Подрастающие силы (Ткачев) — ДО

ПОДРОСТАЮЩІЯ СИЛЫ.

(Трудное время. Повѣсть В. Слѣпцова. — Живая душа. Романъ Марко-Вовчка. — Между двухъ огней. Романъ Авдѣева.)

I.

Достодюбезное отечество наше изобилуетъ, повидимому, контрастами самыми неудобообъяснимыми и поразительными; явленія, повидимому, съ самыми противуположными свойствами уживаются у насъ совершенно миролюбиво. Первобытная дикость и варварство перемѣшиваются и переплетаются съ утонченною европейскою цивилизаціею, — отсталые, возмутительные предразсудки и непроходимое невѣжество — съ «послѣдними выводами» западной науки возвышеннѣйшія и благороднѣйшія теоріи — съ самою заскорузлою рутиною практики… Образованное меньшинство стоитъ почти на одинаковомъ уровнѣ развитія съ образованнымъ меньшинствомъ западной Европы, — мало того, — по господствующимъ въ немъ тенденціямъ, по господствующему въ немъ складу и направленію мысли, оно, по крайней мѣрѣ, въ лицѣ своихъ лучшихъ представителей, можетъ занять не послѣднее мѣсто въ первыхъ рядахъ европейской интеллигенціи. Въ то время какъ одна, часть общества продолжаетъ вести жизнь «по образу и подобію» своихъ предковъ XIV вѣка, другая часть реформируетъ ее сообразно съ послѣдними выводами общественной науки и нравственной философіи, отвергаетъ рутину и преданія, и относится ко всѣмъ окружающимъ ее явленіямъ съ трезвостью и безбоязненностью мыслящаго критика. По своему строго-критическому отношенію къ окружающимъ ее явленіямъ, по смѣлости своей мысли, — она ни въ чемъ не уступаетъ лучшей части западно-европейской интеллигенціи. Подобные контрасты приводятъ въ страшное смущеніе благодушныхъ и неблагодушныхъ цѣновщиковъ нашей цивилизаціи. Одни, устремляя свои взоры исключительно на картины мрачнаго свойства, видятъ кругомъ одно невѣжество, варварство, произволъ, дикость, необузданность нравовъ, повальное тупоуміе, и потому грустно объявляютъ, что наша цивилизація никуда не годится и что она не представляетъ ни одного сколько нибудь утѣшительнаго явленія. Другіе, напротивъ, имѣя въ виду по преимуществу одну только интеллигенцію, или правильнѣе одну только часть этой интеллигенціи, утверждаютъ также не безъ грусти, что наша цивилизація слишкомъ скороспѣла и что недурно было бы нѣсколько попріудержать ее, возвратить къ «народнымъ началамъ», т. е. къ первобытному невѣжеству и къ дикости нашихъ почтенныхъ предковъ. Мы думаемъ, что и тѣ и другіе равно ошибаются. Наше положеніе не такъ мрачно и безнадежно, какъ думаютъ первые, и наше интеллектуальное развитіе совсѣмъ не представляетъ той скороспѣлости, какую въ немъ предполагаютъ вторые. Условія общественнаго и экономическаго быта нашего народа, правда, измѣнились очень мало, сравнительно съ тѣмъ, чѣмъ онѣ были прежде; но такова уже участь всякаго народа. Цивилизація, вообще говоря, никогда не имѣла обыкновенія слишкомъ много о немъ заботиться; у нея и безъ него много есть хлопотъ, тѣмъ болѣе, что она напередъ знаетъ, что о ея достоинствѣ и степени развитія судятъ совсѣмъ не потому, какъ живется этому народу, насколько улучшилось или ухудшилось его положеніе, а потому, насколько развились науки и искуства, украсились города, расширилась торговля, проложились новыя пути сообщенія, усовершенствовалась армія, администрація и т. п. Это-то собственно она и имѣетъ въ виду, а до другого-прочаго какое ей дѣло. Потому отсталость невѣжественнаго народа нечего ставить въ укоръ нашей отечественной цивилизаціи; а за тѣ здоровыя мысли и понятія, которыя въ наше время стали распространяться и утверждаться въ небольшемъ кружкѣ нашей интеллигенціи, — нельзя ее не поблагодарить. Эти здравыя мысли и понятія составляютъ какъ бы залогъ нашего будущаго счастія; и чѣмъ сильнѣе онѣ станутъ проникать въ наши головы, чѣмъ сильнѣе подчинятъ онѣ насъ себѣ, чѣмъ могущественнѣе отразится ихъ вліяніе на нашей дѣятельности, тѣмъ скорѣе устранится изъ нашей жизни все, что дѣлаетъ ее теперь такою мрачною, унылою, все, что ее гнететъ и выдерживаетъ. Вотъ потому-то мы и говоримъ, что эти понятія составляютъ свѣтлую точку нашей цивилизаціи, точку, которая должна разростись и покрыть собою весь мрачный фонъ картины. Однако именно за эти-то понятія наша цивилизація и пользуется весьма нелестнымъ для нея эпитетомъ скороспѣлой. Мысли и положенія, выработанныя западно-европейскою наукою и усвоенныя лучшею частью нашей интеллигенціи, называются вершками, нахватанными безъ толку и смысла, чуждыми нашей жизни, неимѣющими подъ собою никакой прочной, реальной почвы. На людей, осмѣливающихся анализировать общественныя явленія съ точки зрѣнія послѣднихъ выводовъ западной науки, постоянно сыпятся упреки въ верхоглядствѣ, непрактичности и даже въ недобросовѣстности и злонамѣренности. А между тѣмъ, если бы эти господа порицатели имѣли головы. нормально-устроенныя и если бы они привыкли или были способны понимать то, что вокругъ нихъ происходитъ, тогда они убѣдились бы, что всѣ эти, по ихъ мнѣнію, скороспѣлыя теоріи и на лету схваченныя мысли и понятія, имѣютъ глубокое, и въ высшей степени реальное основаніе, что это основаніе лежитъ въ самыхъ условіяхъ жизни интеллигентной части нашего общества, что онѣ не наносны, не произвольны, а логически вытекаютъ изъ данныхъ общественныхъ отношеній, и что они повторяются не ради глупаго попугайничанья, не ради любви къ верхоглядству, а напротивъ вызываются и обусловливаются требованіями народной жизни, той самой народной жизни, о которой они такъ краснорѣчиво толкуютъ и о которой они такъ мало знаютъ. Цѣль нашей статьи требуетъ, чтобы мы нѣсколько подолѣе остановились на этомъ пунктѣ, и потому просимъ читателя не сѣтовать на насъ за это кажущееся уклоненіе отъ главнаго занимающаго насъ предмета.

Міросозерцаніе людей и характеръ ихъ дѣятельности всегда опредѣляются условіями ихъ экономическаго быта. Конечно, въ примѣненіи къ отдѣльнымъ личностямъ это положеніе допускаетъ многія исключенія, но въ примѣненіи въ цѣлому сословію или классу оно безусловно справедливо. Еще недавно крѣпостное право управляло всѣми нашими экономическими отношеніями, всѣми житейскими и нравственными интересами. На немъ, какъ на краеугольномъ камнѣ, покоилась вся незамысловатая общественная жизнь и изъ него вытекали Всѣ умственные и нравственные наши принципы… Коснуться критически этого рабскаго института сложившагося вѣками, значило коснуться «основъ и коренныхъ началъ» нашей жизни… При такихъ условіяхъ общественнаго быта трудно было допустить, чтобы интеллигентная часть общества, выходящая, разумѣется, не изъ сословія крѣпостныхъ, нуждалась въ идеяхъ, противоположныхъ своимъ личнымъ интересамъ и допускала возможность серьезной умственной дѣятельности.

Но, увы, ничто не прочно подъ луною, и всего менѣе проченъ общественный порядокъ, основанный съ одной стороны на легкомысленномъ тунеядствѣ и съ другой, на крѣпостномъ трудѣ и вѣчномъ самопожертвованіи. Крѣпостной трудъ и неизбѣжно связанное съ нимъ тунеядство до того разстроили всю нашу хозяйственную систему, что сдѣлали совершенно необходимымъ коренное преобразованіе ея. Такимъ образомъ возникло нѣкоторое недовольство и, какъ, слѣдствіе его, потребность въ критическомъ отношеніи въ явленіямъ окружающей жизни. Вотъ съ этого-то момента и начался періодъ той своеобразной литературы, которая впослѣдствіи получила названіе отрицательной. Когда же совершился Экономическій переворотъ — вѣрное критическое направленіе должно было, по естественному ходу вещей, сдѣлаться господствующимъ и самымъ вліятельнымъ. Центръ тяжести нашей интеллигенціи перемѣстился; прежде она почти исключительно выходила изъ сословія прочно обезпеченнаго, консервативно настроеннаго; теперь же барская интеллигенція должна была стушеваться передъ другою, вышедшею изъ другого класса людей. Этотъ другой классъ людей начавшій формироваться очень давно, и получившій особенно сильное развитіе послѣ экономическихъ преобразованій, составляетъ нѣчто среднее между сословіемъ прочно обезпеченнымъ и совсѣмъ необезпеченнымъ. Умственныя занятія и другія тѣсно связанныя съ Нимъ отрасли труда служатъ для него единственнымъ средствомъ къ существованію; а такъ какъ запросъ на продукты подобнаго труда, при такихъ условіяхъ, въ которыхъ живетъ большинство нашего населенія, весьма ограниченъ, то понятно, что обезпеченіе этого класса не представляетъ никакой прочности, никакой солидности. Видя источникъ своего существованія единственно въ своей собственной дѣятельности, въ своемъ личномъ трудѣ, — онъ не имѣетъ ни малѣйшихъ основаній питать нѣжныя чувствованія къ какимъ либо другимъ постороннимъ источникамъ, которые его не поятъ и не кормятъ. Отсюда весьма легко понять, въ какого рода теоріямъ и доктринамъ долженъ онъ отнестись всего симпатичнѣе и какое міросозерцаніе легче всего ему усвоить, а такъ какъ, но самому положенію своему, онъ долженъ былъ захватить въ свои руки почти весь умственный трудъ, всю умственную дѣятельность общества, то, разумѣется, его направленіе, складъ его мыслей, его міросозерцаніе должно было сдѣлаться господствующимъ направленіемъ всей нашей литературы. Слѣдовательно, это міросозерцаніе, это направленіе не есть плодъ нашей недозрѣлости, нашего верхоглядства; — нѣтъ, оно плодъ условій нашей экономической жизни, нашихъ общественныхъ отношеній, оно естественно необходимо и неизбѣжно, что бы тамъ ни говорили представители отжившей системы. Ихъ голосъ всегда будетъ голосомъ вопіющаго въ пустынѣ, ихъ коварныя ухищренія и злобныя интриги обрушатся на ихъ же собственную голову. Время ихъ прошло и ихъ кажущееся торжество не прочно и мимолетно, съ крѣпостнымъ правомъ должны погибнуть и крѣпостныя понятія, и крѣпостная литература.

Такимъ образомъ экономическими соображеніями весьма легко и удобно объясняются и примиряются контрасты въ явленіяхъ нашей общественной жизни, они оказываются даже, при ближайшемъ разсмотрѣніи, совсѣмъ не контрастами, а логическими, неизбѣжными послѣдствіями данной системы общественныхъ отношеній, послѣдствіями, другъ друга объясняющими и дополняющими. Эти же соображенія объясняютъ и другоой контрастъ, о роторомъ мы еще ничего не говорили, но ради котораго мы и рѣчь-то завели о контрастахъ вообще. Меньшинство, стоящее, по своему міросозерцанію, въ аванпостѣ европейской интеллигенціи съ одной стороны, съ другой, большинство, по складу своего ума и по образу своей жизни, приближающееся къ состоянію первобытныхъ людей, — это контрастъ довольно поразительный и удивительный. Но еще поразительнѣе и удивительнѣе контрастъ между положеніемъ и міросозерцаніемъ русской женщины интеллигентнаго меньшинства съ одной стороны, съ другой положеніемъ и міросозерцаніемъ русской женщины вообще, — между взглядами на женщину меньшинства и взглядами большинства, между отношеніемъ къ женскому вопросу русской интеллигенціи и уровнемъ умственнаго развитія соотечественниковъ нашихъ вообще! Ни въ одномъ западно-европейскомъ государствѣ* отношеніе развитыхъ женщинъ къ развитымъ мужчинамъ не представляетъ такой благопріятной для женщинъ пропорціи, какъ у насъ, въ Россіи, и въ тоже время едва ли въ какой другой странѣ положеніе женщинъ вообще, такъ неутѣшительно и печально, какъ у насъ. Чѣмъ грубѣе и невѣжественнѣе народъ, чѣмъ онъ бѣднѣе, тѣмъ позорнѣйшую и унизительнѣйшую роль играетъ въ немъ женщина. Пользуясь ея безсиліемъ, ее обременяютъ работою, и потомъ за это же безсиліе, ее презираютъ, на нее смотрятъ, какъ на домашнее животное, на существо низшее, и потому не заботятся о ея развитіи и не щадятъ ея человѣческаго достоинства. Разные Титы Титычи, подъ всевозможными видами, тѣшутся надъ нею всласть и заставляютъ ее безмолвно и безропотно повиноваться и преклоняться предъ ихъ дикимъ самодурствомъ. Только дуракъ не обижаетъ ее. Порабощенная и забитая въ семьѣ, она, разумѣется, не имѣетъ никакого голоса и никакого значенія внѣ семьи; она удалена отъ всякихъ общественныхъ обязанностей, отъ всякой общественной дѣятельности; она вѣчная раба общества. Какъ же могли, среди такихъ неблагопріятныхъ условій, образоваться у насъ тѣ самостоятельно "мыслящія женщины, которыя по степени своего развитія, по складу и направленію своихъ мыслей, смѣло могутъ быть поставлены въ ряды лучшей части нашей интеллигенціи, которыя, по своей чуткости и воспріимчивости ко всякой новой мысли, ко всякому общественному движенію, ничуть не уступаютъ наиболѣе развитымъ и мыслящимъ мужчинамъ?..

Сомнѣваться въ существованіи у насъ такихъ женщинъ не станетъ никто, кто только слѣдилъ въ послѣднее время за нашею общественною жизнію и литературою. Новыя условія экономической жизни, созданныя уничтоженіемъ крѣпостного права, породили новое стремленіе къ дѣятельности, новый взглядъ на общественныя отношенія, однимъ словомъ привели къ пониманію новаго типа женщины, котораго не знала литература крѣпостного періода. Несмотря на все недоброжелательство къ этому новому типу той литературной компаніи, во главѣ которой стояли гг. Соловьевы, Авенаріусы, Стебницкіе и tutti frutti несмотря на ихъ худо-скрытое желаніе, во что бы-то ни стало очернить и оклеветать своихъ героинь передъ своими читателями, — эти героини все-таки выходили несравненно лучше и чище своихъ творцовъ. Читатель сейчасъ же догадывался, что это каррикатура, что въ ней кого-то хотятъ осмѣять я обезславить, но что тѣ, кого въ ней хотятъ осмѣять и обезславить ни мало не достойны ни посмѣянія, ни обезславленія. Появленіе этихъ неискусныхъ каррикатуръ служило лучшею рекомендаціею тѣмъ, на кого онѣ были напечатаны… Если для подобный литературы эти «новыя женщины» казались опасными, то значитъ въ нихъ была какая-то дѣйствительная сила, возбуждающая вниманіе сторонниковъ отживающей системы, подрывающая ихъ убогое міросозерцаніе, пропитанное крѣпостничествомъ и филистерствомъ. Но ихъ скудоуміе и ихъ невѣжество отнимали у нихъ возможность понять сущность этой силы, опредѣлить ея характеръ и направленіе, они боялись ее, но боялись инстинктивно, какъ боятся маленькіе дѣти трубочистовъ. Для нихъ это былъ чистый сфинксъ. Они дѣлали видъ, будто разгадали его, будто знаютъ его, какъ свои пять пальцевъ; но чуть только они начинали излагать результаты своего пониманія и своего знанія, — какъ для всѣхъ становилось совершенно очевиднымъ, что они ровно ничего не понимаютъ, ровно ничего не знаютъ. И чѣмъ удобопонятнѣе и пластичнѣе старались они выражаться, тѣмъ рельефнѣе изобличалось прискорбное непониманіе и ихъ безнадежная несообразительность.

Теперь, когда за изображеніе этихъ «новыхъ женщинъ» взялись люди болѣе или менѣе безпристрастные, относящіеся къ окружаю, щей ихъ жизни по возможности трезво и спокойно, не имѣющіе никакихъ поводовъ клеветать и инсинуировать на-своихъ героинь, теперь, говоримъ мы, настало самое удобное время и для критики сказать о нихъ свое слово. Прежде, когда она знала этихъ людей только по произведеніямъ гг. Стебницкихъ, Писемскихъ, Авенаріусовъ и , она не могла и не имѣла права давать о нихъ свое заключеніе. Матеріалъ, который предлагали ей услужливые романисты, хотя и былъ обиленъ, но былъ до того изгаженъ и запачканъ, что чистому человѣку невозможно было прикоснуться къ нему. Тогда критика должна была молчать, но теперь, и особенно съ появленіемъ въ печати романовъ Марко-Вовчка (Живая душа) и Авдѣева. Между двухъ огней) продолжать молчаніе мы не видимъ надобности. Потому мы въ настоящей статьѣ намѣрены разобрать возникающій типъ «новыхъ женщинъ», надѣлавшихъ столько шума и возбудившихъ противъ себя такую единодушную злобу и ненависть со стороны защитниковъ крѣпостничества и филистерства. Матеріаломъ намъ будутъ служить, кромѣ двухъ названныхъ романовъ, — повѣсть г. Слѣпцова «Трудное время», написанная хотя и довольно давно, но тѣмъ не менѣе сохранившая и до нашего времени все свое значеніе, такъ какъ лица и отношенія, изображенныя въ ней, въ такой же степени могутъ быть характеристичны для 1865—66 годовъ, какъ и для 1868—69 года. Женскій характеръ, выведенный въ ней, служитъ какъ бы идеаломъ того новаго типа женщинъ, который съ большею обстоятельностью и рельефностью рисуетъ намъ г. Марко-Вовчекъ въ своемъ послѣднемъ романѣ, — идеаломъ, хотя блѣдно и слабо очерченнымъ, но тѣмъ не менѣе со сущности своей вѣрнымъ основной идеи типа. Съ этого-то идеала мы и начнемъ. Но прежде мы должны отвѣтить на вопросъ, поставленный нами выше. Какимъ образомъ, среди указанныхъ нами неблагопріятныхъ условій, могъ развиться и выработаться типъ «новыхъ женщинъ?»

Мы говорили уже о томъ вліяніи, которое оказали послѣднія экономическія реформы на характеръ и направленіе умственнаго развитія нашей интеллигенціи, мы сказали также, какъ эти реформы видоизмѣнили и самыя условія ея міросозерцанія. При крѣпостномъ правѣ наша интеллигенція поилась и кормилась крѣпостнымъ трудомъ; о хлѣбѣ насущномъ ей думать было не нужно, — объ этомъ думали за нее разные управляющіе, арендаторы, сборщики податей и т. п. Хотя поэты и пѣли, будто «хлѣбъ, воздѣланный рабами не идетъ въ прокъ», хотя романисты и жалѣли подчасъ меньшаго брата, однако это нисколько не смущалъ довольнаго и благодушнаго настроенія ихъ духа. Они спокойно и величаво относились къ явленіямъ окружающаго ихъ міра, и потѣшали своихъ, такихъ же довольныхъ, читателей — художественными пейзажиками и звучнымъ рифмоплетствомъ. По мѣрѣ истощенія крестьянскаго хозяйства, по мѣрѣ раззоренія помѣщиковъ, все болѣе и болѣе сокращались рессурсы къ жизни такъ называемыхъ «благородныхъ сословій»; прежде всѣ члены этихъ сословій, безъ различія пола и возраста, находили себѣ готовый приборъ на «жизненномъ пирѣ», и немало еще приборовъ оставалось незанятыми, такъ что нѣкоторые могли ѣсть заразъ за двоихъ и за троихъ; теперь число приборовъ такъ значительно сократилось, что для многихъ совсѣмъ не оказалось за столомъ мѣста. Число этихъ многихъ увеличивалось пропорціонально истощенію помѣщичьихъ хозяйствъ и расширенію государственнаго долга. Послѣднія реформы усилили ихъ комплектъ еще болѣе, такъ что; какъ мы уже выше сказали, образовался цѣлый классъ, который не имѣетъ никакихъ другихъ средствъ къ существованію, кромѣ умственнаго труда; въ этомъ классѣ число женщинъ оказалось не менѣе числа мужчинъ. Что оставалось дѣлать этимъ женщинамъ, съ одной стороны лишеннымъ возможности благовиднымъ образомъ заѣдать чужой хлѣбъ, съ другой — желающимъ жить и не имѣющимъ охоты ни умирать съ голоду, ни продавать себя? Имъ оставалось одно — начать самостоятельно трудиться; но какъ трудиться, гдѣ трудиться? Для нихъ были преграждены почти всѣ пути къ практической дѣятельности. Они стали добиваться ея, — они заговорили о своихъ правахъ, а такъ какъ условія экономической жизни этого класса, какъ для мужчинъ такъ и для женщинъ, были одинаковы, то идея о равноправности труда мужчинъ и женщинъ должна была возникнуть сама собою въ головахъ тѣхъ и другихъ. Далѣе, вслѣдствіе неразвитости нашей промышленности, вслѣдствіе вообще нашей экономической отсталости, спросъ на женскую работу, на рынкѣ чисто механическаго труда весьма ограниченъ, потому большинство этихъ женщинъ-пролетаріевъ вынуждено искать средства къ существованію въ трудѣ умственномъ. Отсюда въ средѣ ихъ возникаетъ жгучая потребность къ развитію, къ самообразованію, къ расширенію своего умственнаго кругозора. Ограниченность предоставленныхъ имъ средствъ для удовлетворенія этой потребности, по неволѣ заставила ихъ ограничиться тѣми теоріями, воззрѣніями, тѣми научными данными, которыя были только доступны русской интелигенціи, а необезпеченность, шаткость ихъ экономическаго положенія сдѣлали ихъ особенно чуткими и воспріимчивыми къ этимъ теоріямъ и воззрѣніямъ. Такимъ образомъ ихъ міросозерцаніе и направленіе ихъ дѣятельности совпали съ міросозерцаніемъ и направленіемъ дѣятельности мужской интеллигенціи.

II.

Мы указали тѣ общія экономическія причины, которыя вызвали и обусловили появленіе типа «новыхъ женщинъ». Какъ эти общія причины отражаются на той или другой личности, какъ онѣ дѣйствуютъ въ томъ или другомъ частномъ случаѣ, — это долженъ показать намъ художникъ, взявшійся за изображеніе характера новой женщины. Но вотъ именно это-то и упускаютъ изъ виду наши романисты, — они представляютъ намъ характеръ уже готовымъ, сформировавшимся, и заставляютъ самаго читателя догадываться, почему именно онъ сложился такъ, а не иначе. Марко-Вовчокъ представляетъ, по крайней мѣрѣ, нѣкоторыя данныя, на основаніи которыхъ загадку эту рѣшить нетрудно, но гг. Слѣпцовъ и Авдѣевъ и данныхъ даже не приводятъ никакихъ. Героиня «Труднаго Времени», Марья Николаевна Щетинина, рекомендуется читателямъ въ тотъ моментъ своей жизни, когда она уже достигла болѣе или менѣе зрѣлаго возраста и находится даже въ замужествѣ за достаточнымъ помѣщикомъ-либераломъ. Мы не знаемъ, среди какой обстановки она росла и развивалась, какія мысли, желанія и стремленія волновали ее въ періодъ юности. Только по одному разговору ея съ мужемъ мы можемъ догадываться, что эти желанія и стремленія были гораздо возвышеннѣе и благороднѣе, чѣмъ желанія и стремленія, волнующія обыкновенно незамужнихъ барышень. "Вспомни, " говоритъ она своему мужу, либеральному помѣщику, — «что ты мнѣ сказалъ, когда хотѣлъ на мнѣ жениться? — Ты мнѣ сказалъ: мы будемъ вмѣстѣ работать, мы будемъ дѣлать великое дѣло, которое, можетъ быть, погубитъ насъ и не только насъ, но и всѣхъ нашихъ, но я не боюсь этого. Если вы чувствуете въ себѣ силы, пойдемте вмѣстѣ. Я и пошла. Конечно, я тогда еще была глупа, я не совсѣмъ еще понимала, что ты тамъ мнѣ разсказывалъ. Я только чувствовала, я догадывалась. И я бы пошла, куда угодно. Вѣдь ты видѣлъ, что я очень любила свою мать, я и ее бросила. Она чуть не умерла съ горя, а я все-таки ее бросила, потому что я думала, я вѣрила, что мы будемъ дѣлать настоящее дѣло. И чѣмъ же все это кончилось? Тѣмъ, что ты ругаешься съ мужиками изъ-за каждой копѣйки, а я огурцы солю, да слушаю, какъ мужики бьютъ своихъ женъ — и хлопаю на нихъ глазами. Послушаю, послушаю, потомъ опять примусь огурцы солить. Да если бы я желала быть такой, какою ты меня сдѣлалъ, такъ я бы вышла за какого нибудь Шишкина, теперь у меня можетъ быть уже трое дѣтей было бы. Тогда я, по крайней мѣрѣ, знала бы, что я мать; знала бы, что я себя гублю для дѣтей, а теперь… Пойми, что я съ радостью пошла бы землю копать, если бы видѣла, что отъ этого польза не для насъ однихъ, что я не просто ключница, которая выгадываетъ каждый грошъ и только и думаетъ о томъ: ахъ, какъ бы кто не съѣлъ лишняго фунта хлѣба! ахъ какъ бы… Какая гадость»! — Это искреннее изліяніе до нѣкоторой степени даетъ намъ возможность приподнять завѣсу, скрывающую отъ нашихъ глазъ юность героини, ея юношескія мысли и стремленія. Господствующею ея мыслію, господствующимъ ея стремленіемъ — было стремленіе быть полезною для другихъ; «я бы съ радостью пошла бы землю копать, если бы видѣла, что отъ этого польза не для насъ однихъ». Мысль эта должна была явиться въ ея головѣ, такъ сказать сама собою, едва только она почувствовала, что окружающая ее обыденная жизнь, съ ея пошлыми и мелкими стремленьицами, съ ея пустыми интересами, съ ея мизерными цѣлями, не можетъ ее удовлетворить. Но отчего же она могла это почувствовать? Вопросъ этотъ сводится къ вопросу о возникновеніи у насъ типа новыхъ женщинъ, потому что основная сущность ихъ характера состоитъ именно въ томъ что онѣ, не удовлетворяясь ея узкимъ, эгоистическимъ (въ тѣсномъ смыслѣ этого слова) счастіемъ филистера, — стремятся къ счастію болѣе возвышенному, болѣе человѣческому, болѣе широкому, къ счастію, которое невозможно и немыслимо безъ счастія цѣлаго народа. Мы указали уже на тѣ общія причины, которыя благопріятствовали образованію въ кругу насъ средняго, рѣзко отличающагося отъ средняго класса западно-европейскихъ государствъ тѣмъ, что онъ не имѣетъ, подобно послѣднему, никакихъ другихъ средствъ къ существованію, кромѣ личнаго труда, но который, вообще говоря, довольно ограниченъ. Слѣдовательно, положеніе его не можетъ быть названо прочно-обезпеченнымъ. Чѣмъ менѣе обезпечено положеніе человѣка, чѣмъ болѣе вліяютъ на него случайныя обстоятельства, лежащія внѣ его воли и предвидѣнія, чѣмъ болѣе чувствуетъ онъ свою зависимость отъ другихъ людей, тѣмъ рельефнѣе и яснѣе представляется ему необходимость полной солидарности человѣческихъ интересовъ, тѣмъ естественнѣе, тѣмъ скорѣе возникаетъ въ его умѣ убѣжденіе, что счастіе единицы невозможно безъ счастія цѣлаго, личное счастіе безъ счастія всего общества. Есть еще другая причина, способствующая возникновенію этого убѣжденія, «въ той средѣ, изъ которой выходятъ новыя женщины. Съ одной стороны трудъ, особенно тотъ трудъ, на который онѣ обречены по самому положенію своему, возбуждаетъ въ нихъ умственную дѣятельность, умственныя потребности, съ другой, та, въ большой части случаевъ, незатѣйливая и бѣдная матеріальная обстановка, среди которой онѣ растутъ, мало можетъ способствовать развитію въ нихъ потребностей, имѣющихъ, по преимуществу, чувственный характеръ; вслѣдствіе этого стремленіе къ удовлетворенію умственнымъ потребностямъ является у нихъ господствующимъ. Ихъ не занимаютъ моды и наряды, онѣ не особенно дорожатъ комфортомъ, онѣ скучаютъ на балахъ, — глупая и безсодержательная болтовня салонныхъ героевъ не забавляетъ ихъ, — зато съ какимъ жаромъ бросаются онѣ на всякую хорошую книгу, какъ любятъ онѣ заводить разговоры о „матеріяхъ важныхъ“, какъ страстно хотятъ онѣ учиться и учиться… Но какъ же удовлетворяетъ этимъ ихъ желаніямъ окружающая ихъ дѣйствительность, что даетъ она имъ, что она имъ обѣщаетъ? Она почти ничего имъ не даетъ изъ того, что онѣ хотятъ имѣть, — она не обѣщаетъ имъ ничего такого, чтобы могло возбудить въ нихъ какія нибудь радостныя надежды, усилить и укрѣпить ихъ энергію. Могутъ ли онѣ удовлетворяться такою дѣйствительностью, могутъ ли онѣ свыкнуться съ него? Не должно ли въ нихъ пробудиться горькое разочарованіе, презрѣніе ко всей этой, окружающей ихъ пошлости и мелкости. Эта реакція, нѣтъ сомнѣнія, заставитъ ихъ отнестись отрицательно къ той дѣятельности, которая имѣетъ исключительно въ виду одни только непосредственные узко-эгоистическіе интересы, заставятъ ихъ искать другой дѣятельности, основывающейся на болѣе возвышенныхъ и болѣе раціональныхъ мотивахъ. Вотъ тѣ причины и побужденія, которыя заставляютъ новыхъ женщинъ, совершенно даже безсознательно, относиться отрицательно къ окружающей ихъ жизни, и стремиться къ дѣятельности, основанной на взглядѣ, противуположномъ узкому, филистерскому эгоизму, искать дѣла — „великаго дѣла, настоящаго дѣла“, какъ говоритъ Марья Николаевна Щетинина; — стремленіе это, какъ видите, не имѣетъ въ себѣ ничего призрачнаго, фантастическаго; оно реально, глубоко реально; — оно логически и неизбѣжно вытекаетъ изъ тѣхъ условій, среди которыхъ зародился типъ „новой женщины“. Въ немъ ихъ сила, въ немъ то великое значеніе, которое оно имѣетъ для всего общества, для цѣлаго народа? Пусть тупоголовые филистеры и защитники крѣпостничества и застоя, пусть они издѣваются надъ этимъ безсознательнымъ, неопредѣленнымъ исканіемъ „великаго, настоящаго дѣла“, пусть они называютъ этихъ неудовлетворенныхъ искательницъ, пустыми фантазерками, глупыми мечтательницами, — все-таки эти пустыя фантазерки, эти глупыя мечтательницы — сила, которая можетъ „камни ворочать“ и „горы двигать“, потому что ею управляетъ не лавочническій разсчетъ себялюбиваго интереса, — всегда робкаго, всегда оглядывающагося по сторонамъ, — а безотчетное стремленіе къ чему-то „великому“ и настолько великому, что для него можно всѣмъ жертвовать, что для него нельзя ничего пожалѣть. И эта погоня за „великимъ“ все-таки лучше тупого самодовольства; первая ведетъ въ прогрессу, — она заставляетъ постоянно стремиться впередъ, тогда какъ послѣдняя всегда приводитъ къ застою, узаконяетъ и освящаетъ неподвижную рутину.

Стремленіе къ „великому дѣлу“ является у новой женщины сперва совершенно безсознательно. „Я была еще глупа, я не понимала, что ты мнѣ разсказывалъ“, говоритъ Щетинина своему мужу, „но я все-таки стремилась къ чему-то великому, и за тебя я пошла и мать свою бросила, потому что ты мнѣ сказалъ: мы будемъ дѣлать великое, настоящее дѣло и я вѣрила, что это такъ будетъ и что мое безсознательное стремленіе найдетъ себѣ наконецъ удовлетвореніе“. Но Щетинина упустила при этомъ одно обстоятельство, — она забыла, или скорѣе она не знала, что ея безсознательное стремленіе къ великому дѣлу только тогда можетъ найти себѣ удовлетвореніе, когда изъ безсознательнаго оно превратится въ сознательное. Если у человѣка является безотчетное стремленіе, которое онъ не можетъ точно и ясно опредѣлить, то онъ никогда не въ состояніи будетъ пріискать и средствъ, съ помощью которыхъ оно можетъ осуществиться, онъ не въ состояніи будетъ пріурочить его къ какой нибудь отчетливо сознанной цѣли, отчетливо понятому дѣлу. Потому стремленіе такъ только навсегда и останется однимъ стремленіемъ; ничѣмъ положительнымъ не заявитъ оно себя въ жизни и никто не извлечетъ изъ него никакой для себя пользы. Оно, положимъ, останется силою, но силою только in potentia, силою, слѣдовательно, мертвою, непроизводительною. Чтобы оживать ее, чтобы изъ возможности перевести ее въ дѣйствительность, — для этого нужно освѣтить ее разумомъ, вывести ее изъ области безсознательныхъ ощущеній въ область сознательныхъ мыслей. Щетинина, какъ мы сказали, не подумала объ этомъ, да она и не могла подумать, потому что, но ея же собственнымъ словамъ, она „была еще глупа и не понимала, что разсказывалъ ей Щетининъ“. Она вѣрила ему на слово, и онъ былъ такъ глупъ, что тоже повѣрилъ ей. Впрочемъ мы его не винимъ; онъ самъ находился въ точно такомъ же положеніи, въ какомъ находилась и Марья Николаевна. Въ немъ также было стремленіе къ великому дѣлу; но онъ имѣлъ объ этомъ дѣлѣ столь же смутныя и неопредѣленныя понятія, какъ и она. Потому, когда наконецъ пришла пора что нибудь дѣлать, — оказалось, что это великое дѣло сводится къ управленію имѣніемъ, къ наблюденію за своимъ хозяйствомъ, охраненію его отъ дерзкихъ посягательствъ хитрыхъ мужиковъ и пьяныхъ дворовыхъ. Такого исхода и нужно было ждать. Невыясненное стремленіе къ чему-то великому не могло устоять передъ настоятельными и весьма опредѣленными требованіями практической жизни, практической дѣятельности, которая ждала Щетинина въ деревнѣ, и онъ, чтобы не впасть въ мучительный разладъ, съ самимъ собою, постарался увѣрить себя, будто эти требованія вполнѣ соотвѣтствуютъ его стремленію, будто удовлетворяя первымъ, онъ удовлетворяетъ второму, будто поглотившая его практическая дѣятельность и когда-то любезное ему „великое дѣло“ синонимы, имѣющіе совершенно одинаковый, тождественный смыслъ. Провождая дни свои въ безмятежномъ благодушествѣ, усчитывая, какъ выражается его жена, каждую копѣйку у мужиковъ, наблюдая за цѣлостью и неприкосновенностью своихъ луговъ и полей, возбраняя потравы, посѣщая съѣзды и, вообще, дѣлая все, что дѣлаетъ всякій благонамѣренный и не чуждый либеральныхъ идей помѣщикъ, — Щетининъ твердо убѣжденъ въ душѣ что онъ дѣлаетъ великое дѣло, что. онъ, такъ сказать, приноситъ себя въ жертву на алтарь отечеству и обществу.

„Стало быть, ты свершилъ въ предѣлѣ земномъ все земное? спрашиваетъ его Рязановъ, послѣ того, какъ тотъ разсказалъ ему, что онъ отдалъ крестьянамъ даромъ землю, слѣдуемую имъ въ надѣлъ.

— Какое? нѣтъ братъ, — самодовольно отвѣчаетъ ему Щетининъ — это еще только начало.

— А еще-то что же?

— А тутъ-то вотъ и начинается настоящее дѣло.

— Уголовное?

— Соціальное, любезный другъ, соціальное“.

Но если Щетининъ могъ считать „соціальнымъ дѣломъ“ усчитываніе мужиковъ, охраненіе неприкосновенности своихъ полей и усадьбъ, наблюденіе за полевыми работами, посѣщеніе съѣздовъ и т. п., то жена его уже никоимъ образамъ не могла смотрѣть на свои занятія съ такой возвышенной точки зрѣнія. Въ соленіи огурцевъ, да въ созерцаніи, „какъ мужики бьютъ своихъ женъ“, при всей пылкости воображенія невозможно увидать ни тѣни, ни подобія какого бы то ни было соціальнаго дѣла. Потому ея стремленія въ „великому, настоящему дѣлу“ никакъ не могли примириться съ тою пошлою, мѣщанскою обстановкою, которою ее окружилъ нѣжный супругъ, никакъ не могли удовлетвориться тою мизерною, ничтожною, и по своимъ цѣлямъ и по своему значенію, дѣятельностью, которая встрѣтила ее въ домѣ либеральнаго помѣщика. Это-то обстоятельство и предохранило ее отъ того узкаго, самодовольнаго филистерства, въ которое такъ быстро впалъ ея мужъ; и такъ бываетъ въ большей части случаевъ женщинѣ труднѣе, чѣмъ мужчинѣ, примириться съ окружающею ея обстановкою, съ предоставленною ей сферою дѣятельности, именно потому, что эта обстановка несравненно пошлѣе, что эта дѣятельность несравненно хуже, чѣмъ у мужчины. Отсюда мы и выводимъ заключеніе, что мужчинѣ гораздо легче сдѣлаться филистеромъ, чѣмъ женщинѣ; такъ что ограниченность ея правъ обращается въ ея же пользу; она служитъ для нея какъ бы спасительнымъ клапаномъ, мѣшающимъ ей задохнуться подъ тлетворнымъ вліяніемъ филистерскаго самодовольства. Въ этомъ смыслѣ типъ „новыхъ женщинъ“ имѣетъ громадное значеніе для всего общества, и общество можетъ извлечь изъ нихъ для себя великую пользу, если только постарается поддержать ихъ, направить ихъ дѣятельность на истинную дорогу, указать сознательную цѣль ихъ безсознательному стремленію „души свои за други свои положить“. Въ противномъ случаѣ это безотчетное, хотя и въ высшей степени благотворное стремленіе пропадетъ за-даромъ и никому не принесетъ ни малѣйшей пользы; мало того, оно сдѣлаетъ жизнь женщины до крайности несчастною и мучительною, и въ концѣ концевъ приведетъ къ тѣмъ же результатамъ, къ какимъ приводитъ и филистерство. Женщина, постоянно стремящаяся къ „великому, настоящему дѣлу“ и постоянно встрѣчающая одну только пошлость, мелочность, пустоту и бездѣльничанье, незнающая за что схватиться, куда пріурочить свои силы, куда направить свою дѣятельность, будетъ вѣчно бросаться изъ стороны въ сторону; постоянно волнуясь и постоянно разочаровываясь, она скоро устанетъ, выбьется изъ силъ, на нее нападетъ отчаяніе, за отчаяніемъ послѣдуетъ апатія, и страстное, энергическое стремленіе къ „великому дѣлу“ смѣнится полнѣйшимъ индиферентизмомъ, холоднымъ, безучастнымъ отношеніемъ ко всему, что прежде возбуждало и волновало ее. Когда женщина дойдетъ до такого положенія, она по наружности, по крайней мѣрѣ, успокоиваетсл; добрые филистеры крестятся и самодовольно восклицаютъ: ну, наконецъ-то угомонилась, наконецъ-то набралась ума-разума, теперь все пойдетъ хорошо. Но развѣ апатія — есть спокойствіе? Развѣ индиферентизмъ, вызванный отчаяніемъ, счастіе? О, нѣтъ, спокойствіе и счастіе не дѣти индиферентизма и апатіи; у послѣднихъ есть свое потомство, вполнѣ ихъ достойное, это — вѣчное недовольство собою, недовольство всѣмъ окружающимъ и постоянное стремленіе возвыситься до лучшихъ условій жизни. Мѣшать этому стремленію значитъ противорѣчить логикѣ фактовъ и требованіямъ времени. Обрекая женщину на неподвижность ея общественнаго положенія, ограничивая кругъ ея дѣятельности кухней и гостиной, общество наказываетъ не одну ее; оно наказываетъ вмѣстѣ съ нею и самое себя. Оно парализируетъ силы, враждебныя филистерству; филистерство же, какъ мы много разъ уже говорили, есть начало антисоціальное, въ высшей степени вредное для интересовъ общежитія, слѣдовательно, все что ему противуположно, все, что ему враждебно, должно поощряться и покровительствоваться въ видахъ общаго блага, въ видахъ развитія и преуспѣянія общественной жизни. Въ противномъ случаѣ, филистерство станетъ господствующимъ поровомъ, и общежитіе, основанное на разумныхъ и справедливыхъ началахъ, сдѣлается неосуществимою утопіею.

III.

И такъ, не только въ интересахъ отдѣльныхъ личностей, въ интересахъ всего общества, всего человѣчества мы должны желать устроить такимъ образомъ наши отношенія, чтобы безотчетное стремленіе людей къ хорошему „великому дѣлу“, стремленіе, характеризующее въ особенности типъ „новыхъ женщинъ“, не оставалось вѣчно безотчетнымъ, чтобы оно прояснялось сознаніемъ, чтобы „великое дѣло“ представлялось ихъ уму не въ видѣ какого-то туманнаго, отвлеченнаго, неяснаго образа, а въ видѣ опредѣленной, конкретной, вполнѣ удобопонятной и удободостижимой цѣди. Тогда только оно не пропадетъ за даромъ, въ неосмысленномъ броженіи, въ тщетномъ, тревожномъ стараніи обнять необъятное, понять непонятное; тогда только оно принесётъ свои великіе, обильные плоды. Но если мы взглянемъ на обстановку, окружающую нашихъ женщинъ, то мы придемъ къ убѣжденію, что ихъ воспитаніе, что ихъ жизнь всего менѣе благопріятствуютъ развитію въ нихъ яснаго, сознательнаго мышленія, безъ котораго невозможна самостоятельная, разумная дѣятельность, т. е. дѣятельность, ставящая себѣ ясныя цѣли и умѣющая выбирать годныя средства для ихъ достиженія. Въ большей части случаевъ воспитаніе, которое они получаютъ, до того мизерное, до того нераціонально, что часто даже оно оказывается недостаточнымъ для домашняго обихода въ самой простой, нетребовательной, мѣщанской жизни. Внѣ же круга этой жизни оно уже рѣшительно никуда не годится; весьма мало расширяя ея умственный кругозоръ, сообщая ей весьма мало свѣденій, годныхъ не для кухни и не для гостиной, нисколько не заботясь о выработкѣ въ ней прочнаго міросозерцанія, твердыхъ убѣжденій, оно оставляетъ ее совершенно безпомощною и безсильною, въ виду тѣхъ вопросовъ и задачъ, которые возбуждаетъ въ ней сама жизнь, самыя условія ея существованія. Оно не даетъ ей никакихъ прочныхъ данныхъ, никакихъ реальныхъ основаній для того, чтобы она могла уяснить себѣ порожденное въ ней, какъ мы выше показали, условіями ея экономическаго положенія, — безотчетное стремленіе „къ великому, настоящему дѣлу“, для того, чтобы она могла отчетливо представить себѣ предметъ, цѣль этого стремленія и средства въ его осуществленію. Не имѣя, такимъ образомъ, возможности собственными силами и средствами разрѣшить роковой вопросъ: что дѣлать? женщина видитъ себя въ необходимости обратиться за отвѣтомъ въ мужчинѣ, который имѣетъ, повидимому, передъ нею преимущество болѣе высокаго развитія, болѣе обширной опытности. Но увы! и здѣсь, вмѣсто отвѣта, ей суждено услышать, въ большей части случаевъ; или какую добудь ничего неозначающую, безсодержательную фразу, какую добудь двусмысленную шараду, или же какую нибудь приторную пошлость, — а чаще всего безнадежное: не знаю. Куда же тогда ей обратиться, у кого искать отвѣта? Гдѣ выходъ изъ ея положенія, гдѣ свѣтъ, который озарятъ ея потемки? Никто не протягиваетъ ей руку, никто не хочетъ снять повязки съ ея глазъ, никто не рѣшится или не умѣетъ поддержать ее и вывести на свѣтъ божій. Кругомъ ея люди, но эти люди только смотрятъ, какъ она мечется и бросается изъ стороны въ сторону, смотрятъ то съ ироніею, то съ сожалѣніемъ и боязнію, то съ участіемъ и симпатіею, — качаютъ головами, дѣлаютъ ей разные непонятные знаки, поощряютъ; бранятъ, предостерегаютъ — но ни одинъ изъ нихъ не помогаетъ, ни одинъ изъ нихъ не покажетъ ей, куда нужно идти и что нужно дѣлать.