорилъ о васъ…

Нельзя не замѣтить, что существа, необыкновенно-милыя, граціозныя, воздушныя, очень-много теряютъ въ описаніяхъ: слово токъ опредѣленно! Чтобъ дать понятіе о красотѣ этихъ существъ, необходимо ставить ихъ непремѣнно въ нѣкоторомъ отдаленіи и на нѣкоторой высотѣ, такъ, чтобъ смертные видѣли ихъ только въ туманѣ и слышали ихъ рѣчи не отъ нихъ самихъ, а пересказанныя тѣмъ, кто взялся показывать міру эти диковинки. Тогда смертные въ-самомъ-дѣлѣ, можетъ-быть, повѣрятъ, что это диковинки…

Сознаёмся еще разъ въ нестерпимо-грубой, положительной привычкѣ: мы не можемъ не придвинуть этихъ «идеаловъ» къ свѣту ближе, нежели сколько слѣдуетъ длятого, чтобъ они были выгодно освѣщены; мы не можемъ говорить за нихъ, а слушаемъ ихъ собственныя слова; мы не въ-состояніи увѣрять, напримѣръ, что они «вздыхали о слезахъ и печали природы», когда они сказали, просто, что накрапываетъ дождикъ. Мы замѣчаемъ, что они пьютъ и ѣдятъ, и смѣемъ не думать, что, дѣлая это, они дѣлаютъ грустную уступку житейской необходимости… Изъ чего слѣдуетъ, что мы должны смиренно и вполнѣ сознаться въ неспособности представить сколько-нибудь «воздушный», идеальный образъ: мы не видимъ его.

Теряетъ ли что-нибудь истинно-прекрасное отъ положительнаго разбора? Намъ кажется, что дневной свѣтъ невыгоденъ только для декорацій и румянъ, и, выразивъ эту довольно-неучтивую мысль, осмѣлимся пойдти дальше. Мы скажемъ просто, что все, прячащееся отъ разбора — декораціи и румяна, что нѣтъ истины въ словахъ, которыя путаются въ перифразѣ, что нѣтъ истины въ чувствѣ, которое возбуждаетъ само себя словами… Можетъ-быть, это рѣзкое убѣжденіе и мѣшаетъ намъ находить привлекательными «идеалы», гдѣ бы ни встрѣчались они: въ книгахъ ли, созданія слишкомъ-разгоряченной фантазіи, въ жизни ли, подражанія этимъ книжнымъ образамъ — подражанія болѣе или менѣе удачныя, но всегда слѣдствіе отсутствія истиннаго чувства, слѣдствіе претензіи казаться интереснѣе, слѣдствіе кокетливаго разсчета, который, къ-сожалѣнію, не всегда не удается…

Въ-самомъ-дѣлѣ, какому юношѣ не кружили головы эти мечтательныя, болѣзненно-чувствительныя женщины, въ которыхъ томная красота заставляла забывать возрастъ, женщины съ вѣчной загадкой какой-то прошлой любви, съ вѣчнымъ словомъ: «поздно!» которое отталкиваетъ и опять вызываетъ признанія? Кто, уже не юноша, а человѣкъ пожившій и испытанный жизнью, не увлекался любовью и часто восторгомъ къ этимъ созданіямъ непокорнымъ и гордымъ, откровеннымъ въ своихъ недостаткахъ и винахъ, смѣлымъ въ своемъ презрѣніи, къ этимъ немолодымъ женщинамъ, которыя говорили, что «оцѣнили и отдали забвенію все свое прошедшее, цто готовы, что могутъ, какъ дѣти, полюбить въ первый разъ?..» На-сколько все это бывало истинно? Изъ всѣхъ женщинъ, игравшихъ въ эту игру, многія ли могутъ сказать, что въ-самомъ-дѣлѣ отдавали ей всю свою душу, что въ-самомъ-дѣлѣ забывали прошедшее, что разсчитывали только на блаженство минуты, и то не для себя, что, когда проходила эта минута, онѣ сознавали жизнь свою полною и конченною, и считали уже невозможнымъ, недолжнымъ ждать и искать чего-нибудь еще впереди?..

Большая часть женщинъ окружаетъ себя романическимъ туманомъ отъ нечего-дѣлать, потому-что онъ хорошо скрываетъ ихъ настоящую незанимательность и потому-что онъ — положеніе. Мечтая, вспоминая, страдая, пренебрегая свѣтомъ, утомясь размышленіемъ, можно цѣлый день сидѣть сложа руки и не заслужить названія лѣнивицы. Отъ долгаго бездѣлья захотѣлось спать — это можно объяснить побѣдой физической природы надъ нравственной; вздумалось чѣмъ-нибудь раздражить себя — можно прочесть нѣсколько строкъ изъ полу-понимаемаго Байрона и свои нервическія слезы назвать слезами о человѣчествѣ… и такъ далѣе. Къ этому легко привыкнуть и, сначала обманывая другихъ, впослѣдствіи очень-наивно обманывать самихъ себя, вообразивъ себя чѣмъ-то въ-самомъ-дѣлѣ отличнымъ отъ другихъ. Фразы, вычитанныя сквозь сонъ и заученныя потому, что онѣ взволновали умъ, тоскующій отъ бездѣлья, хотя онъ не сознаетъ этого, а, напротивъ, увѣряетъ себя, что вѣчно занятъ, эти фразы помогаютъ сантиментальнымъ дамамъ сдѣлать опредѣленіе собственнаго ихъ характера. Въ послѣднее время въ этихъ опредѣленіяхъ вошли въ моду слова: «развитіе», «впечатлительность», «познаніе», «сочувствіе»… Фраза всесильна и еще болѣе туманитъ голову тому, кто говоритъ ее, нежели тому, кто ее слушаетъ: слушатель, недовѣрчивый насмѣшникъ, можетъ остаться недоволенъ, но увлеченный ораторъ всегда доволенъ собою. «Воздушныя», восторженныя созданія вѣрятъ себѣ и счастливы; часто они не имѣютъ понятія о томъ, что рѣшаютъ весьма-отважно; часто ихъ восторгъ, умиленіе, негодованіе вызваны тоже фразами, или подготовлены разстройствомъ нервовъ; но имъ нѣтъ дѣла до этого: они убѣждены, что онѣ «необыкновенныя женщины».

Мечтательность и восторженность, понятія отвлеченныя, требуютъ очень-много положительныхъ удобствъ для своихъ проявленій. Необходимо независимое положеніе, чтобъ никто не смѣлъ удерживать стремленій души за предѣлы того, что свѣтъ называетъ своими условіями; необходимо нѣкоторое значеніе въ этомъ свѣтѣ, длятого, чтобъ онъ не смѣлъ, по-крайней-мѣрѣ, явно насмѣхаться; необходимо богатство длятого, чтобъ прозаическія подробности не нарушали собою красоты этого поэтическаго міра… Какая огромная разница, напримѣръ, между обаятельной аристократкой, въ изнеможеніи склоняющей чудную головку на бархатную спинку кресла въ своей ложѣ, и между провинціялкой, рыдающей въ галереѣ пятаго яруса! Обѣ онѣ, конечно, видятъ одно и то же, чувствуютъ одно и то же; но одна изъ нихъ очаровательна, другая смѣшна… Такъ, по-крайней-мѣрѣ, думаютъ очень-многіе, и для этихъ многихъ, очаровательницы никогда не пропустятъ случая порисоваться. Впрочемъ, онѣ привыкли рисоваться; эта привычка называется «сознаніемъ красоты, женственностью», особенно «женственностью»… Смыслъ этого слова сдѣлался очень-обширенъ; если не ошибаемся, имъ объясняются и извиняются всѣ женскія слабости, причуды, своенравіе и мелочности. Удивительно, какъ женщины не только терпятъ это слово, но еще принимаютъ его за любезность!

Это слово недавно проникло въ глушь села Кружкова, гдѣ Хотницкій краснорѣчиво и неоднократно старался растолковать его Ольгѣ. Онъ былъ молодъ и хотя успѣлъ нѣсколько узнать свѣтскихъ женщинъ и быть обманутымъ, но еще увлекался и обманывался. Женщины «поэтическія» опаснѣе другихъ тѣмъ, что разнообразнѣе и, кокетничая, такъ трогательно взываютъ къ чувству, такъ разумно говорятъ о высшемъ назначеніи человѣка, такъ благородно протягиваютъ объятія всему міру, что человѣку доброму, умному и благородному почти-совѣстно не послушать ихъ, по-крайней-мѣрѣ, хоть одинъ разъ. Хотницкій былъ готовъ слушать и болѣе. Онъ бредилъ «развитыми» женщинами и былъ почти смѣшонъ, когда изображалъ «идеалъ, о которомъ тосковала душа его, который она должна была искать и найдти»… Онъ тоже, когда увлекался, довольно-проворно нанизывалъ одну фразу за другою.

— Это значитъ, просто (прервала его однажды Ольга), что вы хотѣли бы жениться на женщинѣ доброй, образованной и безъ претензій.

Хотницкій вспылилъ. Извиняясь, конечно, въ томъ, что говорилъ, онъ не могъ удержаться, чтобъ не высказать, какъ ему ненравится эта привычка называть вещи по имени, отъ чего самыя граціозныя становятся иногда рѣзкими. Онъ мечталъ о новой нимфѣ Эгеріи, о новой Консуэло — а ему ставили предъ глаза помѣщицу, хозяйку въ чепцѣ и съ ключами у пояса!.. Его досада была забавна. Ольга не могла не смѣяться, рискуя разсердить его нешутя; но досада Хотницкаго не была продолжительна, тѣмъ болѣе, что долго невозможно было сердиться на такую милую спорщицу.

Онъ былъ довольнѣе всѣхъ пріѣздомъ Прасковьи Александровны и взглянулъ на Ольгу съ нѣкоторымъ торжествомъ, какъ-будто говоря: «вотъ вы увидите совершенство!»

Ольга отвѣчала улыбкой, но покачала головой, какъ-будто у нея уже было готово противорѣчіе.

— Извините, сказала гостьѣ Катерина Петровна: — вы насъ застали въ хлопотахъ. Все хозяйственное, все не въ приборѣ…

— Ахъ, какъ это весело — хозяйничать! вскричала съ живостью Прасковья Александровна: — научите меня.

И, шаловливая, какъ дитя, она протѣснилась къ столу.

— Какъ это хорошо! сколько тутъ сладкаго!

— Гдѣ вамъ учиться! на что? сказала Катерина Петровна. — Вотъ, не угодно ли лучше полакомиться, отвѣдать?…

И она поднесла гостьѣ огромную миску еще горячаго варенья и большую ложку.

— Благодарю васъ, сказала Прасковья Александровна въ затрудненіи: — это такъ много… не безпокойтесь…

Она искала чего-то глазами. Катерина Петровна поняла ее и, положивъ этого варенья на блюдечко, едва-ли не вёрхомъ, заставила гостью взять его.

— Пожалуйте въ гостиную, милости просимъ.

— Ахъ, нѣтъ, вы были заняты здѣсь; пожалуйста, для меня не оставляйте вашихъ занятій.

И, утомленная всѣми этими церемоніями, Прасковья Александровна сѣла на стулъ, поданный ей Хотницкимъ.

— Merci, сказала она тихо, немного задыхаясь и поднявъ на него свои большіе, темно-сѣрые глаза.

Ея бѣглый взглядъ былъ глубокъ и пронзителенъ; ему придавали особенное выраженіе необыкновенно-длинныя рѣсницы. Ея лицо, худое и продолговатое, оттѣнялось густыми прядями темныхъ волосъ, искусно-уложенныхъ около щекъ; оно было нѣжно и матово-блѣдно, той блѣдностью, недоступной для загара, которая служитъ и будетъ вѣчно служить предметомъ удивленія и зависти деревенскихъ жительницъ.

— Мы съ вами очень-близкія сосѣдки, сказала она привѣтливо, обращаясь къ Ольгѣ. — Часто ли вы бываете въ Зорькинѣ?

— Это нашъ приходъ, отвѣчала Катерина Петровна.

— Я часто хожу гулять туда, сказала Ольга: — и знаю вашъ садъ, можетъ-быть, даже лучше, нежели вы сами: вы здѣсь еще такъ недавно…

— И въ первый разъ въ жизни.

— Какъ же вамъ должно быть скучно! сказала хозяйка. Послѣ веселостей, послѣ большаго свѣта, одной, въ деревнѣ…

— Я всегда заранѣе знаю, гдѣ мнѣ можетъ быть весело или скучно, возразила Прасковья Александровна: — еслибъ я ждала скуки здѣсь, я бы не пріѣхала.

Эти слова произвели довольно-странное и совсѣмъ-неожиданное дѣйствіе. Катерина Петровна сконфузилась: ей показалось, что гостья хотѣла дать ей понять, что и безъ нея знаютъ, что дѣлаютъ. Напротивъ, Хотницкій пришелъ въ восторгъ: онъ видѣлъ въ этихъ словахъ удивительную энергію, смѣлую волю женщины, которая спокойно и свободно располагаетъ своею жизнью. Если провинціальныя барыни умѣютъ привязаться къ простому слову, чтобъ сдѣлать изъ него сплетню, то поклонники необыкновенныхъ женщинъ, въ свою очередь, не уступаютъ въ изобрѣтательности: они умѣютъ такъ объяснять всякое слово, всякое движеніе своихъ «идеаловъ», какъ идеаламъ часто и самимъ не приходитъ въ голову…

Хотницкому очень хотѣлось воспользоваться случаемъ повернуть разговоръ на отвлеченные вопросы, но ему показалось какъ-то совѣстно и неловко; онъ почти съ досадой замѣтилъ, что ему какъ-будто страшно Ольги. Она такъ просто слушала гостью, такъ была занята тѣмъ, что дѣлалось кругомъ, что первая отвлеченность заставила бы ее разсмѣяться — Хотницкій былъ въ этомъ увѣренъ. Онъ зналъ также, что эта спорщица, вѣчно владѣющая собой, тотчасъ же найдетъ что возразить на его чувствительную фразу, и кто знаетъ, что скажетъ на это Прасковья Александровна?..

Прасковья Александровна говорила въ это время о своемъ паркѣ (который Катерина Петровна упорно продолжала называть англійскимъ садомъ) и обнаруживала необыкновенное сочувствіе къ отвлеченнымъ сторонамъ крестьянскаго быта. Она не сказана ничего особеннаго, и повтореніе ея разговора было бы нестерпимо отъ своей вялости и обыкновенности, но Хотницкій понималъ ее. Женственно-ничего-незнающая, она путала посѣвы съ покосами, и когда Ольга, знающая это дѣло какъ крестьянскій мальчишка, безъ церемоній доказала, что она путаетъ, она разсмѣялась какъ милая дѣвочка, и выслушала объясненіе съ какимъ-то вдохновеніемъ, какъ-будто удивляясь познанію Ольги даже въ самомалѣйшихъ его мелочахъ…

— Здѣсь какія поля! раздался въ ушахъ Хотницкаго голосъ Катерины Петровны, будто голосъ какой-нибудь непріятной птицы: — слава Богу, если есть у кого десятинъ шесть на душу! А вотъ туда, къ степи…

— Степи! повторила гостья, вся оживая… Помните (она обратилась къ Ольгѣ), помните степи у Гоголя?

И, не затрудняясь, она повторила то энергическое восклицаніе, которымъ Гоголь заключилъ свое описаніе степей.

Хотницкій былъ готовъ упасть предъ ней на колѣни.

— Помните? повторила Прасковья Александровна.

— Мнѣ кажется, описаніе ничего бы не потеряло и безъ этого восклицанія, отвѣчала Ольга.

Можно сказать, что это тупое, безжизненное возраженіе заставило завянуть гостью; Хотницкій взглянулъ на нее почти съ испугомъ. Послѣдній лучъ солнца скрывался въ эту минуту, и послѣдній розовый оттѣнокъ сбѣжалъ съ лица прелестной женщины. Грубое слово провинціалки убило ея оживленіе; она какъ-будто сжалась и притихла — цвѣтокъ сложилъ лепестки свои…

Была минута молчанія. Настенька, слыша, что тихо, и думая, что гостья уѣхала, съ шумомъ отворила дверь изъ корридора.

— Пойдемте въ поле! вскричала она: — взгляните, что за вечеръ!

— Я не знала, что у васъ есть еще дочь, сказала Прасковья Александровна, вставая предъ сконфуженной дѣвушкой.

— Это не дочь моя, отвѣчала Катерина Петровна. — Она живетъ у насъ, дѣтей учитъ; ужь года три будетъ, какъ изъ своего заведенія вышла.

Катерина Петровна полагала, что довольно этого объясненія. Она считала Настеньку своею, и потому ей казалось, что никто не можетъ понимать этого иначе; слѣдовательно, разсказывать о своей привязанности къ сиротѣ совершенно-излишне и только можетъ какъ-нибудь огорчить ее. Настенька, съ своей стороны, такъ сжилась съ этой семьей, что разспросы постороннихъ казались ей странными, а отвѣты Катерины Петровны — совершенно въ порядкѣ вещей. Катерина Петровна забыла представить ее гостьѣ, какъ этого требовало общежитіе; эта забывчивость легко объяснялась привычками деревенской жизни, но Прасковья Александровна была не въ-состояніи понять этихъ привычекъ, а отношенія этихъ лицъ она мало знала. Поэтому ее, и безъ того нѣсколько-утомленную и разстроенную, грустно поразило отчужденіе молодой дѣвушки, безсемейной пришелицы въ чужомъ домѣ. Она протянула ей обѣ руки и сказала пофранцузски, что она дѣлала въ первый разъ, деликатно и разборчиво не рѣшившись, до прихода Настеньки, заговорить на иностранномъ языкѣ съ людьми, которыхъ познанія были ей неизвѣстны:

— Милое дитя, такъ вы здѣсь однѣ? Такъ молоды и уже заботитесь о себѣ! Позвольте удивляться вамъ!

Настенька, которая выросла, не знавъ семьи, съ мыслью быть гувернанткой, которая видѣла гувернантками десятки своихъ ровесницъ и подругъ, до-сихъ-поръ не находила въ этомъ ничего удивительнаго.

— Надѣюсь, вы будете у меня, продолжала Прасковья Александровна и, перемѣнивъ нарѣчіе, обратилась къ Катеринѣ Петровнѣ: — вы позволите ей бывать у меня?

— Съ большимъ удовольствіемъ; онѣ никогда не разстаются съ Оленькой.

— У меня много книгъ, прекрасный ройяль, я немножко рисую, продолжала Прасковья Александровна, пофранцузски, Настенькѣ: — если вы лишены всего этого, у меня вы все найдете. Не правда ли, мы будемъ друзьями?

Настенька была очень-смущена; она взглянула на Ольгу, которая слушала все, что говорилось будто по секрету для нея. Ольга улыбнулась ей, но молчала.

— Не хочу мѣшать вашей прогулкѣ, m-lle Ольга. Я вижу ваше нетерпѣніе, очень-понятное: вечеръ такъ хорошъ! Мсьё Хотницкій, вѣроятно, пойдетъ съ вами?

— Можно отправиться въ Зорькино, сказалъ Хотницкій: — если позволите, мы проводимъ васъ.

— О, нѣтъ, благодарю васъ, отвѣчала Прасковья Александровна. — Пѣшкомъ идти я не могу: я устала. У m-lle Ольги есть, вѣроятно, свой проектъ прогулки.

Она распростилась, подавъ всѣмъ руки; Настеньку она тихонько привлекла въ объятія и прошептала:

— Приходите ко мнѣ скорѣе, однѣ…

Затѣмъ она порхнула на крыльцо, вскочила въ кабріолетъ и умчалась.

— Зачѣмъ ты не заговорила съ ней пофранцузски? сказала Настенька Ольгѣ: — мнѣ было такъ неловко.

— Полно; что за вздоръ! Дай мнѣ, наконецъ, поучиться хорошему тону.

— Не правда ли, восхитительное созданіе? сказалъ Хотницкій, проводивъ Залѣскую.

— Несовсѣмъ, возразила Ольга: — вопервыхъ, она могла бы пріѣхать къ намъ какъ деревенская барыня, по-старинному, поутру, и намъ было бы покойнѣе съ церемоніями, нежели безъ церемоній; вовторыхъ, продолжала она, не обращая вниманія на нетерпѣніе Хотницкаго: — если ужь она не церемонилась, то могла бы снять шляпку и перчатки и не оглядываться, не пачкаетъ ли нашъ полъ ея барежеваго платья… Не знаю, много ли доброты въ этомъ движеніи…

— Втретьихъ?… прервалъ Хотницкій, совсѣмъ-разсерженный.

— Втретьихъ? О, очень-много, и даже хуже всего этого!

— Скажите.

— Скажу, но не сегодня. Идемте: скоро стемнѣетъ.

II.

Хотницкій сталъ ѣздить въ Зорькино чаще, нежели предполагалъ, и самъ не зналъ, какъ и почему это случалось. Правда, Прасковья Александровна была чрезвычайно-привѣтлива, но не приглашала его никогда; она только давала порученія, которыя было необходимо исполнить и, слѣдовательно, дать отчетъ въ нихъ; она рѣдко оканчивала вечерній разговоръ такъ, чтобъ у молодаго человѣка не оставалось желанія продолжать его на другой день; она бывала часто нездорова, и это приводило Хотницкаго въ безпокойство, которое можно было разогнать только навѣстивъ ее; впрочемъ, этого требовала и простая учтивость.