Русские идеалы, герои и типы (Шелгунов) — ДО

I.

Каждый народъ, въ каждый моментъ своей исторической жизни, выражаетъ свои господствующія стремленія въ извѣстныхъ идеалахъ и типахъ.

Пока общественныя отношенія народа несложны и жизнь его проста, народныя стремленія легко олицетворяются нѣкоторыми болѣе счастливо одаренными личностями. Но это бываетъ только въ первый періодъ исторической жизни народовъ, когда въ разгарѣ одна стихійная сила, когда страсть, порывъ, физическая сила составляютъ все, когда интеллектъ занимаетъ мѣсто второстепенное.

Съ развитіемъ гражданственности народныя стремленія усложняются, и концентрированіе ихъ въ одномъ лицѣ становится уже труднѣе. Ерусланъ Лазаревичъ, превосходно олицетворявшій русскія стремленія временъ удѣльнаго періода, былъ бы совершенно некстати въ обществѣ новѣйшихъ реалистовъ.

Поэтому, по мѣрѣ развитія народовъ изчезаетъ пора героевъ, является между людьми больше равенства и то, что прежде составляло достояніе только нѣкоторыхъ, распредѣляется равномѣрно между всѣми. Вмѣсто силы единоличной является сила коллективная.

Народное преданіе о нашемъ героическомъ періодѣ сохранило только память о «силушкѣ». "Не извадились мы, государь, дома сидѣть, говорить богатыри князю Владиміру, «извадились мы, государь, сами ѣздить по полю по чистому, побивать люди многіе».

Въ этомъ побиваньи многихъ людей заключается вся задача передового человѣка того времени, потому что всѣ вопросы порѣшаются физической силой и крѣпкимъ словомъ. Когда богатыри Владиміра пошло на Царьградъ, то одинъ изъ нихъ предложилъ такой вопросъ: «Кто у насъ, братцы, говорить гораздъ языкомъ татарскимъ?» Для незнакомой земли богатырямъ былъ нуженъ переводчикъ. И вотъ дворянинъ Залѣшенинъ отвѣчаетъ: «всѣхъ у насъ лучше говоритъ Алеша Поповичъ; каковъ онъ трезвъ, таковъ и пьянъ, и всѣхъ насъ лучше, бранится».

Владиміръ прослышавъ, что греческій царь посылаетъ на него изъ Царьграда сорокъ два богатыря, велитъ своимъ богатырямъ, «накрѣпко стоять, съ стольнаго града Кіева отъѣзду никакого не учинять». Но такое приказанье позорно для истиннаго богатыря, и вотъ выступаютъ семь богатырей — славный Илья Муромецъ, дворянинъ Залѣшенинъ, Алеша Поповичъ, Гланитъ, Оуханъ Домантьевичъ, дворянинъ Бѣлая Палица и Добрыня Никитичъ. Они бьютъ великому князю челомъ и просятъ отпустить ихъ «во поле чистое». Князь не отпускаетъ. «И въ тѣ поры русскіе богатыри закручинились, ударяли челомъ князю и прочь пошли». Но они пошли, чтобы надѣть себѣ доспѣхи крѣпкіе и сѣсть на своихъ добрыхъ коней. Богатыри рѣшили идти прямо на Царьградъ.

Дорогой встрѣчаются имъ двѣнадцать каликъ перехожихъ. Подъѣзжаетъ къ нимъ «младъ Алеша Поповичъ» и говоритъ имъ, чтобы они отдали свое платье калическое и взяли бы отъ богатырей ихъ платье скорлятное. «Ой ли младъ Алеша Поповичъ, не дадимъ тебѣ мы своего платья калическаго», отвѣчаютъ ему калики. Тогда подъѣзжаетъ къ нимъ Илья Муромецъ и повторяетъ требованіе Алеши Поповича. «Съ тобою говорить, Илья, нечего, и спору нѣтъ!» Сила взяла свое.

Богатыри перерядились въ каликъ, чтобы удобнѣе высмотрѣть, что имъ было нужно. Царь Константинъ, ничего не подозрѣвая, велѣлъ позвать мнимыхъ каликъ въ свои царскія палаты, чтобы вывѣдать у нихъ о кіевскихъ дѣлахъ. Но «младъ Алеша Поповичъ» чуть не испортилъ всего дѣла. Его богатырское сердце не стерпѣло, когда Идолище Жидовское, богатырь царя Константина, сказалъ, что онъ посадитъ Илью Муромца на ладонь, а другою раздавитъ, что русскіе богатыри ему не страшны, что греческіе богатыри привезутъ «великаго князя Владиміра кіевскаго съ княгинею его и съ его богатырями, а въ Кіевѣ учинятъ сѣчу великую». Возмутило юнаго Алешу Поповича это самохвальство и сказалъ онъ Идолищу: "какъ ты пріѣдешь къ Кіеву, такова тебѣ слова не говорите и не узнаешь отъ Кіева дороги, и не путемъ прочь поѣдешь и еще тебѣ живу не отъѣждевать прочь отъ Кіева"Идолище озлился. Къ счастію дворянинъ Залѣшанинъ удержалъ «млада Алешу Поповича». Онъ сказалъ ему потихоньку: «уйми свое сердце богатырское, потерпи малешенько», а царю Константину объяснили, что калика упился царскаго меду и потому говоритъ вздоръ.

Тотъ же Идолище, желая похвастать предъ кіевскими каликами, проситъ царя показать имъ лошадей греческихъ богатырей: «Идолища богатыря лошадь ведутъ двадцать человѣкъ на двухъ цѣнахъ золотыхъ; ведутъ же лошадь богатыря Тугарина Зыіевича десять человѣкъ». Но русскіе богатыри не такой народъ, чтобы ихъ могла озадачить такая мелочь. Напротивъ того, они пользуются благопріятнымъ случаемъ, чтобы завладѣть чужими конями, ибо своихъ они оставили за Смугрой-рѣкой. «Идутъ же калики отъ царя изъ палаты, изъ сѣней они лошадей смотрѣли, и говорятъ промежъ себя идучи: теперь и намъ, товарищи, пора пришла; готовьте вы свои булатныя палицы. И скоро кинулись калики, и отняли но добру коню; и полетѣли тутъ головы богатырскія и татарскія, и сѣли на добрые коня и поѣхали изъ града вонъ». Остался одинъ Алеша Поповичъ. А остался онъ какъ человѣкъ болѣе рѣчистый, болѣе способный для переговоровъ, чтобы объявить вызовъ греческимъ богатырямъ. Затѣмъ ударилъ челомъ царю и поѣхалъ прочь.

Скоро враги съѣхались «и ударились копьями вострыми концами, и пробили на себѣ всѣ доспѣхи крѣпкіе копьями вострыми и подприсадки поломались… и побили тутъ всѣхъ богатырей сорокъ человѣкъ, а двухъ человѣкъ живьемъ взяли: Идола Скоронита и Тугарина Зміевича». «Мы отдадимъ тебѣ твоего богатыря Идола Скоропита», сказали царю Константину русскіе богатыри, «а съ собой емлемъ въ Кіевъ градъ ко князю Владиміру на показъ Тугарина Зміевича богатыря удалаго». Какъ объяснили русскіе богатыри царицѣ Еленѣ, имъ нуженъ Тугаринъ Зміевичъ «потому что намъ государю великому князю Владиміру ударить челомъ мечѣмъ». Князь Владиміръ отдарилъ своихъ богатырей за ихъ службу вѣрную, а обратившись къ Тугарину Зміевичу, спросилъ его: «Что у васъ вѣсти въ Царьградѣ?» И сговоритъ Тугаринъ Зміевичъ таково слово: «Что ты меня, государь, о вѣстяхъ спрашиваешь? Всѣ вѣсти у тебя, государь; нѣтъ, государь, тебя грознѣе во всѣхъ царствахъ, а богатырей нѣтъ твоихъ удалѣе во всѣхъ земляхъ». Этого только и было нужно кіевскимъ богатырямъ. Тугарина Зміевича проводили съ честію «до Царьграда, до рубежа», а богатыри князя Владиміра «стали славно жить въ градѣ Кіевѣ и ихъ храбрости слава не минуется».

Народная память не сохранила сказанія болѣе поэтичнаго о русской удали. Что за добродушные люди всѣ эти Алеши Поповичи и Ильи Муромцы! Не сидится имъ дома, скучно имъ безъ дѣла, и вотъ отправляются они за тысячи верстъ, просто для того, чтобы про нихъ сказали, что нѣтъ богатырей ихъ удалѣе. Безъ всякой особенной нужды они принимаются размахивать своими булатными палицами, и головы богатырскія и татарскія летятъ точно это не человѣческія головы, а какія нибудь маковыя головки. Явившись къ греческому царю съ непремѣннымъ намѣреніемъ переколотить всѣхъ его богатырей, они поручаютъ Алешѣ Поповичу объявить царю, что хотятъ перевѣдаться съ его богатырями, и тотъ передавъ вызовъ, бьетъ царю челомъ съ такимъ видомъ, какъ будто передалъ ему приглашеніе на свадебный пиръ. Побивъ всѣхъ греческихъ богатырей, они опять ѣдутъ къ Константину, и Илья Муромецъ говоритъ ему съ полнѣйшимъ добродушіемъ и съ голубиной невинностію: «вѣдомо ли тебѣ, царю, мы твоихъ богатырей побили, а двухъ живыхъ взяли». И во всемъ этомъ яи малѣйшей злобы, все дѣлается съ самымъ искреннимъ дѣтскимъ простодушіемъ и съ такой задушевностію и сердечностію, точно то не богатыри, замышляющіе перерѣзать другъ другу горло, а кисейныя барышня, собирающіяся побѣгать по шелковой муравѣ и поиграть въ воланъ.

Такимъ образомъ, поэтичность сказанія о богатырской удали заключается въ томъ, что порывы разрушительной, сырой силы сведены къ самой добродуншой дѣтской незлобивости. Удалые молодцы не извадились дома сидѣть, они извадилисъ, уѣздить по полю по чистому. Правда, въ чистомъ полѣ они не даютъ никому спуску и сѣютъ повсюду смерть и разрушеніе; но сердиться на нихъ за это стыдно, ибо они и сами не знаютъ, что дѣлаютъ. Конечно, гдѣ смерть, тамъ несчастіе и страданіе; но вамъ этого страданія не показываютъ; у васъ передъ глазами одна удаль тѣшащихся молодцовъ, я изъ-за нея вы не замѣчаете остального. Но съ другой стороны вамъ и возмущаться нѣтъ никакого основанія, потому что тѣ, кого бьютъ, кому рубятъ головы отличаются совершенно тѣмъ же добродушіемъ и тою же незлобивостію. Ужь кажется царю Константину было чѣмъ огорчиться, когда побили всѣхъ его богатырей; а онъ и усомъ не повелъ, точно это не его дѣло. Или, когда Ерусланъ Лазаревичъ ѣхалъ въ Подонскую орду, то нашелъ на дорогѣ сильно побитую рать, «а въ той рати лежитъ человѣкъ-богатырь; а тѣло его, что сильная гора, а глаза его, что сильная бугра». Богатырская голова разсказала про себя Еруслану Лазаревичу слѣдующее: «былъ я богатырь Задонскія орды, сынъ Прохора-царя, и та рать, что со мною лежитъ — вольнаго царя, Огненнаго іДита, пламеннаго копья, а побивалъ ее я.... А ты Еру е ладъ Лазаревичъ, далече ли ты ѣдешь?» — Я ѣду, отвѣчалъ Ерусланъ, въ тоже царство, къ тому же царю, и хощу его предъ собою мертва видѣти. — И говоритъ ему на это голова: не видѣть его предъ собою мертва, хощешь отъ него самъ умрети… онъ царь силенъ вельми: и войска у него много, и мечь его не сѣчетъ, и сабля его неиметъ, на водѣ онъ не тонетъ, на огнѣ не горитъ". И больше ничего. А между тѣмъ подъ этой самой головой и лежалъ тотъ мечъ, которымъ лишь и можно было убить Огненнаго щита. За этимъ мечемъ ѣздилъ потомъ Ерусланъ Лазаревичъ нарочно получать его отъ богатырской головы и разсѣкъ имъ пополамъ вольнаго царя, Огненнаго щита, кажется, какъ бы исполинской головѣ не вспомнить этого раньше, да не попросить Еруслана Лазаревича отомстить за себя! Но ужь таковы всѣ богатыри. Они олицетвореніе добросердечія и дѣтской наивности. Если отъ ихъ могучихъ размаховъ ложатся цѣлыя непріятельскія рати въ нѣсколько десятковъ тысячъ человѣкъ, то, въ этомъ они невиноваты нисколько, они, можетъ быть, этого даже и не хотятъ, но ужь уродили ихъ съ такой силой, что иначе никакъ не выходитъ Когда Еруслану Лазаревичу было всего четыре года и онъ повадился ходить на царевъ дворъ, то немедленно оказалось, что его «шутки не гораздо добры: кого хватитъ за руку — у того рука прочь, кого хватитъ за голову — у того голова прочь, кого хватитъ за ногу — у того нога прочь». Чѣмъ вы обуздаете такую силу? Дома и оставлять нельзя, въ семьѣ ей мѣста нѣтъ: «ты мнѣ, дитятко, смолода не на потѣху, а подъ старость не перемѣна, а но смерти не поминокъ, говорить Ерусланушкѣ его отецъ; царь тебя изъ царства велѣлъ вонъ выслати». Понятно, почему богатырямъ оставалось только ѣздить но нолю но чистому, да и то не въ своей родной землѣ, а во всякихъ другихъ царствахъ и побивать рати татарскія и разныхъ другихъ некрещеныхъ людей. Дай они своей силушкѣ просторъ дома, они превратились бы немедленно изъ богатырей въ простыхъ разбойниковъ, и поэтическій элементъ изъ сказаній народныхъ улетѣлъ бы. Добрынл Никитичъ — богатырь, пока онъ расправляется въ чистомъ полѣ съ какимъ нибудь Идолищемъ Жидовскимъ; но тотъ же Добрыня, крестящій огнемъ и мечемъ новгородцевъ, богатыремъ перестаетъ быть. Назовите его, какъ хотите.

II.

Добрыня Никитичъ, побивающій новгородцевъ, переноситъ насъ изъ міра фантазіи на реальную почву дѣйствительной жизни.

Пока богатыри побиваютъ другъ друга съ добродушіемъ ничего несмыслящихъ младенцевъ и истребляютъ рати поганыхъ татаръ, египетскаго царя Фараона или алевитскаго и анизорскаго, мы умиляемся сказаніемъ и поэтичностію вымысла, потому что сами благополучны и здоровы; но когда богатырскій мечъ принимается прогуливаться но нашимъ собственнымъ головамъ, восхищеніе подобнымъ вымысломъ и такою удалью становится для насъ невозможнымъ.

Понятно, почему народный вымыселъ переносилъ подвиги удалыхъ богатырей на чужую землю. Еще бы новгородцы приходили въ восторгъ, когда трупами ихъ запружали Волховъ, когда народъ въ остальныхъ мѣстахъ Руси истребляли огнемъ и мечемъ, загоняли въ лѣса и болота. Татарское нашествіе оставило въ памяти народа только страхъ и ужасъ, и тотъ же страхъ и ужасъ поселяла русская удаль, когда она избирала полемъ своего дѣйствія родную страну и превращалась такимъ образомъ въ простое и вовсе не поэтичное насиліе.

А между тѣмъ народной фантазіи и обратиться было больше некуда, жизнь не давала ей матеріаловъ для идеаловъ иного рода. Нашествіе варяговъ, постоянныя усобицы князей, стремленіе московскихъ князей къ единовластію, нашествіе татаръ, битвы на сѣверѣ, битвы на югѣ, битвы на востокѣ, битвы на западѣ, битвы, битвы и битвы; — такой ли это матеріалъ, чтобы изъ него возможно было формировать какіе либо иные идеалы и типы, кромѣ богатырства, безграничной, незнающей удержу удали, порыва и страсти, дѣйствующихъ съ всесокрушимостію стихійной силы? И нужно отдать честь нашей народной фантазіи: она превосходно воспользовалась этимъ матеріаломъ и создала точно героевъ, предъ силой которыхъ слоны являются ничтожествомъ, возбуждающимъ жалость своей комариной силой.

Но съ другой стороны, таже дѣйствительная жизнь создавала не менѣе удивительныхъ живыхъ людей. Противъ сильныхъ внѣшнихъ вліяній требовалась огромная сила противодѣйствія; а иначе борьба за существованіе оказывалась бы невозможной и человѣкъ раздавилъ бы человѣка.

Въ тогдашней Руси двѣ силы, выражавшія два противуположныхъ стремленія, боролись постоянно одна съ другою. Эти двѣ силы творили всю исторію. Одна, нейтрализаціонная, привела къ московскому единовластію; другая — создала козачество. Сила козачества, его расплывающаяся ширь, выразилась вполнѣ въ его героѣ, Стенькѣ Разинѣ.

Стенька до сихъ поръ не потерялъ своего обаянія въ народѣ. « -Стенька это мука мірская! это кара Божія!» говоритъ народъ. И дѣйствительно въ Стенькѣ накипѣла вся предъндущая историческая борьба, всѣ муки всѣхъ страдавшихъ, всѣхъ побитыхъ, всѣхъ загнанныхъ въ лѣса и болота. Стенька дѣйствуетъ на воображеніе народа съ тѣмъ большей подавляющей силой, что онъ лицо дѣйствительное, живая титаническая сила, предъ которой блекнутъ всякіе Ерусланы Лазаревичи и Алеши Поновичи. Въ народной пѣсни: «Ужъ какъ по морю, по морю синему»., поется, что на Соколъ-кораблѣ, который тридцать лѣтъ на якорѣ не стаивалъ, къ крутому бережку не причаливалъ

«Атаманомъ былъ на немъ Стенька Разинъ, самъ Есауломъ былъ Илья Муромецъ».

Сказочный герой долженъ уступить герою дѣйствительному.

Въ походѣ 1665 года, противъ поляковъ, въ войскѣ князя Юрія Долгорукаго находились донскіе козаки. Осенью атаманъ одного изъ козачьихъ отрядовъ, Разинъ, просилъ князя отпустить донцовъ домой. Князь велѣлъ козакамъ оставаться, но Разинъ вепослушался и ушелъ съ свою станицей. Его догнали, воротили, и Долгорукій казнилъ Разина. У казненнаго было два младшихъ брата, находившіеся въ его отрядѣ — Степанъ и Фролъ. Этотъ-то Степанъ или уменьшительно Стенька задумалъ отомстить за брата и задать страху боярамъ московскаго государства. Г. Костомаровъ характеризуетъ Стеньку Разина слѣдующимъ образомъ: «это былъ человѣкъ чрезвычайно крѣпкаго сложенія, предпріимчивой натуры, Гигантской воли, порывчатой дѣятельности, своенравный, столь же непостоянный въ своихъ движеніяхъ, сколько упорный въ предпринятомъ разъ намѣреніи, то мрачный и суровый, то разгульный до бѣшенства, то преданный пьянству и кутежу, то готовый съ нечеловѣческимъ терпѣніемъ переносить всякія лишенія. Въ его рѣчахъ было что-то обаятельное; дикое мужество отражалось въ грубыхъ чертахъ лица его, правильнаго и слегка рябоватаго; въ его взглядѣ было что-то повелительное; толпа чувствовала въ немъ присутствіе какой-то сверхъестественной силы, противъ которой невозможно было устоять, и называла его колдуномъ. Въ его душѣ дѣйствительно была какая-то страшная мистическая тьма. Жестокій и кровожадный, онъ, казалось, не имѣлъ сердца ни для другихъ, ни даже для самого себя; чужія страданія забавляли его, свои собственныя онъ презиралъ. Онъ былъ ненавистникъ всего, что стояло выше его. Законъ, общество, церковь — все что связываетъ личныя побужденія человѣка, все попирала его неустрашимая воля. Для него не существовало состраданія. Честь и великодушіе были ему незнакомы. Таковъ былъ этотъ борецъ вольницы, въ полной мѣрѣ извергъ рода человѣческаго, вызывающаго подобныя личности неудачнымъ складомъ всего общества». Въ нѣкоторыхъ чертяхъ этой характеристики недостаетъ спокойной исторической объективности; другія нарисованы болѣе темной краской, чѣмъ бы слѣдовало.

Разинъ былъ жестокъ; онъ былъ превосходнымъ олицетвореніемъ сырой силы того времени; но онъ былъ фанатикъ и, какъ всѣ фанатики, былъ весь поглощаемъ слѣпою страстію; онъ видѣлъ въ себѣ спасителя и освободителя народа. Отъ этого, за исключеніемъ немногихъ случаевъ, когда, по его мнѣнію, требовалось дать народу острастку, онъ былъ съ простонародьемъ кротокъ, добръ и щедръ. Провозглашая принципъ равенства, Разинъ хотѣлъ быть только первымъ между равными. Штраусъ разсказываетъ, что послѣ персидскаго погрома казаки Разина щеголяли въ шелку, бархатѣ и украшали свои шапки жемчугомъ и драгоцѣнными камнями. Атаманъ не отличался отъ нихъ ничѣмъ, кромѣ своего могучаго вида и уваженія, которое ему всѣ оказывали. -Передъ нимъ не только снимали шапки, но становились на колѣни и кланялись до земли. Его величали батюшкой. Съ народомъ онъ былъ ласковъ и привѣтливъ, не отказывалъ нуждающимся и сыпалъ щедро серебромъ и золотомъ Бѣдные и голодные, незнавшіе куда дѣться, встрѣчали у него всегда ласковый пріемъ и дѣйствительную помощь. По этому народъ тяготѣлъ къ нему и видѣлъ въ немъ родного человѣка. Отправившись послѣ персидскаго похода на Донъ, Стенька Разинъ устроилъ городокъ Кагальнивъ и здѣсь не смотря на свою знаменитость и славу, какою пользовался между казацкой голытьбою, Разинъ остался тѣмъ же простымъ человѣкомъ, какимъ былъ въ пору неизвѣстности. Онъ не отличался отъ другихъ казаковъ ни пышностію, ни роскошью; жилъ, какъ и всѣ, въ земляной избѣ, одѣвался, какъ и другіе, и все, что набралъ въ Персіи и на Волгѣ, онъ раздавалъ всякимъ бѣднякамъ.

Но инымъ человѣкомъ являлся Разинъ, когда отдавался своей исторической дѣятельности. И въ своихъ воззваніяхъ, которыя онъ разсылалъ къ народу, и въ своихъ рѣчахъ онъ говорилъ постоянно, что идетъ истреблять бояръ, дворянъ, приказныхъ; что онъ уничтожатъ власть и чинопочитаніе, установитъ во всей Россіи козачество, чтобы всякій былъ ровенъ всякому. "Я не хочу быть царемъ, говорилъ Стенька, хочу жить съ вами, какъ братъ il. И жестокъ же являлся Разинъ съ своими врагами. Напримѣръ, по занятіи Астрахани Стенька взялъ подъ руку раненаго воеводу князя Прозоровскаго и повелъ его самъ на раскатъ (колокольня). Тамъ стали они рядомъ и атаманъ сказалъ что-то на ухо князю, но тотъ покачалъ отрицательно головою. Какой былъ у нихъ разговоръ неизвѣстно; но за отрицательнымъ качаньемъ головы послѣдовалъ толчекъ: Стенька столкнулъ князя съ колокольни. Затѣмъ послѣдовалъ рудъ надъ остальными взятыми въ бою. Судъ билъ коротокъ: Разинъ велѣлъ ихъ рубить и похоронить всѣ трупы въ одной общей могилѣ. Лѣтописецъ говоритъ, что мимо церкви до приказной избы, кровь человѣческая текла, какъ рѣка. Послѣ этого Разинъ велѣлъ вытащить изъ приказной палаты всѣ дѣла и сжечь ихъ публично на площади. «Вотъ такъ я сожгу всѣ дѣлѣ на верху у государя!» сказалъ онъ при этомъ. Не пощадилъ Разинъ и дѣтей Прозоровскаго Старшему сыну было шестнадцать лѣтъ, младшему восемь. Обоихъ ихъ онъ велѣлъ повѣсить на городской стѣнѣ вверхъ ногами. Всю ночь провисѣли они. Разинъ пріѣхалъ утромъ и старшаго сына велѣлъ сбросить со стѣны, а младшаго, истекшаго кровью, чуть живаго, сѣчь розгами и отдать матери. Во все первое побѣдоносное пребываніе свое въ Астрахани Разинъ съ особенной предупредительностію исполнялъ кровожадное желаніе озлобившагося народа. Онъ обрекалъ на смерть и на мученіе всякаго, кто почему либо навлекъ на себя неудовольствіе народа. И подобная расправа была повсюду. Преимущественно не было пощады воеводамъ; ни одинъ изъ нихъ, попавши въ руки Разина, не избѣгъ смерти. Таже участь постигала подъячихъ, дворянъ и дѣтей боярскихъ. Всѣ люди противнаго лагеря заранѣе обрекались на смерть.

Г. Костомаровъ называетъ Разина извергомъ рода человѣческаго. Это выраженіе слишкомъ крѣпко. Разинъ принадлежалъ къ той же породѣ людей, какъ Аттила; но дѣйствовалъ при иныхъ обстоятельствахъ и съ большимъ сознаніемъ. Разинъ зналъ положительно, чего ему нужно и во имя какого начала онъ дѣйствуетъ. Но не вина Разина, если результатъ не соотвѣтствовалъ его стремленіямъ. Та свобода; во имя которой онъ дѣйствовалъ, не выработала еще готовой гражданской формулы, и въ этомъ причина, что въ борьбѣ съ московскимъ единодержаніемъ козачество должно было уступить. Козачество было сильно своею страстной стороной и слабо интеллектуальной. Оно шло слишкомъ въ ширь, слишкомъ расплывалось и, конечно, не могло устоять противъ московской сосредоточенности. Будь это иначе, Разинъ не пріобрѣлъ бы никогда той популярности, какою онъ пользовался, и народъ не прозвалъ бы его батюшкой. Чтобы во всѣхъ концахъ Россіи, даже въ соловецкомъ монастырѣ, найти себѣ откликъ, нужно было имѣть много общаго съ народомъ, нужно было умѣть отгадать, что шевелилось въ глубинѣ народа. Пусть эти стремленія ошибочны, глупы, все что хотите, но ими жили милліоны, и потому едва ли правильно назвать извергомъ того, кто находилъ себѣ такое сочувствіе. «Воры и мятежники, говоритъ современникъ, возмутили людей боярскихъ и прельстили ихъ сатанинскою прелестью ненависти къ боярамъ; отецъ на сына, сынъ на отца, братъ на брата, другъ на друга выходили съ оружіемъ и бились до смерти;4 единоплеменники угождали ворамъ и были рады, когда слышали ложь, которую тѣ распускали». Это свидѣтельство даетъ широкое общественное значеніе мятежу. Должно быть общественный вопросъ сталъ круто и широко, когда порвались даже кровныя связи, которыми русскій человѣкъ всегда дорожилъ. Не пойдетъ же изъ-за пустяка отецъ на сына и сынъ на отца. Слѣдовательно, видѣть въ Разинѣ изверга рода человѣческаго нельзя. Это не былъ Ганъ Исландецъ, не былъ разбойникъ, онъ былъ но мѣткому выраженію народа мука мірская, выраженіе народнаго протеста противъ существовавшихъ въ то время общественныхъ отношеній. Если читатель припомнитъ все то бѣдствіе, которому подвергался народъ отъ прикрѣпленія его къ землѣ, всѣ злоупотребленія какія дозволяли себѣ съ крестьянами и холопами помѣщики и аласти, то ему сдѣлается ясна роль Разина. Когда подъ Чернымъ Яромъ съ Стенькой Разинымъ сошлось царское войско, то вмѣсто того, чтобы драться съ предводителемъ Козаковъ, оно крякнуло ему: «Здравствуй, нашъ батюшка, смиритель всѣхъ нашихъ лиходѣевъ». Послѣ этого стрѣльцы бросились на своихъ начальниковъ, стали ихъ вязать и отдавать Козакамъ. «Здравствуйте братья! отвѣтилъ Разинъ, мститесь теперь надъ вашими мучителями, что хуже турокъ и татаръ держали васъ въ неволѣ; я пришелъ даровать вамъ льготы и свободу.» Вотъ идея, во имя которой Разинъ дѣйствовалъ и вотъ въ чемъ секретъ всей его силы,

Разинъ былъ отрицаніе существовавшаго порядка, выразившееся въ мятежной, революціонной формѣ. Какъ всѣ люди его закала и силы, онъ былъ фанатикъ и не умѣлъ останавливаться на полпути. Поэтому его отрицаніе шло иногда такъ далеко, что могло бы привести въ недоумѣніе даже французовъ XVIII вѣка. Онъ какъ будто вызывалъ на бой и небо, и землю. Даже для одной мысли о подобной борьбѣ нужна большая сила; а чтобы выступить борцомъ дѣйствительнымъ, нужно быть человѣкомъ очень исключительной натуры. Но ни въ чемъ не видна такъ сила Разина, какъ въ пыткахъ, которыя онъ вынесъ, и въ спокойствіи съ какимъ онъ встрѣтилъ смерть.

Разина взяли обманомъ; вмѣстѣ съ нимъ взяли и его брата Фрола. Скованныхъ ихъ ввезли, съ, особенной торжественностію, въ Москву. Степана Разина поставили на телѣгу, привязали цѣпью за шею къ перекладинѣ висѣлицы, а руки и ноги приковали цѣпями къ телѣгѣ. Фролъ былъ привязанъ за шею къ телѣгѣ и долженъ былъ бѣжать за ней, какъ собака. Степанъ былъ совершенно спокоенъ, по крайней мѣрѣ наружно, и стоялъ опустивъ глаза. Душевное состояніе человѣка, игравшаго такую роль, и ввозимаго теперь съ позоромъ, конечно не соотвѣтствовало его кажущемуся спокойствію. Начался допросъ — Разинъ молчалъ. Его подвергли пыткѣ. Поднявъ Разина на дыбы, ему дали сто ударовъ кнутомъ. Разинъ не издалъ ни одного звука. Тогда ему связали руки и ноги, продѣли сквозь нихъ бревно и положили на горящіе уголья. Разинъ молчалъ. Его сняли съ угольевъ, и но избитому, обгорѣлому тѣлу стали водить каленымъ желѣзомъ. Разинъ молчалъ. Продолжать нитку было уже невозможно, мученику дали роздыхъ и принялись за его брата. Фролъ былъ слабѣе и сталъ кричать отъ боли.

Послѣ роздыха Степана Разина подвергли еще одной пыткѣ, которой не выносилъ ни одинъ человѣкъ. Ему обрили голову и начали лить на макушку холодную воду по каплѣ. Разинъ молчалъ. Мучители озлились, что онъ надсмѣхается такъ надъ ихъ изобрѣтательностію и велѣли бить его со всего размаху по ногамъ. Разинъ молчалъ. Все тѣло измученнаго представляло безобразную, кровяную массу. Можно бы кажется покончить съ человѣкомъ разомъ. Но нѣтъ: его отправили въ тюрьму и затѣмъ съ новой торжественностію вывели на лобное мѣсто. Разинъ спокойно, съ гордымъ видомъ выслушалъ приговоръ, перекрестился, обратившись къ Василію Блаженному, поклонился на всѣ четыре стороны, сказалъ «простите» и затѣмъ отдался въ руки палача. Разина четвертовали. И здѣсь, какъ на пыткѣ, онъ не издалъ ни одного стона. Только когда Фролъ, испугавшись казни, крикнулъ «слово и дѣло», Степанъ сказалъ ему — «молчи, собака!» это было его послѣднее слово: палачъ отрубилъ ему голову.

Разинъ былъ человѣкъ не напускного либерализма, а органическій продуктъ страны, въ этомъ и секретъ его изумительной нравственной силы. Не о томъ рѣчь, какого качества были его убѣжденія, ошибался онъ, или нѣтъ; вопросъ въ томъ, что его убѣжденія были созданы всего болѣе жизнію и не могъ онъ говорить того, чего говорить былъ не въ состояніи. Люди этого сорта называются цѣльными натурами и являются но преимуществу изъ народа. Въ этомъ причина, что въ эпохи, подобныя эпохѣ Стеньки Разина, выдается такъ много сильныхъ людей. Въ Темниковѣ возмущали народъ, во имя свободы, проповѣдованной Разинымъ, два попа и старица Алена. Долгорукій, взявъ Темниковъ, приказалъ поповъ повѣситъ, а Алену сжечь въ струбѣ. Эта Алена ходила въ мужскомъ платьи и вообще на бабу не была похожа. Она совершенно спокойно выслушала свой приговоръ, а когда ее жгли, то сказала: «если бы всѣ такъ воевали, какъ я, князь Юрій навострилъ бы отъ насъ лыжи». Или: Разинъ, подступивъ первый разъ къ Астрахани, послалъ въ городъ, для переговоровъ о сдачѣ, попа и боярскаго человѣка князя Семена Львова, бѣжавшаго отъ своего господина. Воевода приказалъ ихъ пытать и вывѣдывать. Попъ сказалъ только, что у Разина войска восемь тысячъ, — а боярскій человѣкъ молчалъ, какъ рыба; отъ него не узнали даже, какъ его зовутъ. А пытали его крѣпко. Воевода приказалъ его казнить.

XVII вѣкъ былъ въ Россіи вѣкомъ общественнаго перелома; вѣкомъ окончательной борьбы стараго строя, породившаго козачество, съ новымъ строемъ, побѣдившимъ его, Разинъ, стрѣлецкій бунтъ, раскольничество были послѣднимъ словомъ, послѣднимъ періодомъ этой борьбы. Сильное напряженіе и должно было создать сильныхъ борцовъ. Боролись два крайнихъ начала, борьба шла на жизнь и смерть, а жизнь легко не отдается. О силѣ людей, дѣйствовавшихъ въ стрѣлецкомъ бунтѣ, читатель знаетъ изъ статьи въ мартовской книжкѣ «Дѣло» — Россія въ 1698 и 1699 годахъ. Чтобы навести читателя на мысли, изложенныя въ той статьѣ, я напомню ему признаніе одного стрѣльца, котораго Петръ I пыталъ въ застѣнкѣ четыре раза, самымъ мучительнымъ образомъ и все-таки ничего отъ него не добился. «А мои соучастники, разсказывалъ онъ, учредили товарищество; никто не могъ быть принятъ въ него прежде, чѣмъ не перенесетъ пытку, и тому, кто являлъ болѣе силы при перенесеніи истязаній, оказываемы были и большія предъ прочими почести. Кто только разъ былъ подвергнутъ пыткѣ, тотъ становился только членомъ общества и участникомъ въ имуществѣ своихъ сотоварищей, такъ какъ оно у всѣхъ насъ было общее; кто же хотѣлъ получитъ различныя, бывшія у насъ степени почестей, тотъ не прежде ихъ удостоивался, пока не выносилъ новыхъ мукъ, соразмѣрныхъ съ степенями почестей, ставшихъ предметомъ его честолюбія, и такимъ образомъ доказывалъ свое умѣнье терпѣть. Я былъ шесть разъ мучимъ сбоями товарищами, почему и былъ наконецъ избранъ ихъ начальникомъ. Битье кнутомъ дѣло пустое; пустяки также для меня и обжиганье огнемъ послѣ кнутовъ; мнѣ приходилось переносить у моихъ товарищей несравненно жесточайшую боль. Такъ, напримѣръ, самая чувствительная боль, когда горящій уголь вкладываютъ въ уши; неменьшая мука, когда на выбритую голову, съ мѣста, на два локтя надъ нею возвышеннаго, опускается тихо, каплями, весьма холодная вода. При всемъ томъ я оказался превыше всѣхъ означенныхъ истязаній и явилъ силы, превосходныя противу силъ моихъ товарищей. Что касается до тѣхъ, которые, но заявленіи желанія присоединиться къ нашему обществу, оказывались несостоятельными въ перенесеніи первоначальныхъ истязаній, то мы ихъ изводили ядомъ или какимъ либо другимъ способомъ, изъ опасенія, чтобы они не сдѣлали на насъ доноса. Сколько могу припомнить, я съ товарищами извели такимъ образомъ, по крайней мѣрѣ, четыреста подобныхъ неспособныхъ искателей нашего общества».

Но самую большую массу сильныхъ людей выставилъ расколъ, открывшій у насъ самое широкое поприще для проявленія энергіи. Расколъ, можно сказать, поглотилъ въ себѣ всѣ виды народнаго недовольства и протеста; онъ сосредоточилъ въ себѣ всѣ порывы и стремленія къ самостоятельному, независимому, органическому развитію народной жизни. Смотрѣть на расколъ, какъ на исключительно политическое движеніе простонароднаго характера, будетъ односторонне, хотя несомнѣнно, что демократическій элементъ въ немъ преобладалъ. Къ расколу принадлежала вся старая Русь, все то, что не хотѣло терпѣть внѣшняго посторонняго вмѣшательства въ самостоятельность русскаго развитія собственными силами. И вотъ почему наибольшую энергію и наибольшее число мучениковъ выставилъ расколъ при Петрѣ I, когда рѣзче, чѣмъ когда либо, проявилось внѣшнее вліяніе посторонняго, иноземнаго начала и чуждое внѣдреніе въ русскую самостоятельность.

Людей раскола не могли пугать ни преслѣдованія, ни лытки, ни казни. Съ стрѣльцами покончить было нетрудно. Однихъ казнили, другихъ сослали. Но уничтоженіе стрѣльцовъ, какъ войска, не уничтожало еще принципа, во имя котораго они дѣйствовали. Старой Гуси не хотѣлось сойти съ своей дороги, которою она шла много вѣковъ; она упиралась и пятилась назадъ, когда ее хотѣли тащить силой. И вотъ все то, что болѣе или менѣе мыслило и было въ состояніи понимать, такъ или иначе, совершающіяся явленія, составило твердую опозицію, опозицію неуловимую, трудно поддававшуюся преслѣдованію, ибо приходилось сражаться съ идеей, съ народнымъ міровоззрѣніемъ. Если среди этой народной интеллигенціи выдавались, въ извѣстные моменты, вожаки или предводители партіи. то, конечно, то могли быть только люди исключительной силы. Ну, а такихъ людей едва ли пугала смерть, какъ бы ни была она ужасна. Ученіе о самоубійствѣ, созданное расколомъ, показываетъ достаточно ясно, съ какими людьми приходилось имѣть дѣло. Фанатики собирались цѣлыми толпами въ избы, обкладывали ихъ легко воспламеняющимися предметами и сжигали себя съ женами и дѣтьми.

Чтобы показать читателю нагляднѣе, какого рода характеры выступали на этомъ поприщѣ, я познакомлю его съ личностію Аввакума, оставившаго свою автобіографію. Это одинъ изъ тѣхъ героевъ-богатырей, въ лицѣ которыхъ, какъ въ Стенькѣ Разинѣ, выражается полнѣе всего эпоха и ея дѣятели.

«Рожденіе мое, говоритъ Аввакумъ въ своемъ житіи, въ Нижегородскихъ предѣлахъ, — въ селѣ Григоровѣ. Отецъ мой (священникъ) прилежаніе питія хмѣльнаго, мати же моя постница и молитвенница бысть, всегда учати мя страху Божію». Съ ранней молодости Аввакуму пришлось закаливаться въ терпѣніи. Но смерти отца, родственники его изгнали Аввакума изъ дому. Онъ пошелъ въ духовные, 21 года былъ поставленъ въ діаконы, а чрезъ два года въ священники. Здѣсь онъ очень скоро показалъ, какая таится въ немъ сила. Отличаясь замѣчательной дѣятельностію и чистотою жизни, онъ вооружился немедленно противъ всякой лжи, неправды и безнравственности, откуда бы они ни шли. Понятно, что столкновеніе съ властями оказалось неизбѣжнымъ. Одинъ изъ воеводъ, разсердившись на Аввакума, пришелъ въ церковь съ толпою народа и задавилъ его до полусмерти. Въ другой разъ, тотъ же начальникъ пришелъ въ домъ Аввакума, билъ его, и зубами отгрызъ пальцы у руки; потомъ, когда Аввакумъ побѣжалъ въ церковь, онъ настигъ его на дорогѣ, стрѣлялъ въ него изъ двухъ пищалей, но къ счастію обѣ осѣклись. Вражда съ воеводой кончилась тѣмъ, что онъ отнялъ у Аввакума домъ, взялъ все его имущество и выгналъ его вонъ. Какъ разъ въ это время родился у Аввакума ребенокъ. Онъ взялъ клюку, мать, некрещенаго младенца, — и побрели въ Москву. Здѣсь Аввакумъ обратилъ на себя вниманіе самыхъ вліятельныхъ лицъ изъ бѣлаго духовенства, и его отправили на старое мѣсто. Придя, домой, онъ не нашелъ даже и стѣнъ своего двора; все было раззорено. Аввакумъ обзавелся снова. "Но разъ пришли въ село плясовые медвѣди съ бубнами и домрами, «и я грѣшникъ, говоритъ Аввакумъ, но Христѣ ревнуя, изгналъ ихъ, хари и бубны изломалъ на нолѣ единъ у многихъ и медвѣдей двухъ великихъ отнялъ, — одного ушибъ и паки ожилъ, а другого отпустилъ въ полѣ». Эта штука Аввакуму даромъ не прошла. Въ то время плылъ въ Казань на воеводство Василій Петровичъ Шереметевъ; ему пожаловались на Аввакума, и Шереметевъ потребовалъ его въ себѣ на судно «и браня много, онъ велѣлъ благословить сына своего Матвѣя, брадобрица. Азъ же не благословилъ, а отъ писанія его порицалъ, видя блудностный образъ. Боляринъ же, гораздо осердясь, велѣлъ меня бросить въ Волгу; но однако не бросилъ, а много томя протолкали».

Ревнуя о правдѣ и нравственности, Аввакумъ въ своемъ селѣ ужиться не могъ, его выгнали опять, и онъ снова отправился въ Москву. Алексѣй Михайловичъ велѣлъ назначить его протопопомъ въ Юрьевецъ Поволжскій. Но недолго усидѣлъ здѣсь ревнитель благочестія: онъ вооружилъ противъ себя весь міръ. Черезъ восемь недѣль, разсказываетъ Аввакумъ, «дьяволъ научилъ поповъ и, мужиковъ и бабъ: пришли къ натріархову приказу, гдѣ я дѣла духовныя дѣлалъ и вытаща меня изъ приказа (собраніемъ человѣкъ съ тысячу и полторы ихъ было), среди улицы били батожьемъ и топтали и бабы били съ рычагами; грѣхъ ради моихъ замертво убили и бросили подъ избной уголъ. Воевода съ пушкарями прибѣжали и ухвати меня, на лошади умчали въ мой дворишко; а пушкарей воевода около двора вставилъ. Люди же но двору приступаютъ и по городу молва велика, наипаче же попы и бабы вопятъ: убить вора, да и тѣло собакамъ въ ровъ кинемъ.» Аввакумъ убѣжалъ опять въ Москву.