Жорж Санд (Ткачев) — ДО

ЖОРЖЪ-ЗАНДЪ.

(Біографическій очеркъ.)

Немногія изъ современныхъ «знаменитостей» имѣютъ столько правъ на вниманіе историка и психолога, какъ Жоржъ-Зандъ. Конечно, это еще не значитъ, чтобы она была самою знаменитою изъ знаменитостей, — о, нѣтъ, въ галлереѣ современныхъ знаменитостей, она всегда занимала весьма скромное мѣсто, въ скромномъ уголкѣ, отведенномъ поэтамъ и художникамъ. Ея талантъ, ея творческій геній никогда не отличались ни особенною силою, ни особеннымъ блескомъ, ни даже особенною оригинальностью. Правда, было время, когда она пользовалась громкой европейской репутаціей и имѣла на прошлое поколѣніе нѣкоторое вліяніе, но то время прошло, то поколѣніе сошло со сцены. Если нѣкогда ея романами зачитывались, если о ней и по поводу ея говорилось и писалось гораздо больше, чѣмъ обыкновенно пишется и говорится о «жрецахъ» музы, если послѣ іюньскихъ дней нашлось нѣсколько тысячъ наивныхъ людей, которые готовы были ввѣрить судьбы всей Франція мечтательной романисткѣ, — то, говоря по правдѣ, вся эта популярность была куплена ею не особенно дорогой цѣной. Ничего сана не изобрѣтая, ничего сама даже не соображая, она постоянно занималась облаченіемъ въ поэтическіе образы идей и стремленій тѣхъ дѣйствительныхъ знаменитостей, съ которыми судьба ее сталкивала. Въ творческой популяризаціи чужихъ мыслей, въ опоэтизированіи чужихъ идеаловъ заключалась вся ея заслуга. Она всегда была хорошимъ рефлекторомъ — и ничего болѣе, какъ справедливо говорилъ о ней ея знаменитый противникъ Прудонъ. До второй имперіи счастіе везло ей: обстоятельства такъ слагались, что ей чаще всего приходилось вращаться среди наиболѣе передовыхъ кружковъ французской интеллигенціи. Первоклассныя знаменитости по части искуствъ, журналистики, политики и соціальной пауки считали ее въ числѣ если но своихъ друзей, то, по крайней мѣрѣ, своихъ хорошихъ знакомыхъ. Отъ нихъ-то она и заимствовала то, что составляетъ самую пикантную, наиболѣе бьющую въ глаза сторону въ ея произведеніяхъ, ихъ идеи, и стремленія. Конечно, «идеи вѣка», говоря по-просту — идеи, волновавшія французское общество временъ реставраціи, іюльской монархіи и второй республики, проходя сквозь рефлекторный механизмъ Жоржъ-Занда, терпѣли нѣкоторый изъянъ, утрачивали немалую дозу своей ясности и простоты, получали какую-то фантастическую окраску; но все-таки, даже и въ искаженномъ и изуродованномъ видѣ, онѣ сохранили свой первоначальный характеръ: по нимъ можно было узнать тотъ оригиналъ, съ котораго онѣ писались. Копія была плоха, но за то она приходилась какъ-разъ по плечу большинству той «чорпи непросвѣщенной», для которой доступны одни лишь романы. Такимъ образомъ, благодаря романамъ Жоржъ-Занда, французская публика могла, хотя по нѣкоторымъ вопросамъ, оріентироваться въ сферѣ тѣхъ новыхъ идей, которыя приняла Франція отъ XVIII вѣка и на которыхъ воспитывалось интеллигентное общество 30-хъ и 40-хъ годовъ. Въ этомъ-то и состоитъ главное достоинство этихъ романовъ; въ этомъ-то и заключаются какъ объясненіе той громадной популярности, которою они пользовались прежде и до сихъ поръ еще пользуются, такъ и ихъ право на вниманіе будущаго историка французской цивилизаціи. По нимъ историкъ съ нѣкоторою точностью можетъ прослѣдить идеи и стремленія, волновавшія передовые умы «золотого вѣка» буржуазіи, и притомъ прослѣдить эти идеи и стремленія не въ той абстрактной формѣ, въ какой ихъ созерцало меньшинство, а въ томъ конкретномъ и нѣсколько опоэтизированномъ видѣ, въ какомъ ихъ понимало большинство, — большинство, еще не утратившее вѣру въ великіе принципы, еще не на-столько отрезвленное грубымъ матеріализмомъ «маленькаго капрала», чтобы не находить удовольствія въ салонныхъ бесѣдахъ и въ кабинетныхъ умозрѣніяхъ насчетъ «меньшого брата», насчетъ «идеальнаго равенства людей», «вѣчной справедливости» и иныхъ не менѣе возвышенныхъ предметовъ.

Но «золотой вѣкъ» буржуазіи, со всѣмъ его благодушнымъ оптимизмомъ, продолжался не долго. Французское общество не замедлило убѣдиться, что съ этимъ идеализмомъ можно нажить себѣ не мало бѣдъ; а разныя, болѣе или менѣе суровыя столкновенія съ грубою дѣйствительностью заставили его очень скоро отложить въ сторону свое «благодушіе» и отказаться отъ своихъ оптимистическихъ мечтаній. «Великіе принципы» потеряли всякій кредитъ. Все сантиментальное подверглось осмѣянію; реальная и горькая дѣйствительность сдѣлалась главной темой художественныхъ и литературныхъ произведеній. Къ отраженію этихъ новыхъ идей рефлекторный апаратъ Жоржъ-Занда былъ совершенно не приспособленъ. Дѣйствительный реальный міръ былъ слишкомъ трезвъ, слишкомъ конкретенъ, онъ не поддавался никакому абстрактному созерцанію, ему были совершенно недоступны поэзія и идеализмъ, — очевидно, что онъ не могъ оказать никакого вліянія на творческій геній сантиментальной поэтессы. Субъективный идеализмъ до такой степени отуманилъ ея художественныя очи, что, попавъ въ роскошныя залы елисейскаго дворца, она оказалась совершенно неспособною распознать и понять реальныя «красоты» того омута, въ который увлекла ее житейская волна. Вертепъ разврата и наглаго цинизма представился ей «храмомъ славы», кучи грязи она приняла за величественный монументъ, воздвигнутый благодарною фракціею своему новому «спасителю». Нечего и говорить, что при подобномъ пониманіи окружающей ее дѣйствительности, она не могла воспроизводить ее съ сколько-нибудь художественною вѣрностью. Вотъ почему съ эпохи второй имперіи романы ея теряютъ всякое общественное значеніе. Они перестаютъ служить отголоскомъ бродящихъ въ обществѣ идей, въ нихъ начинаютъ повторяться зады, въ нихъ слышутся лишь плохія варіаціи на старыя темы; они перестаютъ читаться. Прежняя, любимая публикою романистка исчезаетъ, на ея мѣстѣ остается какая-то скучная фантазерка, утратившая всякое чутье дѣйствительности. Карьера Жоржъ-Занда окончена, для современниковъ ея творенія, не только новыя, но и старая, ужь не имѣютъ прежняго значенія, они должны быть сданы въ вѣдомство историка. Для него они драгоцѣнны: отдѣливъ въ нихъ истинное отъ призрачнаго, субъективное отъ объективнаго, онъ реставрируетъ по нимъ, если не картину общественной жизни, то, по крайней мѣрѣ, то міросозерцаніе, тѣ идеи и тенденціи, которыя волновали интеллигентные кружки въ періодъ «тогдашняго восторженнаго идеализма».

Однако, историкъ не обойдется въ этомъ случаѣ безъ помощи психолога, даже психіатра. Мы уже сказали выше, что идеи романовъ Залда были лишь рефлективными отраженіями идей тѣхъ кружковъ, въ которыхъ ей приходилось вращаться, по что первыя никогда не были простымъ, дагеротипнымъ воспроизведеніемъ вторыхъ; проходя сквозь субъективное міросозерцаніе романиста, онѣ претерпѣвали нѣкоторыя, болѣе или менѣе значительныя, видоизмѣненія. Опредѣлить какъ общій характеръ, такъ и степень этихъ видоизмѣненій, можно только тогда, когда мы составимъ себѣ болѣе или менѣе ясное представленіе о той субъективной средѣ, въ которой преломлялись отраженныя идеи. Эта субъективная среда есть сама Жоржъ-Зандъ. Намъ нужно знать ее, — намъ нужно вывернуть ея душу, прослѣдить ея внутреннюю жизнь во всѣхъ ея тайникахъ, — однимъ словомъ, мы должны подвергнуть ее «психическому анализу». Сдѣлать такой анализъ вещь не легкая и не относительно всякаго возможная. И если-бъ у насъ не имѣлось подъ руками никакихъ другихъ матеріаловъ, кромѣ собственныхъ твореній автора и нѣсколькихъ никуда негодныхъ біографій, написанныхъ либо его врагами, либо друзьями, — то палъ пришлось-бы, вѣроятно, отказаться отъ этой работы. Но, къ счастію для насъ, у Жоржъ-Зандъ была маленькая слабость, свойственная, впрочемъ, очспь многимъ людямъ, — а именно самосозерцаніе и пристрастіе заниматься собою. Съ самыхъ раннихъ лѣтъ она дѣлала себя постояннымъ предметомъ своихъ помысловъ. Ничто, повидимому, не доставляетъ ей большаго удовольствія, какъ созерцаніе своихъ собственныхъ внутренностей. Она подмѣчала и анализировала каждое свое душевное движеніе. Она слѣдила за развитіемъ каждаго своего чувства, каждой своей мысли съ добросовѣстностью медика, изучающаго ходъ и развитіе болѣзни своего паціента. Она рылась въ самыхъ темныхъ тайникахъ своего «я» съ такимъ-же точно упорствомъ, съ какимъ кротъ роется въ своей порѣ.

Плодомъ этого вѣчнаго самосозерцанія и самоанализированія явилось десятитомное твореніе, посвященное ею почти исключительно описанію исторіи своей собственной особы. «Исторія моей жизни» принадлежитъ къ числу наиболѣе подробныхъ и обстоятельныхъ автобіографій, когда-либо появлявшихся на божій свѣтъ. Читая се, нельзя не подивиться колоссальному терпѣнію автора: наполнить своею исторіею десять томовъ весьма убористой печати — не всякій отважится на такой подвигъ. Немного найдется также охотниковъ вывертывать передъ читателями весь свой внутренній міръ, со всѣми его сокровенными уголками. Но чѣмъ рѣже встрѣчаются подобныя «откровенія», тѣмъ дороже ихъ цѣнитъ психологъ. Авторъ «откровеній» можетъ, конечно, увлекаться (и всегда увлекается) своею собственною персоною, оттѣнять однѣ и затемнять другія стороны своего характера, придавать своей исповѣди тотъ или другой смыслъ, приписывать ей то или другое значеніе, но если только онъ искреннѣе желаетъ говорить правду, психологъ всегда отыщетъ въ ней множество драгоцѣпныхъ для себя матеріаловъ и нерѣдко сдѣлаетъ изъ нея такіе выводы, которые самому автору и на умъ не приходили. Жоржъ-Зандъ, напримѣръ, приступая къ своему жизнеописанію, воображала, будто ея «исторія» имѣетъ лишь «чисто-поучительный характеръ», въ томъ смыслѣ, что она будетъ служить «стимуломъ, ободреніемъ, назиданіемъ и руководствомъ въ лабиринтѣ житейскихъ отношеній» (Ч. I, стр. 9). Ей и на умъ не приходило, что «нравственная назидательность» ея откровеній болѣе чѣмъ проблематична, что изъ ея монотонно-однообразной жизни весьма немногіе въ состояніи будутъ извлечь какое-нибудь полезное руководство для путешествія «по лабиринту житейскихъ отношеній», — но что за то ея исповѣдь будетъ имѣть огромное значеніе съ чистопсихологической точки зрѣнія, что ея, — если можно такъ выразиться, — медицинскій, психіатрическій интересъ окажется несравненно важнѣе ея интереса моральнаго. Авторъ «Исторіи моей жизни» былъ, по всей вѣроятности, убѣжденъ, что онъ изображаетъ предметъ своего изслѣдованія, т. е. самого себя, въ самомъ благопріятномъ для него свѣтѣ, а между тѣмъ въ глазахъ психолога, въ глазахъ медика, эта исторія есть не болѣе, какъ «скорбный листъ» нѣкоторой умственной болѣзни. По этому «скорбному листу» онъ можетъ шагъ за шагомъ прослѣдить начало и развитіе болѣзни, установить ея діагнозу, указать на ея субъективные и объективные факторы и т. п. Мало того, онъ можетъ даже съ нѣкоторою точностью выяснить ту роль, которая принадлежитъ наслѣдственности въ дѣлѣ образованія болѣзненныхъ предрасположеній и опредѣлить степень вліянія на нихъ воспитанія и окружавшей обстановки вообще. Такимъ образомъ, исторія жизни Жоржъ-Занда, даетъ матеріалы не только для рѣшенія частнаго вопроса о характерѣ творческаго таланта знаменитой романистки, но и для разъясненія болѣе общаго и не менѣе интереснаго вопроса объ отношеніи наслѣдственности къ воспитанію.

Только рѣшивъ первый вопросъ, только опредѣливъ субъективную среду, черезъ которую проходили идеи, волновавшія тогдашнее общество, мы получимъ возможность оцѣнить эти идеи по достоинству, мы будемъ въ состоянія возсоздать картину умственной жизни современнаго Ж. Зайду поколѣнія, — на-столько, разумѣется, на-сколько она отражалась въ романахъ ея. Поэтому, прежде чѣмъ мы приступимъ къ разбору послѣднихъ, мы должны заняться изслѣдованіемъ первой, — изслѣдованіемъ рефлекторнаго аппарата романистки. Анализу произведеній долженъ предшествовать анализъ производительныхъ факторовъ. Съ него мы и начнемъ.

II.

Генеалогическое древо г-жи Дюдеванъ (Жоржъ-Занда), съ отцовской стороны, восходитъ къ саксонскимъ королямъ, а съ материнской — нисходитъ до бѣдняка Делаборда, торговавшаго птицами на одной изъ парижскихъ набережныхъ. Аристократка высшей пробы по отцу, она была совершенная плебеянка по матери. Но и аристократическій, и плебейскій элементы она унаслѣдовала далеко не въ чистомъ, безпримѣсномъ видѣ. Кровь, которая текла въ ея жилахъ, была выродившаяся кровь рыцаря и плебея. И въ этомъ отношеніи Жоржъ-Зандъ была истымъ воплощеніемъ французскаго буржуазнаго типа.

Прапрадѣдомъ своимъ, съ отцовской стороны, она считаетъ развратнаго, безхарактернаго, полу-помѣшаннаго короля польскаго и алектора саксонскаго Фридриха-Августа. Безсмысленная роскошь, безумное мотовство и циническія оргіи пріобрѣли ему громкую извѣстность среди самыхъ отъявленныхъ мотовъ и кутилъ XVIII вѣка. Его дворъ справедливо считался центромъ эпикурейскихъ удовольствій; въ него стекались со всѣхъ концовъ любители ночныхъ оргій и вся Европа поставляла ему любовницъ; его любезнымъ дѣтямъ не хватало ни должностей, ни аренды въ маленькой Саксоніи и они разбрелись по всѣмъ дворамъ, гдѣ только могли найдти себѣ пріютъ и покровительство. Между ними особенную извѣстность пріобрѣлъ Морицъ, маршалъ саксонскій, сынъ также, въ свое время, довольно извѣстной красавицы-куртизанки Авроры, графини Кёнигсмаркъ. Какъ обыкновенно бываетъ съ незаконнорожденными дѣтьми, Морицъ по своимъ душевнымъ качествамъ гораздо болѣе походилъ на маменьку, чѣмъ на папеньку. Августъ былъ трусливъ, безхарактеренъ, отличался умомъ тяжелымъ и крайне посредственнымъ. Морицъ былъ настойчивъ, энергиченъ, смѣлъ и обладалъ далеко не дюжиннымъ умомъ. Но если, съ одной стороны, эти качества онъ унаслѣдовалъ отъ матери, то, съ другой стороны, и отъ отца онъ получилъ недурное наслѣдство: онъ наслѣдовалъ отъ него (а, быть можетъ, отчасти и отъ матери) его развратную чувственность, его легкомысліе, его тщеславіе и высокомѣріе, его возмутительный эгоизмъ. Брошенный почти съ дѣтскаго возраста (когда ему было только 12 лѣтъ, онъ уже принималъ участіе въ турецкой кампаніи и при осадѣ Моля выказалъ столько храбрости, что обратилъ на себя вниманіе Евгенія Савойскаго и Мальборо); и въ лагерную жизнь постоянно толкаясь между солдатами, онъ рано усвоилъ себѣ привычку къ военному ремеслу, вкусъ къ военному дѣлу. Въ духѣ этихъ привычекъ и вкусовъ развивались и его, какъ мы уже сказали, далеко не дюжинныя способности. Такимъ-то образомъ изъ сына бездарнаго, ни къ чему неспособнаго короля выработался одинъ изъ замѣчательнѣйшихъ полководцевъ своего времени, — полководецъ, имя котораго ставится на ряду съ именами Евгенія Савойскаго и Мальборо. Военная слава съ одной стороны, съ другой — отцовская чувственность, легкомысліе, тщеславіе и материнская энергія, страстность и умъ сдѣлали изъ Морица моднаго героя, рыцаря XVIII вѣка. Имъ восхищались при дворахъ, его воспѣвали въ пѣсняхъ, ему завидовали и поклонялись. Дѣйствительно, онъ воплощалъ въ себѣ всѣ дурныя и хорошія стороны стариннаго, средневѣкового дворянства, начавшаго уже вырождаться. Дикая, необузданная натура феодальнаго рыцаря у Морица подвергается значительному смягченію и прирученію подъ вліяніемъ придворно-буржуазной жизни. Несмотря на всю свою животность и солдатскую грубость, саксонскій маршалъ не чуждъ былъ нѣкотораго паркетнаго лоска, онъ умѣлъ по только блистать въ дворцовыхъ пріемныхъ и въ салонахъ тогдашнихъ Аспазій, онъ умѣлъ даже съ апломбомъ поддерживать разговоръ съ философами и литераторами о разныхъ возвышенныхъ предметахъ; мало того, онъ самъ считалъ себя немножко философомъ и литераторомъ. Маршалъ занимался не только войною и любовью, — онъ занимался и писательствомъ. Хотя его писательскія упражненія гораздо менѣе извѣстны потомству, чѣмъ его военные и любовные подвиги, однако, во многихъ отношеніяхъ они представляютъ довольно замѣчательные образчики литературы того времени. Кромѣ обширной переписки, онъ оставилъ послѣ себя два сочиненія. Одно, озаглавленное «Rêveries» («Мечтанія», напеч. въ 1757 г.), посвящено главнымъ образомъ военному дѣлу; кромѣ чисто техническихъ соображеній насчетъ способовъ веденія войны, улучшенія положенія солдатъ и т. п., въ немъ встрѣчается мѣстами рѣзкая критика современныхъ ему общественныхъ отношеній, — критика, по характеру своему вполнѣ соотвѣтствующая общему духу и направленію литературы XVIII вѣка. Въ другомъ своемъ сочиненіи, посвященномъ вопросу о народонаселеніи (Mémoire sur la population), саксонскій маршалъ высказываетъ мысли довольно оригинальныя по своей наивности. Въ то время шелъ споръ о томъ, уменьшается-ли населеніе (что утверждалъ между прочимъ Монтескьё) или-же оно остается неизмѣннымъ (Вольтеръ) и даже возрастаетъ и возрастаетъ быстрѣе, чѣмъ размножаются продукты. Морицъ придерживался, какъ кажется, точки зрѣнія автора «Духа Законовъ» и его трактатъ имѣлъ цѣлью изыскать такое практическое средство, которое могло-бы предохранить человѣчество отъ окончательнаго вымиранія. По его мнѣнію, средство это должно заключаться въ слѣдующемъ: государству слѣдуетъ, постановить, чтобъ браки заключались не болѣе, какъ на пять лѣтъ; если втеченіи этого пятилѣтія у пары по оказывалось приплода, то мужчина долженъ разводиться съ старою женою и брать себѣ новую.

Конечно, подобное предложеніе весьма плохо рекомендуетъ маршальскій умъ, по оно, по крайней мѣрѣ, говоритъ въ пользу его оригинальности. Замѣтимъ еще при этомъ, что Морицъ, какъ истинный представитель придворнаго дворянства того времени, былъ крайне недалекъ по части какихъ-бы то ни было научныхъ свѣденій, не чувствовалъ никакой охоты къ чтенію и не умѣлъ даже правильно писать. Изъ всѣхъ областей человѣческаго вѣденія были только двѣ, вполнѣ ему доступныя: одна — область военныхъ, другая — область любовныхъ похожденій. Въ послѣдней онъ оказывался даже болѣе великимъ мастеромъ, чѣмъ въ первой, и его отецъ могъ въ этомъ отношеніи позавидовать сыну. Между безчисленнымъ множествомъ его любовницъ была нѣкая Марія Рейте, болѣе извѣстная подъ именемъ г-жи Барьеръ. Г-жа Барьеръ блистала нѣкоторое время на подмосткахъ парижской «Оперы». Это была довольно сносная артистка, отличавшаяся весьма «легкимъ нравомъ» и весьма либеральными идеями; и то, другое она заимствовала изъ той мѣщанской среды, въ которой она родилась и выросла. Въ салонѣ ея собирались военныя и литературныя знаменитости того времени и изъ нихъ-то она преимущественно выбирала своихъ любовниковъ, счета которымъ, разумѣется, не вела. Но кажется, что Морицъ, благодаря своему положенію и въ особенности своимъ деньгамъ, пользовался дольше всѣхъ ея расположеніемъ. Отъ связи-то этихъ двухъ особъ, этихъ двухъ представителей двухъ различныхъ общественныхъ положеній родилась дочь Марія-Аврора, бабушка Жоржъ-Занда. Эта бабушка играла очень важную роль въ жизни нашей романистки — она почти замѣняла ей мать; въ ея домѣ она росла и развивалась; бабушкина любовь, бабушкины заботы, бабушкино вліяніе окружали со съ колыбели и почти до замужества. Поэтому намъ необходимо сказать нѣсколько словъ объ этой особѣ.

Аврора, ребенкомъ еще, попала подъ покровительство дофины, дочери короля Августа и матери Карла X и Людовика XVIII. Дофина отдала ее въ Сен-Сирскій монастырь, гдѣ до 15 лѣтъ ей внушали правила великосвѣтскихъ приличій, пріучали къ пассивности, лжи и лицемѣрію. Пятнадцати лѣтъ ее выдали замужъ за больного и разслабленнаго графа, который былъ уже неспособенъ къ исполненію супружескихъ обязанностей; несмотря на это, она оставалась его вѣрною и покорною женою (въ глазахъ, по крайней мѣрѣ, свѣта) до самой его смерти. Черезъ два года старикъ-мужъ былъ убитъ на дуэли, и семнадцати-лѣтнюю вдовушку опять заперли въ монастырь. Въ монастырѣ этомъ покорная и добродѣтельная Аврора, вѣроятно, пзжила-бы весь свой вѣкъ, если-бы на ея счастіе, черезъ нѣсколько лѣтъ, ея высокая покровительница не отдала душу Богу. Тутъ только для бѣдной затворницы явилась возможность вздохнуть посвободнѣе: она вышла изъ монастыря и поселилась у матери. Г-жа Барьеръ, несмотря на свои преклонныя лѣта, все еще продолжала, разыгрывать. роль миніатюрной Аспазіи; въ ея салонѣ по-прежнему собирались знаменитости «вѣка», и притомъ еще знаменитости солидныя, въ родѣ Лагарпа, Бюффона и т. п. Аврора изъ чопорнаго, аристократическаго монастыря попала въ кружокъ легкомысленной молодежи. Вмѣсто душеспасительныхъ книжекъ, ей предложили романы Дидро, сочиненія Руссо, Вольтера, Гольбаха, Гельвеція. Переходъ былъ довольно рѣзокъ; «вольнодумство» либераловъ было для нея новинкою; и она съ жадностью набросилась на него, какъ люди вообще съ жадностью набрасываются на всякую новинку.

Но, къ несчастію, ей пришлось очень не долго вкушать плоды съ древа энциклопедической философіи XVIII вѣка. Мать ея скоро умерла; съ ея смертію опустѣли ея артистическіе салоны; либеральныя книжки полетѣли подъ столъ: теперь было не до нихъ — нужно было подумать о кускѣ насущнаго хлѣба. Ничего неумѣющая, ничего незнающая аристократка могла найдти этотъ кусокъ лишь въ карманѣ своего ближняго,, т. е. въ выгодномъ замужествѣ. Подъ руку попался 60-ти лѣтній старикашка, немножко вольнодумный, немножко легкомысленный, очень богатый и очень добродушный, Аврора сразу отдала въ его распоряженіе свое тридцатилѣтье дѣвическое сердце. Бракъ ея съ Дюпеномъ былъ бракъ по разсчету; съ ея стороны тутъ не было ни страсти, ни увлеченія, ни любви; она пошла замужъ съ такой-же холодною разсудительностью, съ какою пошла въ монастырь послѣ смерти перваго своего мужа. Новый мужъ ни въ чемъ ее не стѣснялъ; онъ былъ человѣкомъ податливымъ и едва-ли отличался особенно сильнымъ характеромъ. Послѣ тридцатилѣтняго зависимаго существованія Аврора впервые почувствовала себя во всѣхъ отношеніяхъ самостоятельною и свободною; впервые характеръ ея получилъ возможность обнаружиться вполнѣ безпрепятственно. И онъ обнаружился… но мы напрасно сталибы искать въ немъ тѣхъ выдающихся чертъ, которыя накладывали такую рѣзкую печать индивидуальности на характеръ ея отца и отчасти матери. Ихъ увлеченія и страсти переродились въ холодный, черствый эгоизмъ, размѣнялись на самую мелкую монету свѣтскаго «comme il faut». либеральныя идеи не оставили никакого прочнаго слѣда въ ея психической жизни: онѣ немножко полировали ея внѣшность, но въ глубинѣ души она сохранила въ дѣвственной непорочности всѣ свои аристократическіе предразсудки, развитые и взлелѣянные монастырскою школой. Чопорная, себялюбивая, мелочная, неспособная ни на какія увлеченія, одаренная силою характера ровно настолько, на-сколько это было необходимо для домашняго обихода, она представляла собою переродившійся типъ мѣщанской патріархальности и дворянской спѣси. Все въ ней было посредственно, прилично, comme il faut. Неровности и шероховатости характера ея родителей сгладились и пріурочились къ скромнымъ интересамъ мирнаго, безмятежнаго прозябанія въ деревенскомъ захолустьѣ. А интересы эти были таковы, что благопріятствовали развитію въ человѣкѣ только одного лишь узкаго личнаго эгоизма, — эгоизма., который, по справедливому замѣчанію Модели, служитъ первымъ признакомъ или, лучше сказать, исходною точкою болѣзненнаго вырожденія человѣческаго характера вообще.

Либеральный духъ, повѣявшій на мое въ тоіъ короткій промежутокъ времени, который она провела вмѣстѣ съ матерью, ни въ чемъ, повидимому, не измѣнилъ ея буржуазно аристократическіе инстинкты, — инстинкты, отчасти завѣщанные ей родителями, отчасти привитые монастырскимъ воспитаніемъ, — но онъ, безъ сомнѣнія, не остался безъ вліянія на развитіе въ ней унаслѣдованнаго отъ отца и матери вкуса къ писательству и литературѣ. Правда, она не печатала слояхъ произведеній, однако, судя по словамъ ея внучатъ, она писала очень много, все больше въ формѣ дневника, мемуаровъ и писемъ, дѣлала обширныя выписки изъ прочитанныхъ сочиненій и т. п., прилежно слѣдила за текущею литературою и вообще до страшнаго 1793 года она могла. совершенно справедливо считаться женщиною вполнѣ современною и весьма образованною.

Такою же репутаціею могъ пользоваться и, вѣроятно, дѣйствительно пользовался ея второй мужъ — Дюпенъ. Бабушка (т. е, сама Аврора) представляетъ намъ его, по разсказамъ Ж.-Бандъ, въ самомъ свѣтломъ и привлекательномъ видѣ. Но она, конечно, въ качествѣ вѣрной и добродѣтельной супруги, немножко увлекается; если мы устранимъ на время супружеское увлеченіе и примемъ въ разсчетъ не похвалы, расточаемыя нѣжною женою примѣрному мужу, а факты, на которыхъ похвалы основывались, то окажется, что этотъ примѣрный мужъ ни въ какомъ смыслѣ не могъ быть названъ безпримѣрнымъ. Это былъ одинъ изъ самыхъ заурядныхъ представителей тогдашней либеральной буржуазіи: безъ твердыхъ идей и убѣжденій, слабохарактерный, легкомысленный, чувственный, добродушно-расточительный эгоистъ. Онъ ничего не зналъ, но въ то-же время считалъ себя энциклопедистомъ по всѣмъ отраслямъ наукъ и искуствъ; онъ воображалъ себя практическимъ человѣкомъ, — и разорилъ себя въ пухъ и прахъ своими нелѣпыми предпріятіями; онъ брался за все, но ничего не умѣлъ окончить; онъ былъ скептикомъ и либераломъ, но это нисколько не мѣшало ему, какъ не мѣшало и Гельвецію, служить презираемому имъ правительству въ качествѣ сборщика податей. Нѣтъ сомнѣнія, что если-бы онъ дожилъ до 1790 года, онъ однимъ изъ первыхъ оставилъ-бы Францію и сталъ-бы искать покровительства и защиты у ея враговъ. Вообще это былъ типъ эпикурейца того времени, жившаго на чужой счетъ и копившаго деньги для того, чтобы потомъ расточить ихъ.

Если характеръ Авроры представляетъ нѣкоторые несомнѣнные признаки вырожденія по сравненію его съ характеромъ ея родителей, то еще очевиднѣе становится это вырожденіе въ характерѣ ея мужа — Дюпена. Отецъ Дюпена (т. е. законный прадѣдъ Жоржъ-Занда) былъ очень неважный буржуа, сколотившій своими, если не трудами, то ловкостью и умѣньемъ огромное состояніе. Хорошій финансистъ, человѣкъ вполнѣ практическій, онъ обладалъ въ то-же время весьма недюжиннымъ, философски-развитымъ умомъ. Онъ не былъ, подобно своему сынку, верхогляднымъ дилетантомъ; онъ былъ серьезнымъ мыслителемъ, и написалъ, вмѣстѣ съ своею женою, нѣсколько сочиненіи, которыя могли-бы создать ему довольно прочную литературную извѣстность, если-бы только не помѣшали ихъ распространенію. Дюпенъ, былъ между прочимъ едва-ли не первымъ изъ французскихъ мыслителей того времени, защищавшимъ права женщины. Онъ, вмѣстѣ съ женою и при содѣйствіи Руссо, который былъ его домашнимъ секретаремъ, много лѣтъ работалъ надъ составленіемъ книги, имѣвшей цѣлью доказать равноправность мужчинъ и женщинъ. Къ несчастій, смерть помѣшала ему окончить ее. Его правнучка, какъ мы увидимъ, снова вернулась къ его идеямъ, снова подняла затронутый имъ вопросъ и сдѣлала его главною темою большинства своихъ произведеній.

Это обстоятельство заслуживаетъ особеннаго вниманія читателей: оно показываетъ, что иногда не только извѣстныя умственныя предположенія, но даже и самыя идеи способны переходить по наслѣдству отъ отдаленнѣйшихъ предковъ къ потомкамъ.

Въ первый-же годъ своего замужества съ Дюпеномъ Аврора родила сына, котораго, въ честь его знаменитаго дѣда, назвали Морицомъ. Морицъ могъ служить превосходнымъ подтвержденіемъ извѣстной пословицы: «яблочко не далеко падаетъ отъ яблони». Это было произведеніе, вполнѣ достойное своихъ производителей; онъ представлялъ собою — личность во всѣхъ отношеніяхъ безцвѣтную, свободную отъ всякихъ принциповъ я убѣжденій, слабохарактерную, неспособную ни испытывать сильныхъ страстей, ни увлекаться. Какъ подобаетъ порядочному человѣку, онъ восхищался величіемъ Наполеона и гордился славою его побѣдъ; подъ его знаменами онъ готовъ былъ простоять (и дѣйствительно простоялъ) всю свою жизнь, но когда его обходили чиномъ или не цѣнили по достоинству его заслуги, онъ находилъ, что во Франціи все идетъ очень дурно и что не за что и не за кого проливать свою кровь. Онъ былъ большой охотникъ до любовныхъ интрижекъ, но только такихъ, которыя-бы недорого стоили и не продолжались-бы болѣе двухъ недѣль. Но разъ онъ встрѣтился съ страстной, увлекательной и увлекающейся женщиной; она взяла его въ руки, сдѣлала своимъ законнымъ мужемъ, мало того — любовникомъ на всю жизнь. Бѣдный молодой человѣкъ очутился въ ужасномъ положеніи: съ одной стороны, неотвязчивая любовница, пеотпускавшая его ни на шагъ отъ себя, съ другой — суровая мать, требующая, чтобы онъ прогналъ отъ себя мать его дѣтей, чтобы онъ не позорилъ дворянскаго рода постыдною связью съ куртизанкою весьма низкаго происхожденія и весьма двусмысленнаго поведенія. Для славнаго потомка великаго маршала начались мучительныя испытанія, — испытанія, которымъ, вѣроятно, никогда не подвергался его воинственный прадѣдъ.

Онъ попалъ между двухъ непріятельскихъ огней: мать и любовница вступили изъ-за него въ отчаянную борьбу, а онъ, герой вырождавшагося поколѣнія, придумывалъ всевозможныя ухищренія, чтобы какъ-нибудь не выдать матери тайну своей любви, а любовницѣ — тайну своего сыновняго страха; передъ одной онъ старался казаться послушнымъ и добродѣтельнымъ сынкомъ, передъ другой — вѣрнымъ и преданнымъ любовникомъ; передъ матерью онъ отрицался отъ любовницы, передъ любовницею отъ матери. Онъ полагалъ, что и волковъ слѣдуетъ накормить, и овецъ сохранить. Это была очень благопріятная тактика; свѣтскіе люди, глядя на его эквилибристику, приходили въ восхищеніе. «Вотъ примѣрный сынъ!» «Вотъ рѣдкостный любовникъ!» говорили они о немъ. Но хотя несомнѣнно, что подобная тактика была въ духѣ тогдашняго общества, однако нельзя сказать, чтобы въ ней выражалось слишкомъ много величія характера. Характеръ человѣка обрисовывается въ мелочахъ, и характеръ Морица обнаружился во всей своей прелести въ той семейной борьбѣ, описанію которой Жоржъ-Зандъ посвятила нѣсколько листовъ своей «Histoire». Напрасно почтительная дочь, желая представить характеръ родителя въ наилучшемъ свѣтѣ, наполнила нѣсколько томовъ своего жизнеописанія его письмами къ матери. Изъ этихъ писемъ видно только, что добродѣтельный внукъ саксонскаго героя, подобно всѣмъ холоднымъ и мелочнымъ эгоистамъ, обладалъ большою наклонностью къ резонерству и пустословію. Еще мальчишкой онъ ухитрялся композировать такія «эпистолы», которыя безъ всякихъ поправокъ могли-бы быть внесены въ любой письмовникъ, какъ образецъ «нѣжныхъ писемъ» любящаго сына къ возлюбленной матери. Въ нихъ вы найдете все, что можно найти въ «заказныхъ» изліяніяхъ: и поддѣльную наивность, и выточенный, почти литературный слогъ, и возвышенныя чувства, — все, кромѣ искренности и простоты.

Совсѣмъ другого закала была та женщина, которой выпало на долю незавидная участь внушить страстную любовь этому жалкому и безсильному, себялюбивому резонеру.

Софія-Викторія-Антуанетта Делабордъ была дочерью птичьяго парижскаго торгаша. Сперва ея отецъ содержалъ билліардъ, потомъ, вслѣдствіе-ли того, что дѣла его пошли дурно, или вслѣдствіе своего непреодолимаго влеченія къ пернатымъ существамъ, онъ бросилъ свой билліардъ и занялся торговлею птицами на одной изъ набережныхъ Сены. Это новое занятіе хотя и удовлетворяло его природнымъ наклонностямъ, но весьма мало содѣйствовало къ поправленію его финансовыхъ обстоятельствъ. Онъ умеръ такимъ-же бѣднякомъ, какимъ и родился, и послѣ его смерти его мать, съ двумя дѣтьми на рукахъ (у Софіи была еще сестра Люси, тетка Жоржъ-Занда), очутилась въ положеніи, весьма мало, чѣмъ отличающемся отъ положенія нищей. Революція, измѣнившая судьбы всей Франціи, но измѣнила ни на волосъ судьбы бѣдняковъ Делабордовъ. Эти бѣдняки были слишкомъ мелки и ничтожны для того, чтобы она соблаговолила обратить на нихъ свое милостивое вниманіе, поэтому неудивительно, что и они, съ своей стороны, не выказали къ ней особенной почтительности. За недостатокъ почтительности, выразившейся, между прочимъ, въ томъ, что однажды Софія Делабордъ, которую бѣдность толкнула на театральные подмостки, осмѣлилась публично пропѣть соблазнительный куплетъ изъ какой-то анти-республиканской пѣсенки, сочиненной какимъ-то обиженнымъ аббатикомъ, правительство заключило дерзкую пѣвицу и се ни въ чемъ неповинную сестру въ тюрьму и продержала ихъ тамъ около года. Искупивъ годичнымъ заключеніемъ въ «Англійскомъ монастырѣ» (Couvent des Anglaises) свои цивическіе грѣшки, мать Жоржъ-Занда увидѣла себя въ положеніи еще болѣе печальномъ, чѣмъ то, въ которомъ она находилась до своего заключенія. Пришлось начинать свою карьеру съизнова. Но какую-же карьеру она могла себѣ избрать? Изъ ея положенія было только три выхода: или броситься въ Сену, или обречь себя на медленную смерть, на безсмысленное, утомительно-однообразное существованіе «честной» швеи, или-же, наконецъ, сдѣлаться проституткою, купить «цѣною чести» все то, чего нельзя достать «цѣною труда». Она была слишкомъ легкомысленна и слишкомъ молода, чтобы рѣшиться на первое; она обладала слишкомъ живымъ, страстнымъ темпераментомъ, чтобы отважиться на второе. Оставался только одинъ третій путь и она пошла этимъ путемъ. Впрочемъ, этотъ періодъ ея жизни Жоржъ-Зандъ проходитъ молчаніемъ; она даетъ только понять, что прошлое ея матери не безупречно, и что насчетъ его ходило весьма много двусмысленныхъ слуховъ. Несомнѣнно только то, что когда Морицъ Дюпенъ познакомился съ нею, она была содержанкою нѣкоего престарѣлаго генерала изъ «стаи славныхъ наполеоновскихъ орловъ». Юный офицеръ до того плѣнилъ сердце этой страстной и увлекающейся женщины, что она, не долго думая, бросила своего вліятельнаго «покровителя» и отдалась душою и тѣломъ новому любовнику. Это было не мимолетное увлеченіе, не пустой капризъ: это была страсть искренняя, глубокая, ни передъ чѣмъ пеостанавливающаяся, ничѣмъ непреодолимая страсть. Ради нея она пожертвовала своимъ выгоднымъ положеніемъ, своимъ комфортомъ, ради нея она, не колеблясь, отказалась отъ своей праздной, веселой жизни, отъ окружавшихъ ее роскоши и богатства, обрекла себя на всяческія лишенія, непріятности, мало того, рѣшилась даже начать трудиться. Дюпенъ сталъ для нея всѣмъ; на немъ и въ немъ одномъ сосредоточились всѣ ея радости, все ея счастіе, всѣ ея надежды, вся ея вѣра. Это была любовь полная эгоизма и самоотверженія, любовь, поглощавшая всю ея жизнь, любовь, которая, по словамъ ея дочери, очистила и освѣтила все, что было дурного въ ея прошломъ.

Немногія здоровыя женщины способны на такую исключительную привязанность; да едва-ли можно сомнѣваться въ томъ, что и сама Софія Делабордъ не была изъ числа здоровыхъ". Вслѣдствіе-ли дурной обстановки, окружавшей ее въ дѣтствѣ, вслѣдствіе-ли ея неправильной жизни или-же какихъ-нибудь наслѣдственныхъ предрасположеній, но только она страдала несомнѣннымъ нервнымъ разстройствомъ, выражавшимся подчасъ въ такихъ рѣзкихъ формахъ, что можно было опасаться за нормальность ея разсудка. Истеричная, въ высочайшей степени раздражительная, она впадала иногда въ припадки совершеннаго умоизступленія, и въ эти минуты ея маленькой дочкѣ, будущей Жоржъ-Зандъ, приходилось очень плохо: несмотря на всю свою любовь къ ней, она ее не только ругала, но и била, или, какъ выражается сала дочь: elle m’appliquait une correction manuelle assez accentuée. За порывами злобы и гнѣва всегда слѣдовалъ приливъ страстной нѣжности, кротости и раскаянія. Вообще, какъ у всѣхъ нервныхъ больныхъ, ея душевное настроеніе мѣнялось очень часто и очень скоро; вслѣдствіе этого ея отношенія къ окружающимъ лицамъ отличались какою-то порывчатостью, неровностью. Отсюда и у окружающихъ ее людей не могло составиться объ ея характерѣ никакого опредѣленнаго мнѣнія. Иногда она казалась имъ ангеломъ кротости и доброты, а иногда и сущимъ демономъ, съумасшедшею (hist de me vie, t. IV, 216). Вотъ какими чертами рисуетъ намъ дочь ея портретъ: брюнетка, блѣдная, порывистая, неловкая и застѣнчивая въ обществѣ свѣтскихъ людей, но тѣмъ не менѣе всегда готовая излить наружу всѣ свои чувства, когда они слишкомъ сильно бушевали въ ея груди, натура чисто-испанская, ревнивая, страстная, въ одно и то-же время и вспыльчивая и слабая, и злая и добрая. Какъ всѣ или, по крайней мѣрѣ, большинство людей подобнаго типа, она обладала сильнымъ, почти болѣзненнымъ воображеніемъ и страдала если не галюцинаціями, то, во всякомъ случаѣ, иллюзіями зрѣнія {Такъ однажды по время своего путешествія по Испаніи, она приняла медвѣдей за вооруженныхъ людей, за разбойниковъ и страшно перепугалась.

Въ Испаніи-же она родила своего послѣдняго сына. Онъ родился слѣпымъ; мать вообразила, что испанскіе доктора нарочно ослѣпили его изъ ненависти къ французамъ. И ничто не могло выбить изъ ея головы этой нелѣпой идеи: она всѣмъ разсказывала, будто собственными глазами видѣла, какъ докторъ: поднеси новорожденнаго къ окну, выкололъ ему иголкою глаза. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ несчастная жертва ненависти испанцевъ къ французамъ умерла. Ночью того дня, когда ребенка похоронили, матери начинаетъ вдругъ казаться, что онъ похороненъ живымъ. Идея эта до такой степени овладѣваетъ всѣмъ ея существомъ, что она рѣшается во что-бы то ли стало вынуть закопанный трупъ изъ гроба. Мужъ сначала старался отговорить ее, но затѣмъ, увлеченный ея безумною логикою, самъ отправился съ нею на кладбищѣ, помогъ ей выкопать гробъ и принести его домой. Дома она его раскрыла, вынула оттуда мертвеца, одѣла его въ его лучшее платье, уложила въ колыбель и всю ночь и весь слѣдующій день провозилась съ нимъ, воображая, что вотъ-вотъ онъ воскреснетъ. Только на второй день, когда ея возбужденное состояніе стало проходить и воображеніе нѣсколько успокоилось, она рѣшилась ра;статься съ трупомъ: снова отнесла его въ гробъ, осыпала цвѣтами и зарыла его въ саду подъ деревомъ.}. Болѣзненно развитое воображеніе, страстность, способность всецѣло увлекаться всѣмъ, что сильно возбуждаетъ чувство, рѣшительное преобладаніе аффективной стороны надъ разсудочною, — всѣ эти свойства принадлежать, какъ извѣстно, къ основнымъ элементамъ, составляютъ психическую сущность характера такъ-называемыхъ артистическихъ натуръ. И дѣйствительно, мать Жоржъ-Занда была именно одною изъ такихъ натуръ. "Моя мать, говоритъ авторъ «Histoire do ma vie» была-бы великою артисткою, если-бы только ея артистическія наклонности подучили должное развитіе. Я не знаю, къ какой именно спеціальности она всего болѣе годилась, но она обладала удивительною способностью ко всякаго рода искуствамъ и ремесламъ. Она ничему не училась, она ничего не знала; бабушка моя постоянно упрекала ее за ея варварскую орфографію и говорила ей, что если-бъ она захотѣла, она могла-бы писать правильно. Мать, дѣйствительно, начала учить ее не граматикѣ, — это было для нея слишкомъ поздно, — а внимательно читать книги, и черезъ нѣсколько времени она стала писать почти правильно, и такъ мило и такъ наивно, что бабушка, которая понимала толкъ въ этихъ вещахъ, приходила въ восторгъ отъ ея писемъ. Въ музыкѣ она едва умѣла разбирать ноты, но ея голосъ былъ такъ восхитителенъ, обладалъ такою несравненною гибкостію и свѣжестью, что бабушка, считавшаяся очень хорошею музыкантшею, съ большимъ удовольствіемъ слушала ея пѣніе. По ея мнѣнію, въ немъ было много и вкуса, и естественной мелодичности. Въ Ноганѣ (имѣніе Дюпеновъ), не зная, чѣмъ пополнить длинные дни, мать моя, никогда небравшая прежде карандаша въ руки, вздумала рисовать. Она рисовала, какъ и все, что она дѣлала, по инстинкту; скопировавъ съ большою отчетливостью нѣсколько гравюръ, ода начала рисовать портреты перомъ и акварелью, — портреты поразительно схожіе съ оригиналами и отличавшіеся какою-то наивностью, прелестью и граціей. Она вышивала нѣсколько грубо, но съ быстротою почти невѣроятною; въ нѣсколько дней она вышила, напримѣръ, моей бабушкѣ цѣлое кембриковое платье. Всѣ наши платья, всѣ паши шляпы были ся работы, и все это она дѣлала съ удивительнымъ вкусомъ и необыкновенно скоро… (Hist. de ma vie, t. IV, pp. 202, 203).