Что такое партия прогресса

ЧТО ТАКОЕ ПАРТИЯ ПРОГРЕССА (по поводу «Исторических писем» П. Л. Миртова. 1870)

I

Едва ли есть много слов в общественном обиходе, которыми бы так часто или, лучше, так постоянно злоупотребляли, как слово прогресс. Из слов, общих практической рутине и отвлеченной теории, это, конечно, одно из самых неопределенных слов. Ему не только придаются различные смыслы различными отраслями науки (например, прогресс математика не то, что прогресс историка, прогресс историка не совсем то, что прогресс естествоиспытателя), но и в одной и той же сфере человеческих знаний или человеческой деятельности различные люди различно его понимают. Несмотря, однако, на всю неопределенность, можно сказать, всю произвольность этого понятия, оно играет очень важную роль в общественном миросозерцании и практической деятельности человека; оно на устах у каждого, им украшаются знамена всевозможных партий; для каждого члена общества, принимающего участие в общественных делах, или думающего о них, или хоть как-нибудь к ним прикосновенного, все остальные члены общества разделяются обыкновенно на два разряда: людей, стоящих за прогресс, — прогрессистов и людей, стоящих за сохранение и неприкосновенность существующих форм, понятий, идеалов, нравов, обычаев и т. п., — консерваторов, рутинеров. Это общее подразделение людей на две категории определяет практические отношения человека к его ближним в известных сферах деятельности: оно помогает, защищает и поддерживает одних, борется с другими; к одним относится как к друзьям и помощникам, к другим — как к врагам и ненавистникам. Слово, которое имеет такое важное практическое значение, которое употребляется как ярлык для отличия друзей от врагов, должно бы было, по-видимому, иметь самый точный и определенный смысл; всякая даже само малейшая неопределенность грозит перепутать взаимные отношения людей до последней возможности: во врагах будут видеть друзей, в друзьях — врагов; братья восстанут на братьев; преследуемые начнут брататься с преследующими. В глазах мыслящих людей ярлык утратит, наконец, всякий смысл; он превратится в стертую или двусмысленную вывеску, которая не дает прохожему уже ни малейшего понятия о товарах, продающихся в лавке. Представьте себе, какое бы неудобство произошло для потребителей, если бы на вывесках лавок вместо точного обозначения продающихся в ней товаров было написано одно только лаконическое слово — «лавка»; хотите вы, например, купить хлеба или мяса, вам придется исколесить весь город, забежать наудачу в десять, двадцать лавок, прежде чем вы наконец отыщете то, что вам надо. Правда, если вы постоянный житель города, то для вас это неудобство только временное; когда вы познакомитесь с содержанием каждой лавки и запомните, в каких именно улицах и в каких домах улицы продается тот или другой товар, лаконизм вывесок уже не будет вас смущать; с их однообразной формулой вы будете теперь соединять уже различные понятия. Слово «лавка», написанное над дверью магазина, в котором продаются сукна, вызовет в вашем уме определенное представление об одном известном роде товаров — о сукне; то же слово над дверьми мясной или мелочной лавки вызовет уже совершенно другое представление, отличное от первого, но не менее его определенное. Конечно, если город велик, если лавок в нем много и особенно если часто открываются новые, то этот опыт обойдется вам довольно дорого, и вы износите не одну пару обуви и потеряете не одну неделю в тоскливом блуждании из улицы в улицу, из конца в конец, пока не приобретете все необходимые вам сведения. Но если вы не живете постоянно в одном и том же городе, если вам приходится постоянно переезжать из одного места в другое, не останавливаясь нигде долее двух-трех суток, то, конечно, вы будете самым несчастнейшим человеком в мире: лаконизм вывесок станет истинной отравой всей вашей жизни. Вам нужно будет или всюду и всегда опаздывать, или отказаться от всяких покупок. Где что продается, в какой лавке вы можете рассчитывать получить хлеб, в какой — мясо, в какой — платья? Хорошо еще если добрые люди укажут, а если таковых не окажется? Или если вместо добрых людей вам случится попадать на одних шутников, которые станут вас посылать за хлебом в сапожную лавку, а за сапогами — в книжный магазин? Согласитесь, что ваше положение будет очень и очень неприятно; человека несколько чувствительного и меланхолического оно может довести до сумасшествия или по крайней мере до самоубийства.

Вот именно в таком-то несчастном положении должен находиться каждый человек, классифицирующий своих ближних на людей прогресса и людей рутины (а нужно заметить, что это самая общераспространенная, самая общеупотребительная классификация и что все мы, сознательно или бессознательно, придерживаемся ее), когда ярлык прогресса утрачивает всякий определенный смысл и превращается в лаконическое «лавка», когда им украшаются люди с самыми несходными, с самыми противоположными взглядами, когда его пишут на своем знамени оба враждующих лагеря, когда к «прогрессу» апеллируют и те, которые преследуют, и те, которые протестуют, и угнетатели, и угнетаемые, когда этим словом утешает себя жертва и оправдывает себя тиран. Конечно, это никого не доведет ни до сумасшествия, ни до самоубийства, но — что часто бывает гораздо .хуже — заставит наделать множество глупостей. Хорошо еще если человек настолько осторожен, что, не обращая внимания на ярлык, подвергает каждого встречного индивида строгой ревизии и, прежде чем вступить с ним в какие бы то ни было отношения, разбирает его, так сказать, по косточкам. Тогда, разумеется, он не рискует вместо лавки прогресса забрести в лавку рутины; но, во-первых, не все люди в состоянии быть такими осторожными; во-вторых, не всегда такая осторожность возможна и, наконец, в-третьих, всякая, классификация становится тогда излишней, теряет свой raison d'être208. A между тем потребность в общей классификации так сильна в умах большинства, что оно готово лучше удовлетвориться дурной классификацией, чем не иметь никакой. Для него люди без ярлыков, обозначающих, хотя в самых неопределенных чертах, общий характер их миросозерцания, почти то же, что люди без имени. Как к ним отнестись, о чем с ними заговорить, чего от них можно ждать, чего опасаться, в каких случаях к ним можно обратиться, в каких следует избегать, враги они или друзья — на все эти вопросы, часто требующие немедленного решения, сейчас даст ответ ярлык, которым они сами украсились или которым их украсило общее о них мнение. Удобство очевидное, и если ярлык имеет сколько-нибудь определенный смысл, то мы редко рискуем попасть впросак; в противном же случае, напротив, мы почти всегда будем ошибаться. Нечего, кажется, и говорить, что общепринятая классификация людей на прогрессистов и непрогрессистов, несмотря на свою общепринятость, страдает самой поразительной неопределенностью, — нет, однако, того мыслящего человека, даже в лагере самых закоснелых и патентованных рутинеров, который бы вполне или отчасти не считал себя «человеком прогресса». С другой стороны, едва ли не большинство людей, относимых обыкновенно, по общему мнению, в лагерь патентованных прогрессистов, по своим воззрениям гораздо ближе стоят к людям противоположного направления, чем к своим солагерникам. Кто не знает, какая отсюда происходит путаница, сколько миража и иллюзии, сколько непредвиденных ренегатств, необъяснимых превращений! Сколько незаслуженных проклятий и незаслуженных похвал, сколько оригинальных мистификаций, сколько умышленной и неумышленной лжи, сколько обмана и разочарований! И все оттого, что перемешали ярлыки или, лучше, что различные люди различно их понимали. И не то чтобы это случилось раз или два, нет, это взаимное непонимание составляет нашу хроническую болезнь; оно никогда не прекращалось и никогда не прекращается; неопределенность общепринятой классификации ставит нас постоянно в то неприятное положение, в которое попали невзначай люди после вавилонского столпотворения. Очевидно, что такая неопределенность может быть объяснена только двумя причинами: или она происходит оттого, что термин, выбранный для классификации, не заключает в себе никакого реального понятия, что это только известная форма понятия, которую можно наполнить каким угодно представлением, влить какое угодно содержание, подобно тому, как в формальное понятие — добро, зло и т. п.; или же оттого, что хотя термин этот сам по себе и реален, но он дурно и неправильно понимается, дурно и неправильно именно потому, что его считают за термин чисто формальный, под который каждый вправе подводить свои субъективные и произвольные воззрения, свои субъективные идеалы и мечты. В первом случае термин, без сомнения, не годится для классификации, от него нужно отказаться; хотя отказываться от усвоенных и привитых терминов очень трудно, хотя это сопряжено с большими неудобствами, но все-таки это лучше, чем взаимно обманывать друг друга ничего не говорящим двусмысленным ярлыком, под которым каждый имеет право понимать все что ему вздумается. Людям нередко уже приходилось отказываться от установившихся терминов взаимной классификации. Было время, когда они делили себя только на злых и добрых, и хотя эти ярлыки сохранились отчасти и до сих пор, по они уже утратили свое прежнее всеобщее значение. Люди поняли, что добро и зло — только формы для понятий и что эти формы получают свое содержание и свой смысл от чисто субъективных воззрений того или другого человека. Если и понятие прогресса таково же, то на нем невозможно строить никакой определенной классификации. Во втором случае не предстоит необходимости изменять классификацию, нужно только выправить дурно понимаемый термин и возвратить его к его истинному значению.

Который же из этих двух случаев имеет здесь место, — другими словами, что такое понятие прогресса: есть это понятие реальное или это только понятие чисто формальное? Имеем ли мы право называть кого-нибудь прогрессистом и если имеем, то кого?

Вопросы эти короче можно выразить таким образом: в чем состоит критерий прогресса? Есть ли это нечто постоянное, объективное, т. е. нечто такое, что всеми людьми мыслится или должно мыслиться одинаково, или же это критерий чисто субъективный, зависящий от произвольных воззрений каждого, различный в различные эпохи, у различных народов, у различных индивидов, даже у одного и того же индивида в различные возрасты или при различных обстоятельствах его жизни? От того или другого решения этого вопроса зависит то или другое направление практической деятельности, индивида; потому его решение, можно сказать, обязательно для каждого мыслящего человека. И большинство действительно так или иначе разрешает его себе. Но как оно его себе разрешает?

Образчик этого решения у нас перед глазами, и он-то именно и дал повод [для] настоящей статьи, — мы говорим о небольшой книжке г. Миртова «Исторические письма». Читатели наши, вероятно, уже более или менее знакомы с содержанием этих писем, которые (впрочем, кажется, не все) до появления своего отдельным изданием печатались в газете «Неделя»209. В них автор много говорит о прогрессе или, лучше сказать, он только о нем и говорит; цель их, — если только мы правильно понимаем, — показать, как и что должна делать прогрессивная партия, к осуществлению каких идеалов она должна стремиться, какие средства должна для этого употреблять и т. п. Уже по одному этому можно судить, как интересно должно быть содержание подобной книги и какое важное значение она должна иметь в нашей литературе, — значение, которое может быть или весьма полезно, или весьма вредно, смотря по характеру мыслей и тенденций автора. И всякий здравомыслящий человек, ознакомившись с ней, согласится, мы в том уверены, что автор этой маленькой книжки по своим знаниям и талантам стоит в уровень с задачей, которую он взялся разрешать, что его тенденции всегда честны, что его намерения благородны и прекрасны. Едва ли кто-нибудь менее нас расположен отнимать у этой книги ее несомненные достоинства. Мы скорее готовы их преувеличить, чем умалить; давно уж в нашей бедной литературе не высказывалось зараз столько честных и хороших мыслей. Но все-таки нам кажется, что эти интересные «Письма», несмотря на все свои достоинства и честность стремлений их автора, не произведут на своих читателей того впечатления, на которое, вероятно, он рассчитывал; нам кажется, что большинство читателей (конечно, мы говорим здесь только о тех читателях, которых автор имел в виду, — не о всех; не о тех, например, по поводу которых можно сказать: не мечите жемчуга перед свиньями) не найдут в них удовлетворительных ответов на вопросы, возбуждаемые ими. Ответы слишком общи и неопределенны. Мы говорим, конечно, не стой общности и неопределенности, которые были обусловлены обстоятельствами, не зависящими от автора210, а о той общности и неопределенности, которые обусловливались основными воззрениями автора на прогресс211. А так как анализ этих воззрений может дать нам ключ к уяснению вопроса, что такое прогресс, то мы должны здесь остановиться на нем. Для автора понятие прогресса — к какой бы области знаний оно ни применялось — имеет чисто формальный характер; человек наполняет эту формальную категорию каким-нибудь субъективным понятием, каким-нибудь собственным, самим им созданным идеалом, и вот этот-то идеал, это-то субъективное понятие и есть для него критерий прогресса. С его точки зрения он оценивает все явления, — будут ли они относиться к области истории, к области человеческой деятельности или к области внешней природы, — и им он измеряет степень их прогрессивности или регрессивности. Этот идеал различен у различных людей, — он зависит от степени их образования и их развития. В одно и то же время одно и то же явление может быть двумя людьми с одинаковым правом рассматриваемо и как симптом прогресса, и как симптом регресса. Все зависит от их точки зрения, от того субъективного идеала, который они делают критерием прогресса. «К процессу истории, — говорит автор (стр. 23), — волей-неволей приходится прилагать субъективную оценку, т. е., усвоив, по степени своего нравственного развития, тот или другой нравственный идеал, расположить все факты истории в перспективе, по которой они содействовали или противодействовали этому идеалу, и на первый план истории выставить, по важности, те факты, в которых это содействие или противодействие выразилось с наибольшей яркостью». Тот же ничем не ограничиваемый произвол субъективности в оценке прогресса имеет место, по мнению автора, и по отношению к явлениям природы. Спенсер212, по уверению г. Миртова, только по-видимому берет объективный критерий для прогресса (переход от однородного к разнородному), а в сущности и он «выходит из точки зрения совершенно субъективной. Он за данные принимает обиходные понятия о прогрессе, как увеличение числа народа, количества материальных продуктов… всего, что прямо или косвенно стремится к возвышению человеческого счастья» (стр. 27). Делая, таким образом, критерием своего понятия прогресса представление о человеческом счастье, Спенсер, по мнению все того же автора, не имеет права говорить о прогрессе в природе. «Если позволительно говорить о прогрессе в развитии животного, то столь же правильно будет говорить о целях в природе, о желаниях растений, о государстве солнечной системы» (стр. 28). В ту же ошибку, в какую впал Спенсер, впадают, по мнению автора, и другие мыслители, придающие своим субъективным, произвольным критериям прогресса объективное значение. В виде примера он указывает на Прудона213. «Прогресс, — говорит Прудон („Philosophie du progrès“214, p. 24), — это утверждение всеобщего движения, следовательно, отрицание всякой неизменной формулы, приложенной к какому бы то ни было существу; всякого ненарушимого строя, не исключая строя Вселенной; всякого субъекта или объекта, эмпирического или трансцендентного, который бы не изменялся». Короче сказать: вечное, постоянное изменение — вот в чем состоит прогресс Прудона. «Это, — говорит г. Миртов, — как будто, совершенно объективная точка зрения, закалывающая собственные убеждения на алтаре всемирного процесса изменения. Но продолжайте читать великого мыслителя, и вы узнаете, что для него прогресс в разных областях — синоним группировки идей свободы, личности, справедливости, т. е. что он называет прогрессом те изменения, которые ведут к лучшему пониманию вещей, к высшему нравственному идеалу личности и общества, как этот идеал выработался у него, Прудона» (стр. 26). Автор, однако, опасается, что подобное воззрение на прогресс «многим и многим не понравится», он опасается, что некоторые из его читателей «возмутятся тем, что для меня прогресс зависит от личного взгляда исследователя» (стр. 24). «Все верующие в безусловную непогрешимость своего нравственного миросозерцания, — продолжает он, — хотели бы себя уверить, что не только для них, но и само в себе важнее лишь то в историческом процессе, что имеет ближайшее отношение к основам этого миросозерцания. Но, право (?), пора бы людям мыслящим усвоить себе очень простую вещь: что различия важного и неважного, благодетельного и вредного, хорошего и дурного суть различия, существующие лишь для человека, а вовсе чуждые природе и вещам самим в себе» (стр. 25). Этой qaisi-философской аргументацией автор старается доказать справедливость своего воззрения на прогресс как на такое формальное понятие, которое каждый индивид по произволу может наполнять всяким вздором. Принимать за критерий прогресса нечто объективное, т. е. нечто такое, что истинно an sich und für sich215, — это, по мнению автора, так же нелепо, как нелепо верить в непогрешимость, в безусловную истинность своих убеждений. Вещи только нам кажутся дурными пли хорошими, важными или неважными, но сами по себе (an sich) они ни дурны, ни хороши, ни важны, ни неважны. Если автор хочет этим сказать, что все наши представления о вещах и все те умозаключения, которые мы строим на основании этих представлений, существуют в нас, а не где-нибудь вне нас, что они всегда субъективны, потому что имеют свое бытие только в известном субъекте и вне его немыслимы, то он высказывает этим такой общеизвестный трюизм, против которого никто не станет спорить и который ничего еще не доказывает и не опровергает. Но если автор хочет своей аргументацией сделать очевидным для своих читателей, что нет мыслей и убеждений, истинных самих по себе, и что потому тут и не может быть постоянного, для всех обязательного критерия прогресса, то он играет словами, и притом играет в опасную игру. Если не может быть для истории объективного критерия (т. е. критерия, который всеми должен мыслиться как таковой, как единственно верный и для каждого субъекта обязательный) прогресса, потому что истинность каждого нравственного миросозерцания всегда относительна, а следовательно, сомнительна, то, значит, и вообще не может быть никакого безусловного критерия для истины, то ничто не может мыслиться как истина. То, что вы считаете за истину, только истина для нас, а не сама по себе-, у другого может быть другая истина (о том же предмете), у третьего — третья и т. д. Если нет безусловного объективного (т. е. обязательного для каждой субъективности) критерия для истины, то как же мы решим, которая из этих бесчисленных истин — истина? А если мы этого не можем решить, то мы должны прийти к отрицанию истины вообще. Но какие бы усилия ни делало над собой человечество, до какой бы утонченности оно ни доводило свой идеализм, оно никогда не будет в состоянии дойти до такого отрицания. Оно всегда будет верить, что есть объективный, для всех равно обязательный критерий истины, и оно всегда будет искать этого критерия. И такой критерий есть, и это не призрак, не мечта, этот критерий — очевидность не в том вульгарном значении этого слова, в котором оно часто употребляется в общежитии, означая простую субъективную уверенность в справедливости, т. е. в истинности того или другого, а в том более точном смысле, по которому очевидное означает нечто такое, что каждый субъект, — каковы бы ни были вообще его личные воззрения, — считает для себя безусловно убедительным, т. е. истинным. Общность нашей физической, а следовательно, и психической организации делает возможным существование таких нечто. Эти-то нечто мы имеем право считать истинными сами по себе потому, что они истинны не для одного меня или вас, а для всех людей вообще. И если нравственное миросозерцание человека может быть сведено к таким для каждого субъекта обязательным очевидностям, то не говорите, что оно истинно только для него, для этого человека; нет, оно истинно само по себе, потому что оно должно быть истинным для всех. Когда люди верят в непогрешимость своего миросозерцания, когда они хотят сделать его обязательным для всех своих ближних, то они этим хотят только показать, что их миросозерцание основано на очевидностях, для каждого несомненных, и ничего более. Но это совсем не значит, как полагает автор, будто это происходит оттого, что они не могут усвоить себе «очень простую вещь: что различие важного и неважного, благодетельного и вредного, дурного и хорошего суть различия, существующие лишь для человека и вовсе чуждые природе и вещам самим в себе». Эту «очень простую вещь» усвоить очень нетрудно, но очень трудно понять, почему эта простая вещь может исключать существование истины самой в себе, непогрешимого миросозерцания, безусловного критерия прогресса. Вещей, как они суть сами по себе, вне тех категорий, тех количественных и качественных определений, под которыми мы их мыслим, мы совсем не знаем и никогда не можем знать, поэтому мы о них никогда не думаем и не говорим, — наше представление о вещи мы всегда отождествляем с самой вещью и поступаем в этом случае совершенно благоразумно. Автор утверждает, что вещи дурны или хороши, важны или неважны только «для человека», а не «сами но себе». А может ли он себе представить вещь саму по себе? Очевидно, нет, потому что нельзя мыслить немыслимое; следовательно, он и не имеет права говорить о том, что есть и что не есть вещь сама по себе.

Итак, есть — и в том согласны все — безусловный, объективный критерий истины; а следовательно, и безусловный критерий истинности всякого миросозерцания, а следовательно, возможность непогрешимого миросозерцания, т. е. безусловного, для всех обязательного критерия прогресса.

Нужно только найти этот критерий, и каждый человек, который только говорил или писал о прогрессе, твердо верует, что он нашел его, что он установил обязательное для всех мерило прогресса и что вследствие этого те явления, которые он считает прогрессивными, прогрессивны не потому только, что они такими ему кажутся, но потому, что они таковы сами по себе, т. е. всем должны казаться такими, а не иными. Эта уверенность, эта всеобщая уверенность, сама по себе в высокой степени многозначительна. Она показывает, что люди никогда не считали и не считают прогресс (как бы различно они его ни определяли) чем-то таким, что зависит, безусловно, от личных воззрений того или другого человека, что может быть одним сегодня, совершенно другим — завтра, третьим — послезавтра и т. п. Что бы они ни принимали за мерило прогресса, но они всегда относились к этому мерилу с той же уверенностью в его непогрешимости и всеобщей обязательности, с какой математик относится к простейшим и для всех очевидным аксиомам своей науки. С этим не станет спорить, конечно, и автор, — он полагает только, что люди ошибались, принимая свои произвольные и субъективные воззрения, зависящие от степени их «нравственного развития», за нечто объективное и для всех обязательное. И, конечно, это совершенно справедливо. Но когда он говорит, что это не только было и есть, но и должно быть, то он этим отнимает у понятия прогресса все то значение, которое оно имеет и в науке, и в общежитии. Если представление о прогрессе совершенно субъективно, если у различных людей оно должно быть различно, то где же тогда критерий для оценки истинности всех этих многоразличных представлений? Такой критерий, очевидно, немыслим, и каждое из этих представлений мы должны признать одинаково правомерным. А если так, то самый термин прогресс теряет всякий смысл; он уже не может вызывать в вашем уме никаких определенных понятий, он не может служить значком ни для какой партии, — все партии будут в этом случае равно прогрессивны, разделять людей на сторонников или противников прогресса не будет ни малейшего основания. Когда вы скажете: этот человек сторонник или враг прогресса, вы этим еще ровно ничего не скажете. Какого же прогресса? Вашего или нашего? Прогресса ли по понятию А, или прогресса по понятию В, или Сит. д.? Как слово лавка не вызывает в нас представлений ни о каких определенных товарах, пока вы не прибавите: овощная, мясная, москательная и т. п., так точно и слово прогресс не будет иметь для нас никакого точного смысла, пока вы не прибавите: прогресс такого-то или такого-то. Мало того, с этой субъективной точки зрения мы должны будем и консерватора, проповедника рутины и застоя, признать за прогрессиста: ведь и у него может быть и, наверное, есть известное представление о прогрессе, только критерием своего прогресса он ставит понятие неподвижности, неизменяемости явлений. Но, очевидно, эта точка зрения привела бы нас к абсурду: застой и прогресс — два понятия, друг друга взаимно исключающие. Прогресс немыслим как застой и застой немыслим как прогресс. Значит, понятие прогресса не совсем субъективно: в нем есть нечто и объективное, для всех обязательное, нечто такое, что непременно должно привходить в каждое представление о прогрессе, каков бы ни был «личный взгляд исследователя». Что же в этом понятии объективно и что субъективно?

II

Понятие прогресса, по общему мнению, противоположно понятию застоя. Противоположное застою есть движение, но понятие движения исчерпывает ли собой понятие прогресса? Очевидно, нет, потому что в таком случае прогресс и движение были бы синонимы; но они не синонимы: понятие прогресса хотя всегда соединяется в нашем уме с понятием о движении, но оно вызывает также и некоторые другие представления; в этом смысле оно шире понятия движения, но, с другой стороны, оно и уже его. Движение не обнимает собой всего прогресса, но и прогресс не обнимает всего движения. Не всякое движение мыслится нами как прогрессивное; не всякое движение привходит в понятие прогресса, а только некоторое, известное движение. Какое же это движение? Движение, постоянно повторяющееся, ритмическое, не подходит под понятие прогресса; движение, например, маятника не есть движение прогрессивное. Но если мы будем рассматривать это движение не в общей совокупности его циклов, а возьмем только некоторую определенную часть его, если мы станем рассматривать движение маятника в те его моменты, когда он движется от начальной точки А к конечной точке В, то такое движение будет прогрессивно; каждый ритм, взятый сам по себе, представляет линию прогрессивного движения. Если мы мысленно протянем эту линию в бесконечность, то будет ли это бесконечное, постоянно в одном направлении следующее движение соответствовать нашему представлению о прогрессивном движении? Очевидно, что простое перенесение конечной точки В в бесконечность не изменяет характера движения, так как мы предполагаем, что хотя эта точка и не будет никогда достигнута, но все-таки движение стремится ее достигнуть, постоянно направляется в ее сторону, имеет ее своей определенной целью. Но если мы устраним из нашего представления об этом бесконечном движении представление об известном направлении, а следовательно, известной цели движения, то мы уже перестаем мыслить его как прогрессивное. Отсюда очевидно, какой элемент существенно необходим для построения понятия прогрессивного движения: чтобы быть прогрессивным, оно должно следовать в известном направлении, к известной, определенной цели, иначе оно должно быть целесообразно. Никакое целесообразное, в одном направлении следующее движение немыслимо иначе, как движение прогрессивное, и, с другой стороны, каждое прогрессивное движение предполагает известную цель; если мы и не видим этой цели и не можем непосредственно ее знать, то мы предполагаем ее, дедуктивно выводим ее из направления движения или же само это направление делаем его целью.

Таковы объективные элементы понятия прогресса. Оно всегда предполагает некоторое движение, т. е. ряд изменений, следующих в одном и том же направлении и стремящихся к достижению или осуществлению известной цели. С точки зрения этой цели человек оценивает движение; она — критерий прогресса. И где нет этого критерия, где эта цель для человека неуловима, там и понятие прогресса немыслимо.

Отсюда очевидно, что по первоначальному своему образованию это понятие есть понятие телеологическое, относящееся к циклу антропоморфических воззрений человека. Человек мыслит себя как существо, способное к целесообразным движениям, способное ставить себе цели и определять ими свою деятельность. Когда он сознательно действует, т. е. движется, изменяет свои положения по отношению к окружающим его предметам, он всегда имеет в виду какую-нибудь цель. Эту психическую черту своей природы он переносит и на окружающие его субъекты, на окружающие его предметы. Замечая, что они движутся, изменяются, он старается свести эти движения, эти изменения к какой-нибудь цели и с точки зрения этой цели оценивает их характер и значение. В младенческий период своего мышления, когда он еще не в состоянии отнестись критически к своему антропоморфизму, когда он не только наделяет внешний объект своими собственными субъективными качествами, но и верит, что эти качества действительно присущи объекту, он верит и в объективную целесообразность рассматриваемого движения. Не он вносит в природу свои цели, а они присущи самой природе; все, что в ней совершается, стремится к осуществлению известной задачи; все в ней целесообразно. Прогресс имеет твердый, несомненный, для всех очевидный критерий; в нем нет ничего субъективного, ничего произвольного. Но эта иллюзия недолговечна. С одной стороны, более близкое знакомство с процессами природы, с другой — многообразие целей, навязываемых природе, — целей, не только между собой не сходных, по часто даже совершенно противоположных, хотя каждая из них претендует быть ее единственной целью, заставляет человека усомниться в объективной истинности своего критерия. Изучение явлений внешнего мира и критический анализ законов своего собственного мышления убеждают его наконец, что движение и изменения, замечаемые в природе, не преследуют никакой определенной цели, что если бы даже такая цель и существовала, то он никогда не может ее сознать, и что, приписав им известную целесообразность, он только перенес на них некоторые свойства своей собственной организации. Когда естествознание и философская критика привели человека к такому убеждению, ему уже нельзя было оставаться при своем прежнем воззрении на прогресс в природе. Он понял, что, ставя критерием процессов природы воображаемые, субъективные цели, он разрушает, уничтожает понятие прогресса. Нужно было, следовательно, или совсем отказаться от приложения к явлениям природы этого понятия, или найти для него какой-нибудь объективный критерий. Если бы изменения в природе не представляли никакого однообразия в своем направлении или если бы они повторялись с ритмической правильностью, то человеческий ум, вероятно, без особых усилий избрал бы первое и мало-помалу отучился бы мыслить процесс природы как прогресс. Но характер изменений, замечаемых в природе (мы говорим тут, разумеется, преимущественно о природе органической), не таков: эти изменения не повторяются, и ближайшее изучение показывает, что они следуют одно за другим с известной правильностью и в известном направлении. Следовательно, один из элементов — объективных элементов — понятия прогресса здесь налицо. Но этого элемента, как выше было показано, уже достаточно для того, чтобы построить и само понятие. Движение, постоянно направляющееся по одному известному направлению, всегда мыслится человеком как движение прогрессивное. Но где же объективный критерий этого прогресса? Само направление движения. Направление отождествляется с целью. И в самом деле, разве движение, постоянно следующее по одному направлению, не имеет своей ближайшей целью сохранение этого направления? И эта цель не имеет ничего в себе субъективного, — она совершенно объективна, она присуща самому движению; человек не переносит ее на движение, он открывает ее в нем после долгого и тщательного изучения природы. Субъективный произвол личных воззрений тут не имеет никакого места. Скажут, быть может, что понятие цели предполагает сознательное стремление к достижению чего-либо, самоопределение воли и что потому отождествлять пассивное, бессознательное движение в природе с целью — это значит злоупотреблять словами. Нам кажется, что подобное возражение основано на недоразумении, на слишком узком и одностороннем понимании человеческого представления о цели. Конечно, свои цели человек всегда мыслит как цели сознательные, как такие, которые он сам себе ставит, и сознательно стремится к их осуществлению. Но когда он переносит это понятие на предмет и явление окружающего его мира, то оно должно быть освобождено от этих антропоморфических представлений. Правда, человеческому уму — особенно, если это ум недостаточно развитый, — довольно трудно отрешиться от этого антропоморфизма и удержать в представлении о цели только те понятия, которые могут быть применимы к предметам и явления мне…216 как предметы и явления сознательные, одаренные самоопределением воли. Но это затруднение ничуть не более того, которое испытывал человек, когда он подводил известные изменения в положении окружающих его предметов под категорию своего понятия о движении. В это понятие первобытный человек тоже всегда вносил представление осознательности и самоопределении, потому что свои движения он не иначе мог мыслить как движения срзнательные и самоопределяющиеся. Ближайшее знакомство с предметами внешнего мира заставило его, наконец, отрешиться от этого антропоморфизма и исключить из представления о движении внешних предметов понятие о сознательности и самоопределяемости. То же самое должно испытать и понятие о цели. В применении к явлениям природы оно не должно заключать в себе тех элементов, которые входят в него, когда оно прилагается к движениям существ, мыслимых человеком как существа сознательные. Пуля, вылетевшая из ружья и стремящаяся по направлению к мишени, имеет целью достигнуть этой мишени; человек, прицелившийся и спустивший курок, имеет целью пробить пулей эту мишень. Чем отличается цель пули от цели человека? Только тем, что стрелку кажется, будто свою цель он сам себе поставил и сознательно стремится к ее осуществлению, пуля же, по его мнению, Движется пассивно, безо всякого сознания, не подозревая даже, зачем и куда она движется. Но настолько ли существенно это различие, чтобы и то и другое движение (движение стреляющего человека и летящей пули) нельзя бы было с одинаковым правом назвать целесообразным? Очевидно, нет, потому что это различие существует только с точки зрения стреляющего человека; для постороннего же наблюдения и то и другое движение одинаково пассивны и машинообразны, одинаково подчинены известной, неизбежной необходимости, — только стреляющий человек мыслит эту необходимость как собственный произвол, пуля же никак ее не мыслит.