РС 1864 (ДО)

Тэккерей *)

(Черты изъ его біографіи).

) Тэккерей умеръ почти скоропостижно, оставивъ неоконченнымъ одно изъ лучшихъ своихъ произведеній: Дениса Дюваль. Рука знаменитаго писателя замерла на превосходныхъ страницахъ, какія только являлись изъ подъ его пера. По отзыву Диккенса и Троллопа послѣдній романъ Тэккерея, кромѣ отдѣльныхъ замѣчательныхъ сценъ, не смотря на свою недоконченность, представляетъ произведеніе почти цѣльное. Печатая этотъ романъ, мы сочли не безъинтереснымъ сообщить читателямъ біографическій очеркъ Тэккерея, составленный по книгѣ Тэйлора, только-что вышедшій въ свѣтъ. Ред.

30 декабря прошлаго года толпа изъ полуторы тысячи человѣкъ провожала на Кенсаль-Гринское кладбище, въ Лондонѣ, простой гробъ. Аристократы и богачи, простые граждане, актеры и артисты, знаменитѣйшіе писатели и труженики науки составляли эту процессію, и когда гробъ опустили въ могилу, когда въ сердцахъ всѣхъ присутствовавшихъ съ грустною торжественностью отозвались слова священника: «земля землею будеши», — всѣ благоговѣйно склонили головы и еще долго стояли вокругъ свѣжей насыпи.

Подъ этою насыпью, въ этой могилѣ, лежалъ одинъ изъ первыхъ современныхъ писателей, Вильямъ Мекписъ Тэккерей, скончавшійся въ ночь Съ 23 на 24 декабря, на 53 году жизни, въ полномъ развитіи своего могучаго дарованья.

Тэккерей родился въ 1811 г., ровно за годъ до рожденія своего знаменитаго собрата и соотечественника — Диккенса. Родиной его была Калькутта, гдѣ отецъ его, Ричмондъ Тэккерей, занималъ нѣсколько общественныхъ должностей. Впрочемъ, семейство Тэккерея не всегда жило въ Индіи: первый изъ предковъ его, о которомъ сохранились извѣстія и который считается родоначальникомъ этой фамиліи, былъ докторъ Томасъ Тэккерей, занимавшій мѣсто главнаго наставника въ учебномъ заведеніи Гарроу и много способствовавшій славѣ этого заведенія. Память этого человѣка до сихъ поръ чтится тамошними жителями, какъ память почтеннаго ученаго и хорошаго человѣка. Онъ оставилъ послѣ себя шесть сыновей, изъ которыхъ одинъ, между прочимъ, былъ пасторомъ въ Петерсбороу; младшій сынъ этого семейства былъ дѣдъ знаменитаго романиста. Съ этого времени начинаются переселенія нѣкоторыхъ членовъ фамиліи Тэккерея въ Индію; отецъ автора «Ярмарки Тщеславія» отправился туда въ 1797 г. и оставался тамъ до самой смерти, до 1815 года, года ватерлооской битвы, исторія которой такъ удивительно сплетена съ исторіею «Ярмарки Тщеславія». Такимъ образомъ будущій романистъ остался безъ отца на четвертомъ году и жилъ въ Индіи до 1817 г. съ матерью, которая жива до сихъ поръ и пользуется цвѣтущимъ здоровьемъ и веселымъ, бодрымъ характеромъ, вошедшими даже въ пословицу въ ихъ семействѣ.

Итакъ въ то время, когда Тэккерей увидѣлъ Англію, ему было всего семь лѣтъ. Воспоминаніе объ Индіи живо сохранилось въ его памяти, онъ часто говорилъ о ней въ своихъ сочиненіяхъ и постоянно желалъ снова посѣтить ее. Корабль, на которомъ онъ ѣхалъ изъ Калькутты, присталъ къ острову св. Елены, и здѣсь Тэккерей издали видѣлъ Наполеона, гулявшаго въ саду. «Это онъ — крикнулъ Теккерею его черный слуга — это Бонапартъ! Онъ каждый день съѣдаетъ трехъ барановъ и похищаетъ всѣхъ дѣтей!»

Въ Англіи Тэккерея отдали подъ покровительство его дѣда, имѣвшаго хорошее состояніе и жившаго въ небольшомъ мѣстечкѣ подлѣ Чаннингъ-Борнема. На двадцатомъ году онъ поступилъ въ чартероузское училище и былъ однимъ изъ лучшихъ учениковъ этого заведенія, пользовавшагося въ то время довольно обширною извѣстностью. Тэккерей всегда съ любовью вспоминалъ, какъ въ разговорѣ, такъ и въ своихъ сочиненіяхъ, объ этомъ училищѣ, и еще за двѣ недѣли до смерти былъ тамъ, по своему обыкновенію, на празднованіи годовщины смерти Томаса Сёттома, основателя этой школы. "Тэккерей — пишетъ одинъ изъ очевидцевъ — сидѣлъ на своемъ обыкновенномъ мѣстѣ въ красивой старой часовнѣ. Оттуда онъ прошелъ въ комнату начальника заведенія для слушанія проповѣди, и въ то время, какъ онъ направился къ оратору, его встрѣтило такими искренними рукоплесканіями, какими только картезіанскіе монахи могутъ награждать человѣка, обезсмертившаго ихъ училище. За обѣдомъ онъ сидѣлъ рядомъ со своимъ другомъ и сотрудникомъ по «Пончу», Джономъ Личемъ, и въ юмористическомъ спичѣ произнесъ тостъ за благородное заведеніе, которое объ украсилъ своею литературною славой и сдѣлалъ популярнымъ въ своихъ сочиненіяхъ.

Изъ Чартероуза Тэккерей перешелъ въ учебное заведеніе Троицы (Trinity College), въ Кенбриджѣ, гдѣ товарищами его были, между прочимъ, знаменитый ученый Кеибль и извѣстный поэтъ Теннисонъ. Съ этимъ послѣднимъ онъ былъ друженъ до самой смерти и оставался однимъ изъ восторженнѣйшихъ почитателей его произведеній. Жизнь Тэккерея въ этомъ училищѣ замѣчательна тѣмъ, что тутъ обнаружились первые, конечно слабые, начатки его дѣятельности. Въ это время ему было только 18 лѣтъ. Въ сообществѣ съ однимъ изъ своихъ товарищей, онъ началъ издавать журналъ подъ заглавіемъ: «Снобсъ; журналъ литературный и ученый». Содержаніе каждаго номера было небогатое и легкое, и состояло изъ шутокъ и юмористическихъ очерковъ въ стихахъ и прозѣ; какъ ни незначительны были эти произведенія, но въ нѣкоторыхъ изъ нихъ уже тогда пробивались зародыши того юмора, которымъ отличались слѣдовавшія за ними журнальныя статьи будущаго романиста. Тутъ же онъ началъ заниматься живописью — занятіе, котораго не оставлялъ до самой смерти, хотя вся дѣятельность его въ этомъ отношеніи не выходила за предѣлы рисованія каррикатуръ и разныхъ юмористическихъ сценъ.

Въ 1831 голу, онъ, вмѣстѣ съ нѣсколькими другими молодыми англичанами, отправился въ Веймаръ, гдѣ въ то время жилъ Гете. «Моимъ наслажденіемъ въ то время — говорить Тэккерей — было рисовать каррикатуры для дѣтей» — привычка, съ которою онъ никогда не разставался. Много лѣтъ спустя, когда онъ пользовался уже громкою извѣстностью, онъ снова посѣтилъ Веймаръ, и тутъ съ большимъ удовольствіемъ увидѣлъ, что многія изъ его каррикатуръ сохранились; но еще съ большею гордостью онъ разсказывалъ, что въ 1831 году самъ великій Гете смотрѣлъ на нѣкоторыя изъ нихъ. Недавно вышла прекрасная біографія Гете, написанная Льюисомъ (Lewes); въ ней авторъ помѣстилъ интересное письмо къ нему Тэккерея объ этомъ періодѣ его жизни и объ обществѣ, въ которомъ онъ находился. По словамъ его, великій герцогъ и герцогиня принимали молодыхъ англичанъ съ самымъ милымъ радушіемъ, и приглашеніе на обѣды, балы рауты смѣнялись одно другимъ. Теккерею удалось купить шагу Шиллера; онъ сдѣлалъ ее частью своего придворнаго костюма, я юна висѣла у него въ комнатѣ до самой его смерти, для того, какъ говорилъ онъ, чтобы напоминать ему о лучшихъ дняхъ его молодости. Но самое интересное мѣсто въ этомъ письмѣ Тэккерея то, въ моторомъ онъ разсказываетъ о своемъ свиданіи съ Гете, — разсказъ, бросающій довольно яркій свѣтъ на личность этого поэта-аристократа. «Въ 1831 г. — пишетъ Тэккерей — Гете жилъ въ совершенномъ отдаленія отъ свѣта, но тѣмъ не менѣе желалъ, чтобы иностранцы встрѣчали въ его домѣ радушный пріемъ. Чайный столъ его невѣстки былъ всегда накрытъ дли насъ. Мы проводили за нимъ цѣлые часы въ самыхъ пріятныхъ разговорахъ и занятіяхъ музыкою. Мы прочли безконечное число разсказовъ и стихотвореній на французскомъ, англійскомъ и нѣмецкомъ языкахъ… Гете постоянно оставался въ своихъ комнатахъ, куда допускались только немногіе избранные; но онъ всегда освѣдомлялся о всемъ, что происходило въ его домѣ и интересовался всѣми иностранцами… Я очень хорошо помню смущеніе, съ которымъ я, девятнадцатилѣтній юноша, получилъ давно желанное увѣдомленіе, что господинъ тайный совѣтникъ желаетъ видѣть меня. Эта почетная аудіенція происходила въ маленькой пріемной его покоевъ, заставленной сверху до низу древними фигурами и барельефами. На немъ былъ длинный сюртукъ изъ толстаго сукна и бѣлый галстухъ; въ петлѣ сюртука — красная ленточка. Онъ стоялъ, заложивъ руки за скину, точно въ такомъ видѣ, въ какомъ Раухъ представилъ его въ своихъ статуеткахъ. Цвѣтъ лица его былъ очень свѣтелъ и свѣжъ; глаза — необыкновенно темны, проницательны и блестящи. Я почти испугался этого взгляда и помню, что сравнилъ его съ взглядомъ героя романса „Мельмотъ Скиталецъ“, которымъ насъ пугали въ дѣтствѣ… Голосъ Гете былъ очень звученъ и пріятенъ. Онъ началъ распрашивать меня обо мнѣ, и я отвѣчалъ, какъ могъ. Помню, что меня сначала удивило, а потомъ отчасти обрадовало, когда я услышалъ, что онъ произносилъ французскія слова не совсѣмъ хорошо. Vidi tantum. Послѣ этого я видѣлъ его всего два раза: одинъ, когда онъ прохаживался въ своемъ саду въ Frauenplan, другой — когда онъ садился въ коляску, одѣтый въ сюртукъ съ краснымъ воротникомъ и съ фуражкою на головѣ. Въ это время онъ ласкалъ прелестнѣйшую, бѣлокурую дѣвочку, свою внучку, которая дивно уже лежитъ въ могилѣ. Нѣкоторые изъ насъ, получавшіе изъ Англіи книги и журналы, посылали ихъ ему, и онъ внимательно просматривалъ ихъ. „Frazer’s Magasine“ тогда только что началъ издаваться, и я помню, что онъ интересовался тѣми прекрасными гравюрами, которые нѣкоторое время появлялись на страницахъ этого изданія. Но въ одномъ изъ его номеровъ была помѣщена весьма злая каррикатура Роджерса; увидѣвъ ее, поэтъ, какъ, мнѣ разсказывала потомъ г-жа Гете, гнѣвно отбросилъ книгу и сказалъ: „Они хотятъ представить изъ меня урода“, хотя, правду сказать, я не видѣлъ ничего яснѣе, величественнѣе и здоровѣе выраженія великаго старика Гете. Не смотря на то, что солнце его склонилось къ закату, небо, окружавшее его, было спокойно и свѣтло, и проливало блескъ на этотъ маленькій Веймаръ. Въ каждой изъ этихъ милыхъ гостиныхъ разговоръ всегда шелъ объ искусствахъ и литературѣ… При дворѣ бесѣды были крайне привѣтливы, просты я изящны. Великая герцогиня, женщина съ весьма замѣчательными способностями, съ удовольствіемъ принимала отъ насъ книги, ссужала насъ своими и благосклонно разговаривала съ вами о нашихъ литературныхъ вкусахъ и стремленіяхъ… Съ того времени прошло уже двадцать пять лѣтъ, въ теченіи которыхъ я познакомился съ безконечно-разнообразными экземплярами человѣческой породы, но никогда я не встрѣчалъ общества болѣе простаго, гуманнаго, благороднаго и изящнаго, какъ общество милой, маленькой столицы, Саксоніи, гдѣ жили добрый Шиллеръ и славный Гете, и гдѣ оба они похоронены».

Въ это время ничто не могло навести на предположеніе, что изъ Тэккерея не только выйдетъ знаменитый писатель, но что и вообще онъ посвятитъ себя литературной дѣятельности. Напротивъ того, все свое время онъ посвящалъ живописи; онъ рѣшился сдѣлаться живописцемъ, и долго съ большимъ прилежаніемъ стремился къ осуществленію своего плана. Еще въ 1848 г. онъ проводилъ цѣлые дни въ Луврѣ, копируя картины извѣстныхъ художниковъ. Но и въ этихъ занятіяхъ сказалось врожденное, сатирическое свойство его натуры; — серьезныя работы ему рѣшительно не давались и въ характерѣ его дарованія (конечно, не въ степени) было много сходнаго съ характеромъ Гогарта, знаменитаго англійскаго каррикатуриста.

Литературная карьера Теккерея началась въ 1884 г. сотрудничествомъ въ журналѣ «Fraser’s Magazine»; но и тутъ онъ является не собственно писателемъ, такъ какъ разсужденія о живописи играли въ этихъ первыхъ статьяхъ его почти главную роль. Впрочемъ, были въ нихъ подробности и о Франціи, къ которой онъ питалъ особенную привязанность; большую часть времени въ этомъ періодѣ своей жизни онъ проводилъ въ Парижѣ, и оттуда посылалъ свои корреспонденціи въ Лондонъ. Воспоминаніе объ этихъ дняхъ никогда не оставляло Тэккерея, и нѣкоторыя подробности своего тогдашняго пребыванія въ Парижѣ онъ изобразилъ въ своемъ позднѣйшемъ романѣ: «Странствованія Филиппа по свѣту.» Онъ жилъ весьма скромно, въ Латинскомъ кварталѣ, и вращался преимущественно въ обществѣ студентовъ и художниковъ. Впослѣдствіи, когда громкая слава его уже распространилась по свѣту, онъ снова посѣтилъ Парижъ, и тутъ щедро помогалъ бѣднымъ художникамъ и литераторамъ, да и вообще всѣмъ, кто дѣйствительно терпѣлъ лишенія. О добрыхъ дѣлахъ его въ то время ходитъ не мало анекдотовъ. Вотъ одинъ изъ нихъ, разсказанный очевидцемъ: «Разъ, утромъ, войдя въ спальню Тэккерея, я увидѣлъ, что онъ кладетъ золотыя монеты въ коробочку для пилюль, на крышкѣ которой было написано: принимать въ случаѣ нужды.-- Что это вы дѣлаете? — спросилъ я. — Да вотъ — отвѣчалъ онъ — я нашелъ въ Парижѣ одного старика, который говоритъ, что онъ очень боленъ и не знаетъ, что ему дѣлать; я подозрѣваю, что ему нужно именно это лекарство, и вотъ почему докторъ Тэккерей намѣревается предпринять этотъ способъ леченія. Пойдемте вмѣстѣ къ нашему больному…

Привязанность Тэккерея къ Франціи основывалась, впрочемъ, не на сочувствіи его къ французскому порядку вещей того времени. Статьи, которыя онъ писалъ въ то время, заключали въ себѣ, между прочимъ, строгое и пылкое осужденіе политическихъ, соціальныхъ и литературныхъ недостатковъ Франціи; главными предметами его нападокъ были: реакціонное правленіе Людовика Филиппа, іюльское правительство и знаменитая хартія 1830 г. Онъ съ удовольствіемъ жилъ въ Парижѣ собственно потому, что Парижъ въ то время считался раемъ молодыхъ художниковъ. Владѣя хорошимъ состояніемъ (20 т.), молодой Тэккерей проводилъ дни въ Луврѣ, а вечера въ обществѣ французскихъ артистовъ, или дома, за сочиненіемъ восторженныхъ корреспонденцій о парижскихъ художественныхъ выставкахъ, или — разборовъ произведеній французскихъ писателей, или — маленькихъ разсказовъ изъ жизни французскихъ художниковъ, и т. п.

Но среди этихъ занятій живописью любовь въ литературѣ все болѣе и болѣе усиливалась въ немъ, и живописецъ все болѣе и болѣе уступалъ мѣсто писателю. Что касается до характера его литературной дѣятельности въ это время, то уже теперь будущій романистъ начиналъ сказываться въ Тэккереѣ; по крайней мѣрѣ, въ своихъ библіографическихъ статьяхъ, которыя онъ писалъ для англійскихъ и американскихъ журналовъ, онъ отдавалъ предпочтеніе повѣствовательной литературѣ предъ всѣми другими отраслями ея. Въ это время вышли записки Пиквикскаго клуба „Диккенса“. Я увѣренъ — писалъ Тэккерей — что человѣкъ, который черезъ сто лѣтъ захочетъ написать исторію нашего времени, поступитъ несправедливо, если отбросятъ, какъ пустое произведеніе, эту великую современную исторію „Пиквика“. Въ ней заключаются вѣрные характеры подъ вымышленными именами, — и подобно „Родерику Рандому“, стоящему ниже ея, и „Томъ-Джонсу“, далеко превосходящему ее, она даетъ намъ о государственной и народной жизни Англіи понятіе гораздо вѣрнѣе того, которое можно извлечь изъ болѣе громкихъ и достовѣрныхъ описаній».

Тэккерею было двадцать три года, когда онъ сдѣлался постояннымъ сотрудникомъ «Fraser’e Magazine», — журнала, пользовавшагося въ то время громадною извѣстностью какъ въ Англіи, такъ и въ другихъ европейскихъ странахъ. Да это и не удивительно, потому что сотрудниками его были извѣстный въ настоящее время подъ псевдонимомъ Берри Конвалля романистъ Вальтеръ Проктеръ, Робертъ Соути, Уильямъ Энсвортъ, Самуилъ Коль-риджъ, Джемсъ Гоггъ, Томасъ Карлейль и др. Въ такой-то кружокъ попалъ Тэккерей при Самомъ началѣ своей литературной карьеры; но статьи его, носившія въ себѣ признаки истиннаго таланта, проходили незамѣченными, и имя его оставалось рѣшительно неизвѣстнымъ для публики, тѣмъ болѣе что онъ долго писалъ подъ различными псевдонимами. Первый псевдонимъ, принятый имъ, былъ — Чарльзъ Іеллоуплёшъ (Iellowplosch); — статьи Тэккерея, относящіяся къ этому времени, имѣли характеръ критико-нравоописательный.

Къ 1836 г. относится первая встрѣча Тэккерея съ Диккенсомъ. Тэккерей явился къ знаменитому романисту съ предложеніемъ — нарисовать картины для «записокъ Пиквикскаго клуба», выходившихъ въ то время вторымъ изданіемъ. Диккенсъ и не подозрѣвалъ, конечно, что передъ нимъ стоилъ человѣкъ, литературной славѣ котораго суждено было сравняться съ его собственною, если не превзойти ее. Для него Тэккерей былъ довольно дѣятельнымъ сотрудникомъ англійскихъ журналовъ, а какъ художникъ, не имѣвшимъ никакого значенія. Предложеніе Тэккерея было отвергнуто. Разсказываютъ, что когда это случилось, будущій авторъ «Пенденниса» сказалъ Диккенсу: «хорошо же, если вы не хотите, чтобъ я рисовалъ, я стану писать» — и съ этой минуты рѣшился соперничать съ знаменитымъ романистомъ. Другіе опровергаютъ справедливость этого анекдота тѣмъ обстоятельствомъ, что Тэккерей началъ серьезно заниматься литературой только года черезъ два послѣ этого происшествія и что въ тѣхъ статьяхъ, въ которыхъ ему приходилось упоминать о Диккенсѣ, онъ всегда относился къ нему съ самымъ искреннихъ сочувствіемъ. Въ началѣ сороковыхъ годовъ (въ это время Тэккерей писалъ подъ псевдонимомъ Микель-Анджело Титмарша) на художественной выставкѣ появился портретъ Диккенса; въ рецензіи по поводу этого портрета, Тэккерей говорилъ, между прочимъ, вотъ что: «какой свѣтлый умъ разлитъ въ глазахъ этого человѣка и въ его широкомъ лбу! Ротъ, можетъ быть, слишкомъ широкъ и губы слишкомъ толсты; но улыбка весьма кротка и обличаетъ великодушный характеръ. Если бы Бальзакъ, этотъ многоточный физіономистъ, могъ осмотрѣть эту голову, онъ, безъ всякаго сомнѣнія, объяснилъ бы каждую черту лица и нашелъ бы, что носъ твердъ и хорошо расположенъ, а ноздри широки и толсты, какъ у всѣхъ геніальныхъ людей (таково правило Бальзака). Прошедшее и будущее каждаго человѣка — говоритъ Жанъ-Поль — написано на его лицѣ. Я полагаю, что мы можемъ обѣщать этому человѣку блестящую будущность. Въ лицѣ его не-видно ни малѣйшаго душевнаго ослабленія, ни малѣйшаго чувства усталости, ни малѣйшаго сознанія упадка силъ. О, Боцъ! дай богъ, чтобъ ты долго еще царствовалъ въ твоемъ комическомъ царствѣ; дай богъ, чтобъ мы долго еще платили тебѣ подати, по три ли пенса въ недѣлю или по шиллингу въ мѣсяцъ, — это все равно. Могущественный государь! Титмаршъ, униженнѣйшій изъ твоихъ слугъ, повергаетъ къ твоимъ царственнымъ ногамъ обѣтъ вѣрности и скромную дань своего восхваленія».

Приведемъ еще одно мѣсто изъ Таккереевскихъ статей того времени, относившееся къ Диккенсу; оно было написано до поводу «Святочныхъ разсказовъ» этого послѣдняго. «Эта книга — говорилъ Тэккерей — сочинена человѣкомъ, стоящемъ во главѣ всѣхъ современныхъ юмористовъ Англіи; молодымъ человѣкомъ, спокойно занявшимъ первое мѣсто между всѣми своими собратьями и удержавшимъ за собою это мѣсто. Подумаемъ обо всемъ, чѣмъ мы одолжены Диккенсу за послѣднія шесть лѣтъ, объ этомъ длинномъ рядѣ счастливыхъ часовъ, которые онъ заставилъ насъ провести, о милыхъ и веселыхъ товарищахъ, съ которыми онъ познакомилъ насъ; о его незлобномъ смѣхѣ, великодушномъ остроуміи, о той открытой, мужественной, гуманной любви, которую онъ научилъ насъ чувствовать! Каждый мѣсяцъ этихъ годовъ приносилъ намъ какой нибудь дорогой даръ этого прелестнаго генія… Эта книга, по моему мнѣнію, есть благодѣяніе, оказанное всей націи, и каждый мущина или каждая женщина, читающіе ее, должны смотрѣть на нее какъ на личное одолженіе, сдѣланное имъ авторомъ. Недавно и слышалъ, какъ о ней разговаривали двѣ женщины; обѣ они были незнакомы между собою, ни одна изъ нихъ не знала автора, а между тѣмъ и та, и другая сказали о немъ; да благословить его Богъ!.. Какъ долженъ быть счастливъ писатель, способный внушать такія чувства»?

Въ 1836 г. Тэккерею захотѣлось попробовать свои силы на издательскомъ поприщѣ, мы называемъ эту попытку первою, потому что вышеупомянутое изданіе «Сноба» было ничто иное, какъ студенческая шутка. Для осуществленіи своего плана онъ сошелся съ своимъ тестемъ, маіоромъ Смитомъ; составился капиталъ въ 60 т. ф., раздѣленный на акціи въ 10 ф. каждая, — и 15 сентября 1836 г. появилась въ Лондонѣ новая газета подъ заглавіемъ: «Constitutional and Pablic Ledger». Впрочемъ, Тэккерей оставилъ себѣ въ новомъ изданіи довольно скромную роль; онъ взялъ на себя обязанность парижскаго корреспондента, (потому что, тотчасъ по выходѣ перваго номера, снова уѣхалъ въ Парижъ); редакторомъ же былъ сдѣланъ Леманъ Бланшаръ. Направленіе газеты было ультра-либеральное; она требовала полной свободы печати, расширенія народной подачи голосовъ, вотировки законовъ посредствомъ баллотированія, сокращенія сроковъ парламентскихъ засѣданій, равенства всѣхъ гражданскихъ правъ и религіозной свободы. Нѣсколько вліятельнѣйшихъ членовъ либеральной партіи, въ томъ числѣ Гротъ, Молесвортъ, Юмъ и полковникъ Томасонъ, обѣщали поддерживать газету и содѣйствовать ея распространенію. Письма Тэккерея, который онъ подписывалъ буквами: «Т. Т.», были не особенно замѣчательны. Главный предметъ ихъ составляли нападки на іюльское правительство, а направленіе ихъ было энтузіастически-либеральное. 8 октября онъ писалъ изъ Парижа: «Къ счастью, мы довольно сильны для того, чтобы не бояться открытой вражды, . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . но если радикализмъ, по ихъ мнѣнію, грѣхъ, то онъ существуетъ не только за Альпами, но я за британскимъ каналомъ». Не смотря, однако, на всѣ старанія участниковъ и покровителей газеты, успѣхъ ея былъ далеко не блистательный. Въ 1837 г. издатели уже увидѣли себя въ необходимости превратить изданіе, и послѣдній номеръ ея вышелъ 1-го іюля этого года. Въ этомъ неудачномъ дѣлѣ Тэккерей потерялъ почти все, что оставалось ему отъ его состоянія.

Къ этому же времена относится женитьба его на дѣвицѣ Шау; отъ этого брака родились двѣ дочери, старшая изъ которыхъ недавно выступила на литературное поприще романомъ «Елисавета» обличающимъ весьма замѣчательное дарованіе. Въ 1837 г. онъ переѣхалъ изъ Парижа въ Лондонъ, и тутъ все прилежнѣе и прилежнѣе занимался литературою, хотя все еще не приступалъ въ какому нибудь серьезному произведенію и не появлялся въ публикѣ подъ своимъ собственнымъ именемъ. Въ это время онъ сотрудничалъ въ «Times» (гдѣ между прочимъ, написалъ статью о Фильдингѣ), въ «Torch», въ «Partlenon» и главнымъ образомъ въ «Fraser’s Magazine», гдѣ его «Iellowplush Papers» начали обращать на себя нѣкоторое вниманіе публики. Но до мало-мальски значительной извѣстности было еще далеко. Литературная дѣятельность его въ этомъ періодѣ (1837—40 г.) на нѣкоторое время остановилась вслѣдствіе страшнаго семейнаго несчастія: его нѣжно любимая жена сошла съ ума. Въ это время онъ напечаталъ въ «Fraser’s Magazine» длинный разсказъ подъ заглавіемъ «The slabby genteel», во не кончилъ его, пораженный тяжелымъ горемъ.

Въ 1840 году онъ собралъ нѣкоторыя изъ прежде напечатанныхъ статей, своихъ и издалъ ихъ особымъ сборникомъ, подъ заглавіемъ: «The Paris Sketch Book», и подъ псевдонимомъ Титнарша. Книга эта не слишкомъ замѣчательна въ литературномъ отношеніи; интересно въ ней предисловіе, обрисовывающее съ извѣстной стороны личность знаменитаго романнсга. Предисловіе это обращено къ парижскому портному Арену, которому и посвящена вся книга по слѣдующей оригинальной причинѣ. Послѣ прекращенія газеты «Constitutionel» Тэккерей, потерявшій въ этомъ дѣлѣ, какъ мы уже замѣтили, почти все свое состоите, очутился въ Парижѣ, въ довольно затруднительномъ положеніи; въ такое время кредиторы особенно усердно посѣщаютъ своихъ должниковъ. Одномъ изъ такихъ кредиторовъ Тэккерея оказался вышеупомянутый Аренъ; въ одно прекрасное утро онъ явился въ своему должнику съ счетомъ и получилъ въ отвѣтъ, что немедленная уплата долга почти невозможна. «О, въ такомъ случаѣ не безпокойтесь — замѣтилъ обязательный кредиторъ — если вы нуждаетесь въ деньгахъ, что весьма понятно, когда живешь на чужой сторонѣ, то у меня есть тысяча франковъ, которые вполнѣ къ вашимъ услугамъ». Великодушное предложеніе было тотчасъ же принято; заимодавецъ отказался даже отъ процентовъ. Тэккерей не забылъ этого поступка и рѣшился посвятить портному свою первую книгу. Болѣе значительный, хотя тоже далеко не громкій, успѣхъ выпалъ на долю изданнаго въ 1841 году сборника подъ заглавіемъ: «Комическіе разсказы и очерки, изданные и иллюстрованные Микель-Анджелло Титмаршемъ» и перепечатанную особымъ изданіемъ «Iellowplush Papers». Имя Титмарша мало по малу пріобрѣтало извѣстность, которая особенно усилилась въ 1841 году, послѣ напечатанія разсказа: «Исторія Самуила Титмарша и великаго Гоггарта Даймона»; впрочемъ, извѣстностью это имя пользовалось не въ массѣ публики, а въ кружкѣ тѣхъ людей, которые обладали тонкимъ критическимъ чутьемъ и сразу могли оцѣнятъ неподдѣльное дарованіе. Такъ извѣстный критикъ Стерлингъ писалъ своей матери: «Я получилъ двѣ первыя части „Гоггарта Даймонда“ и читаю ихъ съ крайнимъ наслажденіемъ. Можно ли найти что нибудь лучше у Фильдинга или Гольдсмита? Этотъ человѣкъ обладаетъ геніальнымъ талантомъ, и можетъ написать образцовыя произведенія, которыя будутъ жить очень долго я услаждать милліоны еще неродившихся читателей. Въ каждой изъ этихъ страницъ больше правды и естественности, чѣмъ во всѣхъ произведеніяхъ ..са, взятыхъ вмѣстѣ». За «Исторіей Самуила Титмарша», печатаніе которой окончилось въ 1843 году, послѣдовала «Книга ирландскихъ очерковъ» (Irisch Sketch Book), необратившая на себя большаго вниманія; въ это же время Тэккерей, все подъ псевдонимомъ Титмарша, напечаталъ «Приключеніе Берри Линдонъ», — разсказъ, который многіе считаютъ однимъ изъ его оригинальнѣйшихъ произведеній; но окончательная извѣстность имени Титмарша установилась только въ 1845 году, послѣ появленія книги: "Описаніе путешествія отъ Коригилля до Каира чрезъ Лиссабонъ, Аѳины, Константинополь и Іерусалимъ, совершеннаго на пароходахъ полуостровитянской (Penisular) и восточной компаніи; составлено М. А. Титмаршемъ, авторомъ «Irish Sketch Book» и проч. Сочиненіе это было слѣдствіемъ путешествія, которое Теккерей совершилъ въ 1844 году. Книга была очень хорошо принята публикой, и объ авторѣ заговорили. Тутъ въ первый разъ имя Тэккерея появилось въ печати хотя сочиненіе было издано съ именемъ Титмарша, но подъ предисловіемъ была подпись: «В. М. Тэккерей». Вотъ что писалъ въ то время одинъ изъ тогдашнихъ критиковъ: «Кто такой Титмаршъ? — такова формула, въ которой любопытство публики обнаруживаетъ свое нетерпѣніе открыть знаменитый псевдонимъ. Кто такой Микель-Анджело Титмаршъ? — таковъ вопросъ, который слышится теперь повсюду»…

Основаніе въ 1841 г. «Понча» имѣло большое вліяніе на развитіе таланта и распространеніе славы Тэккерея. Онъ сдѣлался ревностнымъ сотрудникомъ этого журнала. Публика все болѣе и болѣе узнавала имя Тэккерея, и запросъ на его произведенія увеличивался; рядъ статей подъ заглавіемъ «James’Diay» читался съ большимъ удовольствіемъ.

Но все это было только прологомъ къ великой славѣ. Она началась въ началѣ 1847 г. съ появленіемъ первой части «Ярмарки Тщеславія». Этотъ романъ печатался помѣсячно и окончился въ іюлѣ 1848 г. Друзья Тэккерея и всѣ, слѣдившіе за литературной карьерой съ особеннымъ интересомъ, приняли «Ярмарку Тщеславія» съ восторгомъ и предсказали ей блестящую будущность; но критическіе журналы отнеслись къ первымъ номерамъ ея довольно холодно. Особенное вниманіе публики обратилось на новое произведеніе только послѣ разбора, напечатаннаго въ «Edinburgh Review» послѣ выхода первыхъ одинадцати номеровъ журнала, гдѣ помѣщалось оно. «По нашему мнѣнію — писалъ рецензентъ — „Ярмарка Тщеславія“ — произведеніе, хотя еще неоконченное, но стоящее неизмѣримо выше всѣхъ другихъ произведеній того же автора. Громадную прелесть этого произведенія составляютъ полное отсутствіе манерности и аффектаціи какъ въ стилѣ, такъ и въ содержаніи, задушевная откровенность, съ которою авторъ относится къ читателю, полная безпечность, съ которою онъ позволяетъ своимъ мыслямъ и чувствамъ идти ихъ естественнымъ путемъ, какъ будто совершенно увѣренный, что не скажетъ ничего грязнаго или недостойнаго, ничего такого, что потребовало бы вуалированія, позолоты или прикрытія приличною одеждой… Съ другой стороны, онъ никогда не настаиваетъ слишкомъ сильно на чемъ бы то ни было, не прибѣгаетъ къ слишкомъ усиленной разработкѣ; онъ сыплетъ свои тончайшія замѣчанія и счастливѣйшія объясненія, какъ Бокингамъ сыпалъ свои жемчуги, и предоставляетъ внимательному наблюдателю подбирать ихъ. Его эффекты всегда здравы, цѣлостны, законны, — и намъ нѣтъ надобности прибавлять, что къ его произведеніяхъ мы никогда не встрѣчаемся съ физическими ужасами писателей школы Евгенія Сю или мелодраматическими злодѣями… Его паѳосъ (хотя не такой глубокій какъ паѳосъ Диккенса) необыкновенно изященъ, можетъ быть больше потому, что онъ по видимому борется съ нимъ и какъ будто стыдится, что публика замѣтитъ его сентиментальное настроеніе; но попытка его являться въ этихъ случаяхъ сатирикомъ или философомъ остается безполезною попыткою; и читая его, мы не разъ съ удивленіемъ отдѣли подтвержденіе той истины, что изящная и добрая натура, при самой высокой гордости своимъ умомъ, все-таки платитъ дань сердцу».

Со времени появленія «Ярмарки Тщеславія» слава Тэккерея начала быстро возрастать. Во время печатанія этого романа онъ нашолъ время издать «святочный» разсказъ подъ заглавіемъ: «Наша Улица», который появился въ декабрѣ 1847 г., а послѣ Рождества потребовалъ уже второго изданія. Въ 1849 г. онъ далъ публикѣ «Пенденниса»" «доктора Бёрча» и «Ревекку и Ровенну». Во время печатанія «Пенденниса» въ журналахъ «Morning Chronicle» и «Examiner» появились разборы этого произведенія; по поводу нѣкоторыхъ замѣчаній рецензентовъ, Тэккерей написалъ редактору «Morning Chronicle» замѣчательное письмо, о «достоинствѣ литературы», которое мы считаемъ не лишнимъ привести здѣсь съ небольшими сокращеніями:

«М. Г. Въ руководящей статьѣ вашей газеты отъ 3 числа вы разсуждаете о литературныхъ пенсіонахъ и «status» литераторовъ въ нашемъ отечествѣ, и подкрѣпляете ваши доводы извлеченіями изъ романа «Пенденнисъ», печатающагося въ настоящее время. Вы всегда встрѣчали мои сочиненія такъ благосклонно, что если теперь вамъ показалось необходимымъ возстать противъ нихъ или ихъ автора, то я не оспариваю вашего права порицать меня и ни на минуту не сомнѣваюсь въ дружескомъ расположеніи и честности моего критика; и хотя я могъ бы опровергнуть справедливость вашего обвиненія противъ меня, но рѣшился пройти его молчаніемъ, потому что въ душѣ былъ совершенно спокоенъ на этотъ счетъ. Но другая, весьма почтенная и извѣстная газета воспользовалась этимъ случаемъ для того, чтобы подвергнуть обсужденью вопросъ, поднятый въ нашей руководящей статьѣ; она высказывается въ пользу пенсіоновъ для литераторовъ точно такъ же, какъ вы возстаете противъ нихъ; и единственный пунктъ, въ которомъ: «Examiner» и «Chronicle» сходится, по несчастью касается меня; обѣ руководящія статьи подвергаютъ меня общему осужденію: «Chronicle» за то, что я раздѣляю пагубный предразсудокъ противъ литераторовъ, «Examiner» за то, что я унижаюсь до поддерживанія этого предразсудка въ общественномъ мнѣніи и выставляю въ каррикатурѣ моихъ литературныхъ собратьевъ для того, чтобы польстить «нелитературному классу». Обвиненія «Examiner» противъ человѣка, который, сколько ему извѣстно, никогда не стыдился своей профессіи и ни одной написанной имъ строки, (которыя только своею неудовлетворительностью въ литературномъ отношеніи конфузили его), бездоказательны. Обвиненья въ томъ, что я «унижаюсь до лести» какому нибудь сословію — я слышу въ первый разъ, съ тѣхъ поръ какъ пишу; что касается до взводимаго на меня преступленія «лести нелитературному классу насмѣшками надъ моими литературными собратьями, то оно, если бы я дѣйствительно былъ повиненъ въ немъ, доказывало бы не только мою низость, но и глупость, на что я, право, не способенъ. Редакторъ „Examiner“, можетъ быть, подобно другимъ писателямъ, пишетъ въ торопяхъ и не думая о послѣдствіяхъ, къ которымъ могутъ привести нѣкоторыя изъ его мнѣній. Если я унижаюсь до лести чьимъ бы то ни было предразсудкамъ изъ-за своего собственнаго интереса, то я ни больше ни меньше, какъ бездѣльникъ и мошенникъ; такое заключеніе естественно выводится изъ мнѣнія, высказаннаго, Examiner», и я не унижусь до опроверженья этого мнѣнія, потому что оно само по себѣ нелѣпо. Я не согласенъ съ тѣмъ, что значительное число тѣхъ изъ нашихъ соотечественниковъ, которыхъ «Examiner» обозначаетъ общимъ названіемъ «нелитературнаго класса», можетъ испытывать малѣйшее удовольствіе въ присутствованіи при униженіи или поруганіи литераторовъ. На какомъ основаніи обвинять «нелитературный классъ» въ такой неблагодарности? Если писатель доставляетъ читателю удовольствіе или пользу, то конечно читатель будетъ имѣть хорошее мнѣніе о человѣкѣ, оказывающемъ ему такія услуги. Какой разумный человѣкъ, каковы бы ни были его политическія убѣжденія, не встрѣтитъ съ уваженіемъ и удовольствіемъ того сотрудника «Examiner», о которомъ ваша газета сказала, что онъ «заставляетъ всю Англію смѣяться и думать!»… Развѣ хоть одинъ писатель нависавшій хорошую книгу — будь это поэтъ, историкъ, романистъ, ученый — потеряхъ свою репутацію вслѣдствіе занятія литературой или наукой? Нѣтъ, совершенно напротивъ, эти занятія доставляли ему друзей, сочувствіе, рукоплесканія, деньги… То великодушное довѣріе къ литераторамъ, та любовь къ нимъ, которыми отличается вся наша читающая нація, такъ ясно обнаруживаются каждый день въ нашей странѣ, что обвинять этотъ классъ такъ же нелѣпо, какъ — позвольте мнѣ быть откровеннымъ — неблагодарно. Вслѣдствіе чего рабочія мастерскія въ большихъ провинціальныхъ городахъ наполняются народомъ, когда литераторы присутствуютъ на ихъ празднествахъ? Развѣ каждый, сколько нибудь замѣчательный писатель, не имѣетъ своихъ друзей и своего кружка, своихъ сотенъ или тысячъ читателей?… Литературное занятіе не пользуется у насъ дурной славой; никому нѣтъ надобности осмѣивать его; ни одинъ человѣкъ, кто бы онъ ни былъ, не теряетъ своего соціальнаго положенія, когда предается этому занятію… Деньги, заработываемыя главнѣйшими изъ нихъ, не такъ велики, какъ тѣ, которыя выдаются людямъ другихъ сословій — пасторамъ, судьямъ, опернымъ пѣвицамъ и актерамъ; точно также они никогда не получали звѣздъ и орденовъ, и не дѣлались перами и губернаторами острововъ, подобно многимъ военнымъ. Награду за это занятіе нельзя намѣрять суммою полученныхъ денегъ, потому что одинъ тратилъ цѣлую жизнь изученія и труда на составленіе книги, которая не окупаетъ ему даже типографскихъ расходовъ, а другой пріобрѣтаетъ деньги нѣсколькими небольшими томиками. Но, оставляя въ сторонѣ деньги, я нахожу, что соціальное вознагражденіе литератора такое, какимъ оно заслуживаетъ быть и не хуже вознагражденія всѣхъ другихъ людей, занимающихся ремеслами… Что касается до обвиненія въ томъ, что я будто бы раздѣляю пагубный предразсудокъ противъ моихъ собратій по занятію, (въ чемъ меня можно упрекнуть такъ же справедливо, какъ упрекнуть Фильдинга, что изображеніемъ Персона Треллибэра онъ хотѣлъ посмѣяться надъ церковью), — то позвольте валъ замѣтить, что прежде, чѣмъ высказать такое мнѣніе, вамъ бы слѣдовало подождать окончанія моего романа… Что я возстаю противъ обыкновенія дѣлать долги, пьянствовать, вести безпорядочную жизнь, шарлатанствовать, лгать и тому подобныхъ привычекъ литераторовъ, — въ этомъ я сознаюсь, точно такъ же, какъ въ томъ, что смѣюсь надъ притязаніями на званіе литератора тѣхъ людей, которые ищутъ разныя салонные политическіе фельетоны ли провинціальныхъ gobe mouches; но я не чувствую ни малѣйшей злобы при описаніи этой слабости не думаю, что врежу кому нибудь, раскрывая выше приведенные порока. Развѣ они никогда не существовали между литераторами? Развѣ дарованія этихъ послѣднихъ никогда не приводились въ оправданіе ихъ безразсудства, а ихъ порой никогда не выставлились, какъ послѣдствія этихъ дарованій? Единственная мораль, которую я, какъ писатель, хотѣлъ вложить въ описанія, послужившія предметомъ вашего протеста, состояла въ темъ, что долгъ литератора, какъ и всякаго другаго человѣка — вести правильную и трезвую жизнь, любить свое семейство и платить своя долги… Мнѣ кажется, что литераторы, вмѣсто того, чтобы обвинять публику въ преслѣдованіе нашего сословія и насмѣшкахъ надъ нимъ, поступай бы гораздо лучше, если бы носили въ душѣ глубокое убѣжденіе, что они такіе же хорошіе люди, какъ и всѣ другіе, и не заводили бы жалкихъ споровъ о вопросѣ, который всѣ здравомыслящіе люди должны считать рѣшеннымъ. Если я сижу за вашимъ столомъ, то считаю своего сосѣда равнымъ себѣ, а себя равнымъ ему! Если бы я вдругъ обратился къ нему съ словами: "м. г., я литераторъ, но желалъ бы чтобъ вы знали, что я ничѣмъ не хуже васъ, « — то какъ вы полагаете, кто изъ насъ подвергнулъ бы сомнѣнію достоинство званія литератора: мой Сосѣдъ, желавшій спокойно пообѣдать, или литераторъ, возбудившій этотъ вопросъ! И я полагаю, что если сатирическій писатель выставляетъ одного литератора безразсуднымъ человѣкомъ, а другаго — паразитомъ, то его не только нельзя обвинить въ желаніи унизить свое сословіе, но слѣдуетъ согласиться, что онъ дорожитъ честью этого сословія. Если между нами нѣтъ безразсудныхъ людей и паразитовъ, въ такомъ случаѣ моя сатира несправедлива; но если такіе люди существуютъ, то они подлежатъ сатирѣ точно такъ же, какъ люди другихъ сословій. Я никогда не слышалъ, что сословіе адвокатовъ сочло себя оскорбленнымъ, когда въ „Пончѣ“ появилось описаніе мистера Денона, никогда не платившаго долговъ, — или что изображеніе Стиггинса въ „Поквикѣ“ было принято за оскорбленіе всѣхъ диссидентовъ, или что всѣ прокуроры Англіи пришли въ негодованіе, когда прочли знаменитый разсказъ: „Квиркъ, Геммонъ и Снепъ.“ Такъ неужели же сатира должна обходить только насъ, литераторовъ, потому что мы безгрѣшны, или потому что мы не хотимъ допустить насмѣшки надъ собою? Если бы каждое дѣйствующее лице въ разсказѣ было представителемъ цѣлаго сословія, а не отдѣльной личности, если бы писатель былъ поставленъ въ необходимость противу поставлять каждому дурному лицу лицо хорошее, доброе, и постоянно Поддерживать борьбу между добродѣтелью и порокомъ, — сочиненіе романовъ сдѣлалось бы невозможнымъ, потому что они выходили бы невыносимо глупыми и неестественными, и на долю сочинителей и читателей такихъ произведеній выпала бы очень жалкая участь. Примите, м. г. и пр.»