Кладези мудрости российских философов

КЛАДЕЗИ МУДРОСТИ РОССИЙСКИХ ФИЛОСОФОВ (В. Лесевич. Письма о научной философии. СПб., 1878)

I

Я знаю, что не только беседовать с российскими философами, но беседовать даже по поводу их не всегда безопасно. Российские философы—люди крайне амбициозные, на язык очень невоздержные и даже ядовитые. А уж какие они ругатели — боже мой, какие ругатели! Если вы, читатель, имели терпение следить за якобы литературной полемикой, завязавшейся недавно между некиим де ла Серда, с одной стороны, гг. Михайловским и Лесевичем, с другой, по поводу книжки последнего об «Основоначалах позитивной философии»1, то вы, вероятно, согласитесь со мною, что известная поговорка: «Бранятся, как извозчики» — далеко не выражает собою высшей степени брани и что ее следовало бы заменить другой, более соответствующей действительности: «Бранятся, как русские философы». Дело в том, что извозчичья брань по существу своему довольно невинна; направляясь главным образом не столько на личность ругаемого лица, сколько на личности его родителей и отдаленных предков, она, очевидно, не грозит самому обруганному лицу никакими «неприятными последствиями». Совершенно другой характер имеет брань не извозчиков, а наших философов: родителей они не трогают, но зато все их усилия исключительно устремляются к оскорблению личного характера и к учинению всяческой пакости объекту брани. И чего-чего только они не наговаривают друг на друга, каких клевет и небылиц не взводят на своих противников! Намеки чисто личного и крайне недвусмысленного свойства, инсинуации — все пускается в ход! Де ла Серда, например, желая уничтожить Лесевича как философа, «поинтересовался» прежде всего узнать, кто такой г. Лесевич, и ему сообщил некто (по всей вероятности, околоточный надзиратель той части, где живет г. Лесевич), что сей вышереченный Лесевич есть «личный враг одного весьма высокопоставленного, хотя, по всем вероятиям, лишь мистического существа» (?), и что он принадлежит к «союзу» каких-то «трезвых философов» — союзу, начальством, по-видимому, не разрешенному. Получив от околоточного надзирателя эти драгоценные сведения, де ла Серда спешит поделиться ими с читателями в бозе почившего «Знания» (см. «Знание», апрель 1877 г.)2. Не правда ли, недурной полемический прием? Сам вечной памяти Фаддей Булгарин остался бы доволен. Разумеется, и г. Лесевич не из тех, которые остаются в долгу, когда литературная полемика переходит в площадную брань. Обращаясь лично к де ла Серда, он дает ему очень ясно понять, что между ним, Лесевичем, и г. де ла Серда лежит пропасть столь же и даже более глубокая и широкая, чем «между литератором и биржевым игроком, между литератором и субъектом, способным вымогать себе синекуру, между литератором и кулаком». Тут, как видите, опять сокрыт какой-то намек в назидание тем, кому о том ведать надлежит. Но это еще не все. Желая уязвить де ла Серда, г. Лесевич принимается ругать де Роберти: де Роберти и невежда, и шарлатан, и проводник самых обскурантных идей, человек «крайне недалекий» и т. д., и т. д. При чем же тут, с удивлением спрашивает читатель, де Роберти, когда спор ведется с де ла Серда? Это опять один из полемических приемов российских философов. Г Лесевичу, видите ли, желательно намекнуть, что он очень хорошо знает, что за гусь такой де ла Серда и какая именно личность скрывается под этим псевдонимом. Обер-философ г. Михайловский, вмешавшийся в эту полемику с боку припека3, тоже, разумеется, не отстает от своего собрата: лгун, лжесвидетель, клеветник, шут так и сыпятся из-под пера мудрейшего из философов. Но полагая, вероятно, что все эти нежные эпитеты недостаточно ядовиты, философ «Отечественных записок»4 придирается к фамилии де ла Серда и с язвительным остроумием замечает, что «а ла серда» в переводе с испанского языка на русский значит — свинья!

Ну, скажите, кто кроме российских философов может так ловко «отделывать» друг друга? Правда, в этом ловком «отделывании» своих противников они подчас заходят чересчур уж далеко, так далеко, что почти совершенно уничтожается грань, отделяющая их, российских философов, от заурядных российских будочников… Я изведал это отчасти на личном опыте… но я не стану здесь об этом говорить, чтобы не слишком уж конфузить г. Лесевича. Во всяком случае из приведенных мною образчиков «полемических красот» российских философов вы можете видеть, читатель, что человеку благоразумному и смирному приличнее всего держаться от них подальше и отнюдь к ним не прикасаться, по пословице… впрочем, ни к чему приводить пословицу, вы ее и сами знаете. И однако ж, я хотя и считаю себя человеком благоразумным и смирным, — я, уже имевший несчастье навлечь на себя гнев целых двух российских философов5, — я все-таки дерзаю снова побеседовать с одним из них. Судя по прежнему опыту, я не могу, разумеется, считать эту беседу вполне для себя безопасной… но что делать? Ведь если все мы, пишущая братия, в интересах личной безопасности станем молчать, то вороны в павлиньих перьях окончательно нас заклюют и самодовольное невежество, прикрываясь маской учености, бесконтрольно станет хозяйничать во всех областях нашего знания и литературы и в конце концов возмнит, что руководящая роль принадлежит никому другому, как этому самодовольному невежеству. Оно уже и теперь задирает нос и, пользуясь благоприятными для него условиями, лезет вперед и всем дирижирует… Вот почему я не желаю проходить молчанием «Писем о научной философии», вот почему я буду говорить о г. Лесевиче… quand même6. Впрочем, о г. Лесевиче я буду говорить очень мало; главная моя цель — подвергнуть некоторому, в пределах журнальной статьи возможному, анализу воды того кладезя мудрости, из которого он черпает свою ученость и свою философию, — воды, чистоту и достоинства которых он так неумеренно восхвалял перед российской легковерной публикой в своем «Опыте критического исследования основоначал позитивной философии».

Г. Лесевич, по всем видимостям, принадлежит к весьма расплодившейся у нас в последнее время породе писателей, которых из деликатности можно назвать «самозванцами в науке». Самозванцы эти в свою очередь представляют из себя не более как только некоторую разновидность того обширного типа людей, одного из представителей которого поэт так прекрасно охарактеризовал двумя строчками: «Что последняя книжка скажет, то ему на душу и ляжет»7. Они не лишены люсознательности и любят читать серьезные книжки. Но, к несчастью, общественные условия, среди которых они росли и среди которых они живут, весьма мало благоприятствуют развитию любознательности и чтению серьезных книжек; они делают почти невозможной серьезную научную подготовку и препятствуют всестороннему, широкому, разумному образованию. Отсюда понятно, почему люди, сумевшие наперекор этим условиям сохранить некоторую дозу любознательности и некоторую охоту к чтению серьезных книжек, были, так сказать, как бы самой судьбой обречены на научное самозванство. Действительными, заподлинными учеными им невозможно было сделаться; не говоря уже о том, что в юности все они учились «понемногу, чему-нибудь и как-нибудь»8, но даже и впоследствии окружающая их жизнь на каждом шагу ставила почти непреодолимые преграды их… любознательности. Нужно было иметь из ряда вон выходящие способности, чтобы, несмотря на все противодействие, оказываемое жизнью науке, стать все-таки «человеком науки», не той схоластической, фальсифицированной, мертвой науки, урезанной, кастрированной в угоду «житейским требованиям», а науки в истинном значении этого слова, — науки живой, свободной, бескорыстно и смело ищущей одной только правды и ничего, кроме правды. Конечно, и у нас были люди, одаренные такими из ряда вон выходящими способностями; люди, силой одного своего гения усвоившие себе все то, что усваивается людьми обыкновенными лишь путем тщательной научной подготовки, серьезного, всестороннего образования; люди с могучим, оригинальным умом, способные не только механически воспринимать, но и критически перерабатывать имевшийся у них под руками ученый материал. Эти люди внесли в наше общество массу светлых, живых идей и содействовали расширению его умственного кругозора, его научному воспитанию в несравненно большей степени, чем все его общеобразовательные и технические, ученые и учебные заведения и учреждения.

Но это были исключения, редкие исключения. О них я не говорю. Я говорю о большинстве нашего интеллигентного меньшинства, о людях «средних способностей», среднего уровня умственного развития. Они лишены, по причинам только что объясненным, серьезной научной подготовки, широкого, всестороннего образования; у них нет и той замечательной силы ума, которая у талантливых людей нередко с успехом восполняет пробелы по части образования и подготовки. У них есть только любознательность и любовь к чтению серьезных книжек. Пожалуй (да и то не всегда), этого было бы достаточно для составления толковых компиляций «из прочитанного». Но беда в том, что скромная роль компиляторов не удовлетворяет их, и не потому не удовлетворяет, чтобы они были чересчур самолюбивы и тщеславны, нет, русский человек, и в особенности человек интеллигентный, редко страдает излишним самомнением; скорее его можно упрекнуть в противоположной слабости… Русский человек, что бы там ни говорили, совсем не любит оригинальничать и еще менее любит садиться «не в свои сани». Напротив, он и свои-то «сани» охотно готов уступить первому встречному; он пробирается в жизни как-то боком, всегда старается стушеваться, отодвинуться на задний план, закопаться в землю; внутри его сидит дух Молчалина, постоянно нашептывающий ему е уши: «В ваши лета не должно сметь свое суждение иметь». Но, несмотря, однако, на овои молчалино-подхалюзинские свойства, он чувствует какое-то неудержимое стремление постоянно становиться на ходули, постоянно казаться не тем, что он есть на самом деле. То, например, эти люди выдают себя за Колумбов, открывающих новые Америки, то корчат мины серьезных, даже оригинальных ученых, глубокомысленных философов и т п. И странная вещь! По-видимому, они сами вполне и совершенно искренно убеждены, что они действительно и Колумбы, и ученые, и философы. Как согласить такое странное, чтобы не сказать близкое к идиотизму самомнение с их врожденной приниженностью, смиренномудрием, с их раболепием перед авторитетом? Мне кажется, очень просто: их самомнение именно и обусловливается их раболепием. Не будучи в состоянии относиться критически, переработать самостоятельно научный материал, представляемый той или другой серьезной книжкой, они смотрят на него глазами ее автора. Они стараются всецело проникнуться идеями и воззрениями последнего, и в большинстве случаев им это настолько удается, что в конце концов они как бы сливаются с интеллектуальной личностью своего излюбленного авторитета, они перестают отличать себя от него, они думают его мыслями, говорят его словами. Разумеется, они считают его авторитетом не только для себя, но и для всех вообще: его миросозерцание представляется им высшей точкой развития современного знания; он — глашатай последнего слова науки, и они — они, отождествившие себя с ним, — они тоже знают это «последнее слово», они вполне усвоили его себе, они проводят его в общественное сознание — значит, они тоже передовые деятели науки и даже «вещатели» ее последних слов. Воздвигая пьедестал своему авторитету, они воздвигают его и себе. Таким образом, их рабский дух незаметно для них самих приводит их к самовозвеличению. Это самовозвеличение принимает иногда в высшей степени курьезные формы: самозваный ученый, например, не просто компилирует своего «учителя», нет, сперва он перескажет его мысли своими словами, а затем уже прибавляет: «Высказанные мною мысли находят себе полное подтверждение в таком-то замечательном творении такого-то великого мыслителя…», и тут только начинается настоящая компиляция. Но и компилируя чужие мысли, они все-таки при каждом удобном случае дают понять читателю, что на компиляцию эту он должен смотреть только как на иллюстрацию их собственных, совершенно самостоятельных и оригинальных мыслей. Г. Лесевич, например, заявляет, что он в своих философских компиляциях ограничивается лишь ролью «докладчика назревших или назревающих успехов в области научной философии»; это скромное заявление нисколько, однако ж, не мешает ему величать себя «представителем сложившихся или слагающихся научно-философских воззрений». Как будто быть докладчиком, репортером чужих идей и быть представителем научного философского прогресса — одно и то же, как будто тут нет никакой разницы. Но самомнение самозваных ученых постоянно заставляет забывать эту разницу. Спутав роль докладчика «передовых» (т. е. считаемых ими за передовые) идей с ролью представителя этих идей, они, естественно, начинают смотреть на себя как на одну из важнейших спиц в колеснице научного прогресса, и, если им случится, на их беду, встретить какой-нибудь, хоть сколько-нибудь благоприятный отзыв в заграничной или отечественной прессе об их компиляторских упражнениях, они носятся с этим отзывом, как с какой-то писаной торбой, кстати и некстати тычут им в нос своим долготерпеливым читателям. «Вот-де мы какие, даже иностранные ученые и те о нас знают, и те нас поощряют — значит, мы не даром трудимся! Да посрамятся же наши противники!» и т. д.

Разумеется, все эти наивности, как они ни поучительны для выяснения типа яаших самозваных ученых, все-таки они гораздо более забавны, чем вредоносны; поэтому я и не стану на них долго останавливаться, тем более что самовозвеличение самозваных ученых не всегда отличается характером детской невинности; нередко оно проявляется в формах несравненно грубейших и совсем уже не невинных. Чуть только подобный ученый наталкивается на мысли и воззрения, не совсем гармонирующие или прямо идущие вразрез с мыслями и воззрениями излюбленного ими «авторитета», он впадает в необузданную ярость, подобную той, в которую впадали преданные холопы доброго старого времени, когда кто-нибудь чужой осмеливался при них не совсем лестно отзываться об их барине. Желая быть Контом, Авенариусом, Дюрингом и т. п. более, чем сам Конт, Авенариус и Дюринг и т. п., они не могут выносить ни малейшего противоречия идеям своих «учителей»; их противников (кто бы они ни были и каким бы уважением они ни пользовались в ученом мире) они третируют en canaille9. Для иллюстрации этой мысли отсылаю вас, читатель, к упомянутому уже мною выше философскому спору между гг. Михайловским, Лесевичем и де ла Серда. Мешая с грязью «несогласных» с их авторитетами, они в то же время имеют привычку превозносить выше облака ходячего не только своих единомышленников, но и всех вообще лиц, относящихся к ним более или менее благосклонно. Разумеется, эта черта их характера делает им некоторую честь: она показывает, что по крайней мере чувство признательности и благодарности развито у них в довольно высокой степени… Беда только в том, что эта признательность и благодарность заводят их иногда чересчур далеко и ставят нередко в очень комическое положение. Вот хоть, например, г. Лесевич — да простит меня читатель за то, что мне так часто приходится ссылаться на сего философа для иллюстрирования моих мыслей; чем же я виноват, что он представляет из себя такой образцовый экземпляр самозваного ученого? — итак, вот, например, г. Лесевич. Послушайте-ка, какая курьезная история с ним приключилась, и приключилась именно благодаря чересчур развитому в нем чувству… признательности. В своем «Опыте крит. исслед. основоначал позит. философии» он, говоря о новой якобы «научной философии», зародившейся в Германии, ни единым словом не упоминает, что и во Франции есть один такой философ, который философию эту давно уже постиг и давно уже пропагандирует, он ни единым словом не упомянул о Т. Рибо как о единомышленнике и стороннике излюбленных г. Лесевичем Авенариусов, Герингов, Паульсенов, Дюрингов, Ланге и др. Напротив, когда я в овоей заметке «О пользе философии» намекнул на некоторое сходство в направлении журнала Авенариуса («Vierteljahrsschrift für wissenschaftliche Philosophie») и журнала Рибо («Revue Philosophique»), то г. Лесевич с негодованием отверг подмеченное мною сходство и стал уверять своих читателей, будто только крайний невежда может смешивать философские тенденции Авенариуса с философскими тенденциями Рибо. Прекрасно. Но вот, на беду г. Лесевича, в № 7 за прошлый год «Revue Philosophique», т. е. в журнале, редижируемом Рибо, появилась небольшая заметка, автор которой довольно благосклонно отнесся к книге г. Лесевича «Опыт крит. исслед. и т. д.». Заметка эта привела, по-видимому, в неописанный восторг нашего философа и преисполнила его самой нежной признательностью к редактору, напечатавшему ее на страницах своего журнала. Рибо мгновенно возвысился в его глазах, — возвысился не только до степени единомышленника основателей «научной философии», но даже до степени одного из ее основателей. Теперь оказалось, что Рибо по своему философскому направлению «писатель вполне родственный» Авенариусу, Герингу и другим издателям и соредакторам «Vierteljahrsschrift für Wissenschaft. Philosophie» и что знакомство его с идеями этого замечательного ученого «могло бы расширить то понятие, которое мало-помалу складывается у нас о научной философии». Впрочем, из боязни, как бы г. Лесевич не обвинил меня в искажении его мыслей, я позволю себе привести дословно его последнее мнение о Рибо, — мнение, которое, как вы сейчас увидите, имеет немалое значение для характеристики наших ученых самозванцев. Слушайте же, и слушайте внимательно, — это очень интересно.

«Почти одновременно с трудами… представителей „научной философии“ в Германии получил громкую и почетную известность вполне родственный им писатель Тома Рибо во Франции. Рибо, так же как и названные немецкие философы (т. е. Авенариус и Геринг), признает основанием философии одну только науку и с замечательной яркостью и ясностью указывает на то восхождение обобщений, которое приводит к философским понятиям. Вообще говоря, Рибо — мыслитель вполне положительный, писатель последовательный, ясный, богатый эрудицией, словом, такой, у которого всегда есть чему поучиться, и нельзя не пожалеть, что ни одно из его произведений не переведено на русский язык. Индивидуальные свойства таланта Рибо могли бы только расширить то понятие, которое мало-помалу складывается у нас о научной философии» и т. д. (см. «Письма о науч. филос.», стр. 11).

Итак, г. Лесевич, увлеченный чувством благодарности, утверждает, что Рибо по своим воззрениям на научную философию писатель вполне родственный с Авенариусом, Герингом и другими «немецкими» учителями автора «Писем»; что основанием философии он, Рибо, признает одну только науку и что, наконец, в интересах расширения понятия российской публики о научной философии было бы весьма полезно познакомить первую со взглядами Рибо на последнюю. Ну, хорошо, г. Лесевич, так и быть, в интересах расширения понятия ваших читателей о научной философии и в особенности в интересах вашего собственного поучения я возьму на себя довольно неприятный труд познакомить и их и вас с воззрениями Рибо на роль, значение и характер философии «будущего». Чтобы меня не заподозрили в преднамеренном искажении его мыслей, я буду приводить дословные цитаты. Я очень хорошо знаю, что, пробегая эти цитаты, г. Лесевич покраснеет, и не раз даже покраснеет; но что делать? пусть это ему послужит маленьким уроком; нельзя же, в самом деле, говорить всегда безнаказанно о книгах, которых никогда и в руках даже не держал, о людях, которых не знаешь даже и понаслышке.

В своем похвальном слове Рибо г. Лесевич упоминает, между прочим, о его трактате об «английской психологии», — трактате, встреченном, если верить г. Лесевичу, «весьма радушно в Англии, Испании и Германии», той самой Германии, которая родила научную философию. Прекрасно, возьмем же этот трактат («La psychologie Anglaise contemporaine»l0) и раскроем его на самых первых страничках, на введении, в котором автор излагает свои взгляды на философию, на то, чем она была и чем она должна быть. Как смотрит автор на историческую философию — это для нас не интересно; нам нужно знать только, как он смотрит на философию будущего, какой идеал философии сложился в его голове.

«В будущем, — говорит он, — в область философии будут входить одни лишь общие отвлечения человеческого ума о первичных, и конечных принципах всех вещей (speculations générales sur les principes premiers et les raisons derneres de toutes choses). Философия будет метафизикой и ничем более (курсив в подлиннике). Она будет заниматься исключительно лишь тем неизвестным (inconnu), на котором строится каждая наука (?) и спорить о котором люди науки обыкновенно предоставляют философам» (стр. 12). «Кто-то очень умно заметил, что метафизики — поэты, не осуществившие своего призвания. И действительно, чем больше вдумываешься в это замечание, тем более убеждаешься в его истине. Когда философия станет действительно тем, чем она должна быть, когда она совершенно отрешится от области фактов и не будет содержать в себе ничего, кроме высших обобщений, абстракций и чистых идей, тогда для всех сделается вполне очевидным, что она не столько произведение науки, сколько произведение искусства, что это — поэзия, поэзия, по мнению одних, очень плохая и скучная, по мнению других, возвышенная, могучая, божественная (курсив в подлиннике) в истинном смысле этого слова» (стр. 15). Затем следует сравнение поэтов с философами; но так как оно нисколько не интересно, то я его пропускаю. Автор заканчивает его словами: «Метафизики — это поэты, поставившие себе целью восстановление синтеза мира». «Неужели эти грандиозные космогонические эпопеи должны исчезнуть? Неужели мы должны окончательно отказаться от них потому только, что опыт много раз доказывал их несостоятельность? Должна ли философия по-прежнему заниматься поэзией вместо науки, облекать свои фикции в непонятные (indéchiffrables) формулы и в сотый раз возвещать миру, что она нашла наконец разгадку его тайны? Почему же нет? В наше время, правда, многие полагают, будто человеческий ум должен раз навсегда отказаться от подобных исследований, как от ребяческих забав. Но, по-моему, это и нежелательно, и невозможно. Когда позитивисты утверждают, что метафизика никогда не может иметь значения науки, так как она не в состоянии ни проверить, ни доказать своих положений, то против этого никто, разумеется, не станет спорить, это очевидно само по себе. Когда они стараются устранить метафизический элемент из наук опытных, они опять-таки оказывают науке услугу… но считать исследования о последних причинах пустыми и опасными иллюзиями, желать, чтобы мы излечились от них, как от какого-то хронического недуга, — это значит не возвеличивать, а, напротив, унижать человеческий ум. Важность исследований совсем не определяется их успехом или неуспехом. Искать без надежды, найти искомое — это совсем не пошло и не бессмысленно. Конечно, опыт имеет свое значение, но одним им нельзя ограничиваться. Кто может утверждать, будто факты важнее идей (?!), открытия важнее поисков за ними? Философия всегда останется как вечное стремление человеческого ума к неизвестному. Она, конечно, никогда не откроет последней причины вещей, но это-то и хорошо; если бы метафизика могла дать нам все то, что она обещает, то гораздо было бы лучше обречь ее на вечное молчание — это не парадокс. Предположите, в самом деле, что она разрешит когда-нибудь все вопросы относительно Бога, природы и нас самих, — что останется тогда делать человеческому уму? Это решение будет его смертью. Все люди любознательные и деятельные согласятся в этом случае с Лессингом: „Гораздо приятнее гоняться за зайцем, чем поймать его“. Философия всегда будет поддерживать их деятельность своим магическим и обманчивым миражом (par son magique et décevant mirage)» (стр. 17—18).

Но не довольно ли, читатель? Приведенных выписок, кажется, совершенно достаточно как для поучения г. Лесевича, так и для «расширения» вашего понятия о научной философии. Они не нуждаются в комментариях… Вы видите теперь, какого рода научную философию защищает и пропагандирует Рибо, — Рибо, который, по признанию г. Лесевича, вполне родствен по своему философскому направлению с «основателями» немецкой научной философии. Это философия, отрешенная от опыта, философия чисто абстрактная, философия, стремящаяся объять необъятное и познать непознаваемое, открыть начало всех начал, причину всех причин, постигнуть сущность вещей, разгадать тайну мира, — короче, это та же старая метафизика в самом буквальном и отталкивающем смысле этого слова. Она не имеет и не должна иметь ничего общего с наукой, она всецело относится к области искусства — поэзии…

Г. Лесевич утверждает, будто подобные воззрения на философию могут содействовать расширению «того понятия, которое мало-помалу у нас складывается о научной философии». Как! Так вы хотите, г. Лесевич, «расширения понятия о научной философии» именно в том смысле, в каком ее пропагандирует Рибо? Бедные же ваши «молодые друзья», которым вы посвящаете свои письма о научной философии! Вы слишком скоро хотите их окастрить, т. е. преждевременно довести их мозги до старческого притупления и расслабления. Ведь услаждаться той научной философией, которой так восхищается Рибо, могут только слюноточивые старцы, совершенно выжившие из ума.

Я очень хорошо знаю, что вы, торжественно отрекавшийся от всякой солидарности с российским Кифой Мокиевичем — Козловым, вы, постоянно утверждавший, что только ограниченные и недальновидные люди могут смешивать вашу научную философию со старой метафизикой11, — вы, конечно, никогда бы не решились поставить Рибо на одну доску с вашими учителями, с Авенариусом и Герингом, если бы… если бы вы читали Рибо. Но вы его не читали; вы знали только, что сочинения Рибо переведены на испанский, немецкий и английский языки и что в его журнале ваш «Опыт критич. исслед. основонач. позит. филос.» удостоился милостивого внимания. Человек более сообразительный, чем вы, умолчал бы об этом внимании, как он умолчал бы о похвале, удостоенный ею на страницах какого-нибудь Аскоченского12. а вы… вы сейчас и заключили, что уж если Рибо переводится на иностранные языки и если в его журнале вас поощряют, то, значит, он (т. е. Рибо) несомненно должен быть «мыслителем вполне положительным, ясным, богатым эрудицией и по духу своему вполне родственным представителям научной философии в Германии»; что он, «так же как и Геринг и Авенариус, признает основанием философии одну только науку». Я понимаю, что вывод этот подсказан был вам чувством признательности. Я ничего не имею против этого чувства — это чувство похвальное, но только не следует перепускать его через меру; перепущенное через меру, оно перерождается обыкновенно в холопское чувство лакейской угодливости и лакейской преданности… Будьте признательны своим наставникам, но не идолопоклонствуйте перед ними… Не говорите также никогда — в особенности не говорите с апломбом и авторитетом — о том, чего вы не знаете, иначе вы можете попасть (и, как видите, действительно попали) в большой просак. Беда не в том, что вы не читали книжек Рибо. Напротив, это даже очень хорошо, >а то, чего доброго, вы и Рибо возвели бы в научные авторитеты и вздумали бы еще, пожалуй, пропагандировать его воззрения на философию среди ваших «молодых друзей». Дело в том, что Рибо, хотя в его журнале и отнеслись к вам благосклонно, тем не менее не только не «положительный мыслитель», но и вообще не мыслитель; это просто довольно искусный компилятор (более искусный, чем вы), умеющий весьма ловко (хотя и не так ловко, как, например, ну, хоть Тэн) пользоваться чужим умом, но никогда ни в чем не проявлявший своего собственного. Он хороший также переводчик — это правда; его перевод на французский язык спенсеровских «Принципов психологии» может считаться одним из лучших переводов этой книги, во всяком случае он несравненно лучше русского… Но… но это и все, что можно сказать о Рибо. Поэтому, повторяю опять, я далек от мысли осуждать вас за то, что вы его не читали. Не читали — и не читайте, ничего не потеряете… Но дело в том, зачем вы судите о нем с такой самоуверенностью, зачем пускаете пыль в глаза вашим «молодым друзьям»? Зачем этот авторитетный тон, эти учительские позы и жесты? Не говоря уже о том, что вы ставите себя чрез это в высшей степени комическое положение (как, например, в случае с Рнбо; о других случаях речь будет ниже), вы оказываете (и это-то самое главное) крайне вредное влияние на умственное и нравственное развитие ваших «молодых друзей», вы притупляете самостоятельность их мысли, вы укореняете в них тот «подхалюзнический дух», который так свойствен русскому человеку вообще и самозваным ученым в особенности. У нас нет ничего легче, как навязаться в авторитетные «учителя» «молодых друзей». Говорите только обо всем — и о том, что вы знаете, и о том, чего не знаете, — с апломбом и самоуверенностью, тычьте в глаза заглавиями серьезных книжек, которые будто бы вы прочли и в которых будто бы сокрыто «последнее слово» науки, делайте как можно больше ссылок на известных и неизвестных вам ученых, дайте при случае заметить, что «даже в заграничной прессе» люди компетентные вас одобряют и поощряют, — и вы составите себе репутацию авторитета, вас будут слушать с почтительным благоговением, вам будут верить на слово, о вас будут выражаться не иначе как прибавляя словечки: «Даже и сам, даже сам такой то говорит то-то; даже сам такой-то согласен с нами» и т. д. «Сам такой-то» может говорить глупости, может говорить даже гнусности — ему все простительно, потому что какую бы глупость он ни сказал, какую бы гнусность он ни сделал, он все прикрывает маской напускной, самозваной учености, — маской, перед которой мы идолопоклонствуем. Я не стану приводить примеров, их слишком много, и не только в лагере самозваных ученых московско-катковско-патриотического направления, но и в лагере самозваных ученых петербургско-либерального направления. Читатель сам может без труда их припомнить. «Кто первый палку взял, тот и капрал», ну, а известно: капрал — начальство, что с него взыщешь? И это мудрое изречение оказывается у нас вполне применимым не только к сфере наших будничных практических отношений, но и в сфере нашей какой ни на есть духовной и умственной жизни. Было бы весьма любопытно написать историю наших идолов (в области мысли) за последние десять, пятнадцать лет и в особенности историю наших отношений к ним. Наше развитие, как и развитие наших отцов, совершалось под вечным гнетом того или другого умственного авторитета. Освобождаясь от одного идола, от одного авторитета, мы сейчас же подпадали под иго другого; познакомились мы с Боклем — и мы стали клясться им и всякое несогласие с ним казалось нам несомненным признаком крайнего невежества и даже ретроградства; прочли мы Милля — и Милль стал нашим «учителем»; усомниться в доброкачественности этого учителя значило прослыть за человека не только глупого, но просто даже недобросовестного. Теперь смешно об этом вспоминать, но ведь это было очень недавно, это повторяется на каждом шагу и теперь; меняются только имена авторитетов, а отношение к ним не изменилось ни на волис. Вчера мы идолопоклонничали перед одним «учителем», сегодня идолопоклонствуем перед другим, завтра будем идолопоклонствовать перед третьим. Нашу страсть к идолопоклонству наши самозваные ученые (обоих лагерем) постоянно в нас поддерживают и раздувают; находясь сами вечно под игом какого-нибудь авторитета, они стараются подчинить этому игу и своих «молодых» или «старых» друзей. В этом-то, по моему мнению, и заключается величайшее зло самозваной учености. Лучше быть человеком малосведущим, но зато сохраняющим полную свободу и самостоятельность своей мысли, чем человеком многосведущим, но одержимым «рабским духом». Поэтому при известном уровне общественного развития импонировать читателей научными авторитетами гораздо вреднее, чем отрицать эти авторитеты, хотя бы и без достаточного основания. Я знаю, что самозваные ученые такое непризнание авторитетов, «без достаточных оснований», считают чуть что не профанацией науки, отношением к ней «с кондачка», крайним невежеством, даже шарлатанством. Но гг. самозваные учение не понимают, что в их отношениях к науке и ее деятелям скрывается еще больше легкомыслия, шарлатанства и невежества, чем в «отрицании авторитетов». Ведь уж во всяком случае гораздо последовательнее отрицать авторитеты вообще, чем менять их чуть не ежедневно, сообразуясь с тем, что

Последняя книжка скажет.

Еще очень недавно они, например (я говорю здесь только о самозваных ученых либерального направления; самозваные ученые противоположного направления, вроде гг. Влад. Соловьевых, Миллеров, Ламанских и иной юродствующей братии, еще непостояннее в своих идолах, но о них когда-нибудь в другой раз), — еще очень недавно, говорю я, они носились с Контом и позитивизмом как с писаной торбой. Всякое неуважительное отношение к этой «писаной торбе» навлекало на «неуважительного» человека наименование «суздальца», т. е. «суздальского богомаза»16. Конт величался не иначе как гениальным мыслителем, его классификация наук считалась образцовой и вполне рациональной; утверждалось, что позитивизм окончательно решил «задачу», подготовлявшуюся веками, — задачу основания научной философии; что он дал нам истинное понимание мира как связного целого, что установленный им закон трех фазисов умственного развития стоит вне всякой критики и т. д., и т. д. Но вот, на беду или на несчастье самозваных ученых, им попались случайно в руки книжки Авенариуса, Ланге, Дюринга и Геринга — и слава Конта померкла. Вчерашний идол свержен с пьедестала, и на его место поставлены другие боги. Оказывается, что система Конта далеко не удовлетворяет самым основным требованиям научной философии; что истинными основателями последней следует считать Геринга, Авенариуса, Дюринга и Ланге и что вообще перед этими философами «бледнеет вся остальная современная философская литература» и т. д., и т. д.

Вы, может быть, думаете, что я клевещу на наших самозваных ученых, что я чересчур утрирую непостоянство их любви к идолам? В таком случае позвольте привести вам небольшой образчик.

Может быть, вы не совсем еще забыли о пресловутой защите в зале Петербургского университета некиим юродствующим российским философом Иваном Яковлевичем, т. е. Вл. Соловьевым, своей не менее пресловутой диссертации «Кризис западной философии. Против позитивизма». По поводу этой диссертации в январской книжке «Отечеств, записок» за 1875 г. появилась небольшая заметка за подписью: В. Лесевич (о более ранних статьях того же Лесевича о позитивизме я уже не говорю: они принадлежат уже к области «древней истории» и выкапывать их из архивной пыли я не чувствую ни малейшей охоты)17. В этой заметке г. Лесевич следующим образом выражается о Конте и позитивизме: «С силой гения кладет Ог. Конт краеугольный камень этой (основанной на науке, научной) философии — свой „Cours de Philosophie Positive“ и дает задаче решение, подготовлявшееся веками… Положительная философия, как установил ее Конт, является миросозерцанием, обнимающим мир как связное единство, управляемое присущими ему законами, открытыми посредством научного метода и сведенными в группы, представляющие область отдельных наук, соединенных иерархической связью, соображенной с градацией явлений действительного мира». И далее: «В позитивной философии представляется нам вся совокупность человеческого знания, органически стройная, поставленная в указанные необходимостью отношения как с тем, что замкнуто определенными границами, так и с тем, что находится вне этих границ» («Отеч. зап.», № 1, стр. 41—42).