Предисловие и примечания к книге Бехера "Рабочий вопрос"

ПРЕДИСЛОВИЕ И ПРИМЕЧАНИЯ К КНИГЕ БЕХЕРА120 «РАБОЧИЙ ВОПРОС» ПРЕДИСЛОВИЕ

Социальная наука, понимаемая в обширном значении этого слова, т. е. в смысле изучения явлений социальной жизни вообще (независимо от того направления, в котором производится это изучение), проходит через те же фазисы развития, как и всякая наука вообще. Вначале она имела чисто догматический характер; она признавала или отрицала явления социального мира не на основании рационального, критического анализа их, а просто на основании или какого-нибудь априористического положения, усвоенного на веру, или темного, бессознательного чувства. Представители положительного направления, т. е. того направления, которое все существующее признавало отличным и непреложным, раболепно преклонялись перед данным строем социального порядка, оправдывая свое преклонение тем, что порядок этот установлен не ими, что существует он давным-давно, что другого порядка быть не может, потому что не было, и другими тому подобными аргументами. Точно также представители отрицательного направления в свое оправдание утверждали, что существующее никуда не годится, потому что оно противоречит чувствам справедливости, потому что оно противоречит представлениям нашим о человеческом счастье, потому что оно противоречит велениям высших неземных существ. Но почему то, что долго существовало, то и разумно, почему того, чего не было, того и не может быть, — этими и подобными им вопросами не утруждали себя догматики-консерваторы. Почему то, что существует, несправедливо, и может ли быть понятие о справедливости критериумом годности или негодности той или другой социальной системы, почему существующая система противоречит представлению о человеческом счастье и т. п., — об этом также не спрашивали, а если и спрашивали, то отвечали на них очень смутно догматики-отрицатели. Таким образом, и утверждение первых, и отрицание последних основывалось на песке, не имело под собой прочного, рационального фундамента. Догматическое, пристрастное отношение к предмету обусловливало дух и направление их произведений. Первые, раболепствуя перед фактами, не анализируя и не разлагая их, не сводя их к общим, основным началам, вносили все их с кропотливою добросовестностью в свои исследования, если только их произведения можно назвать исследованиями. Отсюда в их так называемой науке преобладал строго и исключительно фактический характер, отрывочность, произвол в обработке и распределении материала. Вторые, основывая свои отрицания опять-таки не на здравой критике, а на бессознательном чувстве или априористическом воззрении, старались действовать не на ум читателей, а на их воображение, на их априористические верования. Отсюда в их произведениях преобладала фантастичность и, следовательно, опять-таки произвол в выборе и обработке материала.

Сухие, часто совершенно бессмысленные компилирования существующих фактов и фантастическое, часто совершенно необузданное мечтание были одинаково ненаучны и почти одинаково бесцельны. На них сознание человека не могло остановиться и действительно не остановилось; и в этой, как и во всякой другой сфере знаний, ум человеческий, достигнув известной зрелости, сбросил с себя тяжелые оковы догматики и стал относиться критически к тому, что прежде принимал со слепою верою за нечто безусловно истинное. Он вступил в период критический. Не довольствуясь простым утверждением или отрицанием, он старался привести в оправдание их научный анализ, он пытался не только ответить на вопросы: что есть и что должно быть, но также, — и это главное, — на вопрос: почему то есть, что есть, и почему чего нет, то должно быть.

В этот критический период по-прежнему бок о бок существовали два противоположных направления: положительное и отрицательное; но самый дух и направление периода значительно способствовали развитию последнего в ущерб первому. Положительное направление и в этот период только наполовину высвободилось из-под ига догматики; оно, правда, отнеслось к явлениям окружающего социального мира с большим критицизмом, чем делало это прежде, оно их анализировало, обобщило и свело к нескольким основным теоретическим началам, принципам. На этих принципах оно остановилось и, приняв их за какие-то аксиомы, не требующие доказательств, построило на них свою науку. Отрицательное направление не остановилось на этом анализе. Оно пошло далее и подвергло своей строки критике те общие принципы и начала, к которым сведены были все явления экономического мира. Критика эта, уяснившая всему мыслящему человечеству нерациональность и вредоносность этих начал, дала отрицательному направлению твердую точку опоры и сообщила его положительным построениям прочный, несокрушимый фундамент. Построения эти, по сущности своей, остались теми же, какими они были и прежде, но прежде они не имели под собою прочного, рационального основания, теперь это основание было им дано. Кроме того, они приобрели большую стройность, логичность и приняли такие формы, которые, не отталкивая более своею идеальною утонченностью, кажутся, напротив, весьма практичными и удобоосуществимыми. Прежде идеалы представителей отрицательного направления носили слишком отвлеченный характер; смотря на них, мыслящие люди восхищались, очаровывались, но, тем не менее, они считали их какою-то утопией (да и сами творцы этих идеалов называли их таким именем), для осуществления которой ни в настоящем, ни в близком будущем не представлялось ни малейших данных; они любовались картиною, но недоумевали, как и почему она появилась на полотне и возможен ли в действительности изображаемый ею сюжет. Только тогда, когда этот материал был логически анализирован и разобран, когда он сведен был к двум, трем простым и удобопонятным основным началам и когда разъяснена была истинная сущность этих начал, тогда только он перестал казаться утопичным и неосуществимым, тогда только явилась возможность облечь его в самые практические и, по-видимому, удобоприменимые формы. Теперь разве какой-нибудь невежда решится назвать утопистами современных представителей отрицательного направления, хотя их идеалы в сущности те же, что были и у отрицателей-догматиков. Сущность та же, но форма изменилась и упростилась. Формы общежития вообще сведены к формам экономической жизни; доказано, что последние обусловливают собою первые, что каковы экономические отношения, таковы будут и отношения социальные, политические, нравственные и всякие другие; доказано, что экономические отношения в свою очередь, обусловливаются отношениями труда к производству. Таким образом, социальный вопрос со всею его запутанною сложностью свелся к вопросу об отношениях труда к производству, т. е. к рабочему вопросу. Такое сведение, очевидно, должно было значительно упростить задачу и поставить ее на чисто реальную, практическую почву.

Анализ существующих отношений труда к производству показал, что они не соответствуют истинным требованиям разумного общежития; порабощая труд настоящего поколения труду прошедшего (капиталу), они создают вредные привилегии для наименее трудящихся классов общества и делают крайне бедственным и необеспеченным существование классов наиболее трудящихся. Следовательно, они не только не выгодны для большинства (так как трудящиеся классы составляют большинство), они противны основам всякого разумного общежития, потому что они противны интересам труда. Их дальнейшее развитие не только прогрессивно ухудшает положение большинства, оно делает невозможным само существование социальной жизни, — оно порождает рабство и анархию. Нерациональность же и вредность этих отношений зависит от того, что реальные, фактические отношения труда к производству постоянно искажаются и уродуются под влиянием преданий и привилегий, унаследованных от давно прошедших времен. Труд есть, всегда был и будет единственным источником всякого производства; следовательно, он должен иметь на него и все права; но на самом деле между ним и производством стоит посредник, который с помощью разных привилегий, основанных на пустых фикциях, не принимая сам ни малейшего личного участия в производстве, присваивает его всецело себе, уделяя труду лишь то, что найдет для себя выгодным. Отсюда вытекает целый ряд последствий, в высшей степени гибельных для интереса труда, — последствий, которые очерчены современною критикою с рельефностью, не заставляющею желать ничего лучшего.

Предлагаемая книга ознакомит русского читателя с результатами этой критики весьма ясно и наглядно. Потому нам нет надобности останавливаться здесь на них. Достаточно сказать, что отрицательное направление вполне доказало и установило ту истину, что разумное общежитие возможно только при том условии, если производство будет признано собственностью труда, если два раздельные до сих пор фактора производства (из которых один есть фактор действительный, а другой — мнимый, фиктивный) сольются в один, если личность работника совпадет с личностью предпринимателя.

Вот истина, к которой привел анализ существующих на Западе экономических отношений и с которою согласны все бесчисленные Фракции и оттенки отрицательного направления. Слияние же личности работника с личностью предпринимателя при преобладании машинного производства и при тех технических усовершенствованиях, которые вызваны прогрессом естественных наук, возможно только при том условии, когда производители будут действовать сообща, т. е. когда они будут вести производство не на началах личных, а на началах ассоциационных, когда они сгруппируются в производительную ассоциацию. Таким образом, весь социальный вопрос свелся в конце концов к производительной ассоциации, — в этом опять-таки согласны между собою все представители отрицательного направления. В сущности говоря, и идеалы прошедшего были не что иное, как разумно устроенная производительная ассоциация, но недостаток критики мешал творцам этих идеалов уяснить себе ее чисто практический характер. Это могло уясниться только тогда, когда она была поставлена на экономическую почву, т. е. когда на первый план выдвинута была ее практическая, экономическая сторона. Выдвигая на первый план эту сторону, представители отрицательного направления все более и более сближали отвлеченную утопию с практическою действительностью. Заслуга их в этом отношении неоцененна; они привлекали на свою сторону самых практических и солидных людей и собрали под свои знамена всех рабочих, а через это приобрели громадную фактическую силу, которой никогда не могли достигнуть отрицатели-догматики.

Этому низведению идеала на чисто практическую почву много способствует не только та практическая форма, в которую он облекается, но также, — и, может быть, это-то и есть самое главное, — недальновидность, — частью умышленная, частью неумышленная, — самих отрицателей. Определив те экономические начала и формы экономической жизни, при которых возможно правильное, разумное человеческое общежитие, они, т. е. многие из них, не пытаются выводить из этих форм всех тех логических последствий, которые из них могут и должны быть выведены; мало того, — часто даже они упорно отрицают эти последствия, но рядом с новыми началами торжественно признают такие формы и явления, которые не имеют с ними ничего общего и которые целиком заимствованы из мира окружающих их отношений, — отношений, выросших на совершенно иных основаниях, проникнутых совершенно иными принципами, чем принципы, положенные в основание их экономических построений. С научной точки зрения это великое заблуждение, но с точки зрения практической — в нем есть своя доля пользы. Тактика — вещь очень не лишняя, когда дело приходится иметь с людьми невежественными, насквозь проникнутыми предрассудками, признающими за несокрушимый закон предания отцов и раболепно преклоняющимися перед существующим фактом. Впрочем, мы должны сознаться, что тактика эта в большинстве случаев бывает чисто бессознательною и что отрицатели не выводят из своих положений всех вытекающих из них последствий совсем не потому, что считают подобную скрытность полезною, а просто потому, что сами их не видят и не понимают. Во всяком случае за ними остается та заслуга, что они придают идеалам, считавшимся до них недосягаемо утопичными, такую практическую и удоприменимую форму, что даже люди робкого десятка не найдут в ней ничего отталкивающего и ужасающего. Образцом этих недальновидных отрицателей может служить Бехер.

Бехер, руководствуясь предшествующею ему критикою, очень основательно анализирует господствующую на Западе систему экономических отношений и весьма убедительно доказывает всю ее несостоятельность; он метко определяет те роковые последствия, к которым она уже отчасти привела и отчасти приведет в будущем. При этом он нападает не на частности, как это имеют обыкновение делать экономисты-либералы, а на основные принципы и только в устранении этих принципов видит возможность радикального излечения западноевропейского общества от разъедающих его социальных болезней. Вместо старых, неразумных форм экономической жизни он предлагает производительную ассоциацию, в которой должны слиться личность хозяина с личностью работника, которая сделает труд собственником производства, которая устранит посредников, стоящих между ними в настоящее время, которая уничтожает все привилегии капитала. Но, указывая, таким образом, на производительную ассоциацию как на единственное средство спасения западноевропейского общества, он не торопится выводить из этой формы экономического быта те социальные, политические и нравственные последствия, которые из нее вытекают. Об этих последствиях он говорит мельком, о многих из них он совсем умалчивает, многие, умышленно или неумышленно, искажает; всю свою аргументацию он главным образом направляет на то, чтобы доказать, что, во-первых, подобная ассоциация весьма легко и удобно может быть осуществлена на практике без всякого насилия, безо всякой суматохи и переворота и что раз она осуществится — все остальное сделается само собою и никакие силы не в состоянии будут остановить экономическую реформу, далее которой он, — умышленно или неумышленно, — не идет. С последним положением мы более даже чем согласны, т. е. мы думаем, что раз устроенная на разумных началах (мы, однако, не вполне признаем разумными те начала, на которых строит свою ассоциацию Бехер, мы совершенно расходимся с ним во взглядах на конкуренцию и на распределение продуктов производства внутри ассоциации; в примечаниях мы высказали свои мнения об этих вопросах в общих чертах; обстоятельства, не от нас зависящие, делают весьма затруднительным более подробное обсуждение их, потому мы проходим их здесь молчанием, вполне убежденные, что наши читатели не истолкуют этого молчания в смысле согласия с Бехером) производительная ассоциация не только переформирует самым существенным образом господствующую на Западе систему экономических отношений, но отразится — и отразится весьма ощутительно — на всем строе его общественной и семейной жизни, на его воспитании и на его нравственных воззрениях и т. п. Потому представлять рабочим производительную ассоциацию как цель, к достижению которой они должны направить все свои стремления, постоянно твердить им, что в ней все их опасение, это столько же разумно и справедливо, сколько и полезно. И в этом смысле мы считаем книгу Бехера весьма полезною, практически полезною.

Что же касается до первого положения, то оно, несмотря на всю свою заманчивую успокоительность, нам кажется неверным и противоречащим тому, что говорит Бехер о характере и сущности производительной ассоциации. Он полагает, — и полагает совершенно справедливо, — что эта форма экономического устройства произведет радикальный переворот в господствующих теперь на Западе хозяйственных отношениях; он признает, что принципы, лежащие в основе ее, противоположны принципам, лежащим в основе последних. Если это так, то можно ли думать, будто ее можно ввести в систему существующих отношений так же мирно и спокойно, как вводится какая-нибудь паллиативная экономическая реформа вроде, например, сокращения рабочих часов и т. п., и что, раз введенная, она может спокойно и мирно ужиться с ними. Обманывать себя иллюзиями никогда не следует, а в настоящем случае иллюзии тем более опасны, что они возбуждают неосуществимые надежды и заставляют возлагать наше упование на то, на что совсем не следует уповать. Вопрос о производительных ассоциациях вертится в заколдованном кругу, и никакие полюбовные соглашения не выведут его из этого круга. Чтобы образовать ассоциацию, рабочим нужны материальные средства; материальных средств у них нет; материальные средства находятся в руках людей, интересы которых требуют, чтобы все оставалось по-прежнему и никакие бы ассоциации не заводились. Кроме того, в руках этих же людей находится и власть. Можно ли думать, чтобы они оказали какую-нибудь помощь предприятиям, которые в случае удачи лишат их всех привилегий, которые уничтожат их господство и подчинят их интересы интересам труда? Бехер сам сознается, что добровольной помощи ждать от них нельзя; но он думает, что государство своим влиянием может вынудить у них ее, может заставить их свить веревку на собственную шею. Он предлагает, по-видимому, меру очень простую, практическую и нисколько не ужасную, именно, чтобы государство или само устроило банк для снабжения рабочих кредитом, или чтобы оно, давая новые позволения на устройство частных банков или продолжая концессии старых, требовало от них, в виде непременного условия, предоставление дешевого и выгодного кредита рабочим. Таким образом, весь вопрос об экономической реформе, весь социальный вопрос сводился к простому правительственному декрету об обязательном кредите для рабочих. Мы нисколько не сомневаемся, что такой декрет, если бы он был издан, привел бы к желаемому результату, мы не сомневаемся, что государство имеет полную возможность заставить повиноваться своим распоряжениям и что оно может, если захочет, открыть для рабочих кошельки капиталистов. Но захочет ли оно этого? В этом-то и весь вопрос, и ответ на него ни для кого не может быть сомнителен. Сам Бехер утверждает, что государство находится в совершенной зависимости от существующих экономических отношений, что эти отношения определяют его сущность, характер и направление его Деятельности, и что классы, господствующие в экономической сфере, всегда являются господствующими и в сфере политической. А так как в экономической сфере, при данной системе хозяйственных отношений, господствуют классы, интересам которых, по собственному же признанию Бехера, диаметрально противоположны интересы Рабочих, классы, которые видят и должны видеть в производительной ассоциации самое верное и надежное средство для собственной погибели, то, следовательно, рабочие не могут и не имеют ни малейшего повода воображать, будто современное государство Запада окажет им какую бы то ни было помощь или издаст распоряжение, противное интересам капитала. Только при одном условии государство может и будет действовать в пользу рабочих, и именно когда рабочие сделаются господствующим сословием в политической сфере, когда западноевропейское государство из государства буржуазии превратится в государство рабочих. Но мы опять попадаем в заколдованный круг. Политическое господство, как совершенно справедливо доказывает Бехер, возражая Лассалю, возможно только под условием экономической самостоятельности; рабы в сфере экономической останутся рабами и в сфере политической, какими бы юридическими правами вы их ни облекали. Всеобщая подача голосов, которая, по-видимому, должна была бы доставить рабочим, как большинству, господство в государстве, на самом деле всегда оказывалась пустою фикциею, фантастическим правом, и из этого права извлекали пользу именно те, чьи интересы не имеют ничего общего с интересами рабочих. Только сила дает содержание праву. Могут ли же рабочие приобрести политическую силу, не имея силы экономической? С другой стороны: могут ли они приобрести силу экономическую, не имея силы политической?

Что касается до второго вопроса, то на него можно отвечать, не колеблясь, отрицательно; сам Бехер это вполне сознает, требуя государственной помощи для образования и поддержания производительных ассоциаций. Но первый вопрос требует некоторых разъяснений. Действительно, по естественному порядку в политической сфере всегда господствуют только те классы, которые господствуют в сфере экономической; действительно, фактическое пользование политическими правами возможно только при экономической самостоятельности. Но, ведь естественный порядок может быть временно нарушен, но, ведь политическая сила не всегда есть политическое право. Конечно, нарушение естественного порядка возможно только на короткое время, но как бы ни было коротко это время, его все-таки будет достаточно для того, чтобы осуществить экономическую реформу, которая (как это совершенно ясно вытекает из рассуждений Бехера) сводится к простому правительственному декрету. Таким образом, узел распутывается сам собою и заколдованный круг размыкается. Отрицатели, подобные Бехеру, никак не могут понять, что говорить о естественном переходе старого порядка в- новый нелепо, — нелепо потому, что по их же собственному признанию принципы первого диаметрально противоположны принципам второго; между тем и другим лежит, и как они их ни сближают, а пропасть все-таки остается, и ее все-таки трудно перескочить. И не нужно этого скрывать; напротив, необходимо, чтобы все ее видели, чтобы все знали, что переход из одной области в другую требует некоторого скачка, и готовились бы к этому скачку. Хотя, с другой стороны, не следует преувеличивать размеров этой пропасти, не нужно смотреть на этот скачок, как на какое-то salto mortale. И вот в этом последнем отношении книга Бехера заслуживает большого одобрения: упрощая социальный вопрос, сводя его к рабочему вопросу, и рабочий класс121 — к вопросу о кредите и, разрешая последний с помощью простого правительственного декрета, он облекает принципы нового порядка в такую практическую форму, что в умах читателей не может даже и сомнения зародиться насчет их неосуществимости. Социальная реформа оказывается делом таким простым и несложным и обещает в то же время так много хорошего и благого, что становится даже удивительным, как это до сих пор она не осуществилась. По нашему мнению, книга, по прочтении которой остается подобное впечатление, весьма полезна, она возбуждает энергию и проясняет сознание и может поэтому оказать благотворное влияние на самую практическую деятельность читателей. Но Бе-хер, как нам кажется, слишком увлекся желанием сблизить новое со старым, — увлекся до того, что позволил себе в новом удержать очень многое из старого; он не может отрешиться вполне от принципов, весьма уместных и даже необходимых при существующей системе трехчленного распределения производства и ни мало ни гармонирующих с основною сущностью производительной ассоциации, в которой все производство должно всецело принадлежать труду. Так, например, он защищает необходимость конкуренции и заработной платы (правильнее было бы сказать «вознаграждения труда»); он даже считает самое трехчленное распределение производства какою-то логическою необходимостью, хотя в ассоциации собственник, капиталист и работник сливаются в одну личность, и потому не представляется ни малейшей надобности расчленять доход на ренту капитала (движимого и недвижимого — земли, домов и т. п.) и на ренту труда. Само понятие о ренте труда, до которого Бехер додумался собственным умом и которым он очень гордится, не имеет никакого ни теоретического, ни практического смысла.

В теории рента с труда, как и рента с капитала, не могут подлежать никаким точным определениям; Бехер определяет ее как часть производства, принадлежащего труду; но ведь это не определение, а замена только икса зетом, при чем Z предполагается так же мало известным, как и X. Но на какую же часть производства труд имеет право — вот вопрос, на который отвечать так же трудно, как и на вопрос о том, на какую часть производства имеет право капитал. Он может быть разрешен только на практике путем конкуренции, а так как при свободной конкуренции труда с капиталом все шансы победы всегда должны быть на стороне последнего, то доля труда или рента труда всегда будет стоять на minimum’e человеческих потребностей, т. е. совпадать с заработной платой. При отсутствии же конкуренции, т. е. при слиянии личности капиталиста с личностью рабочего, разделение дохода на часть капиталиста и часть работника, во-первых, бесполезно, а во-вторых, даже невозможно, потому что невозможно определить, какое именно участие в производстве принимает капитал, какое труд, как невозможно определить, какою ногою человек больше ходит: правою или левою.

Итак, при существующей системе производства право на ренту с труда и самое понятие ренты с труда фиктивны и в действительности всегда совпадают и будут совпадать с правом на заработную плату, с понятием заработной платы. При тех же новых экономических условиях, которые создает производительная ассоциация, выделение из общих доходов ассоциации какой-то неизвестно кем, как и для чего определяемой ренты труда совершенно бессмысленно и бесполезно. И в самом деле, когда Бехер говорит о распределении продуктов производства между членами ассоциации, он нигде не упоминает об этой несчастной ренте. Он говорит о ней только тогда, когда рассуждает о том, что рабочие вправе требовать, и говорит с примирительною целью. Он боится прямо поставить вопрос о необходимости полного слияния капитала с трудом, хотя производительная ассоциация неизбежно должна привести к тому, и вот он изобретает понятие без всякого внутреннего содержания, которое, по его мнению, оставляя неприкосновенными права капитала, гарантирует в то же время и труд от всяких незаконных притязаний со стороны последнего и водворяет между ними трогательное согласие и любовь. Таким образом, нам кажется, что все заблуждения Бехера, на которые мы указываем здесь и будем указывать в примечаниях, проистекают из одного общего источника, из желания примирить во что бы то ни стало новое со старым, сблизить разумный идеал с рутинною практикою. Это желание, неосуществимое по самой своей сущности, заставляет его, как мы сказали, вносить в новое черты из старого; но эти черты так резко отличаются от нового, что они не введут, вероятно, в заблуждение читателей. Примешивая старое к новому, он, однако, нигде не идеализирует действительность, не украшает и не подмалевывает старого. Он анализирует его с необыкновенным беспристрастием и весьма рельефно рисует те экономические и политические последствия, к которым оно естественно придет, если реформа не остановит прогрессивного развития начал, лежащих в его основе.

Таким образом, Бехер, с одной стороны, облекает новые принципы экономического быта в самые удобоприменимые формы, низводит отвлеченный идеал на непосредственно практическую почву, с другой — снимает со старых форм те парадные одежды, в которые одевают их обыкновенно либералы-экономисты, и доказывает всю их вредную несостоятельность. Его книга как бы говорит: посмотрите, как дурны существующие на Западе экономические отношения, во имя спасения общества они должны быть устранены, и посмотрите, как просто, легко и удобно можно совершить это устранение. Книга, которая говорит это читателю, которая не запугивает его, а, напротив, возбуждает его энергию, которая не заставляет его безнадежно опускать руки, ставя ему недостижимые цели, — такая книга, по нашему мнению, должна принести несомненную пользу, хотя по самой своей тенденции она не может избежать некоторых заблуждений. Понимая источник этих заблуждений, читатель, конечно, сумеет предохранить себя от них и не увлечься оптимизмом автора.

В конце книги мы сочли полезным приложить общую форму устава производительной ассоциации, устав прудоновского банка и устав Международной ассоциации. С какою целью сделано первое и последнее из этих приложений, это, мы думаем, понятно и без наших объяснений. Первый из этих уставов показывает ту практическую форму которую обыкновенно принимает производительная ассоциация, наглядно изображает ее организацию, определяет взаимные отношения членов и т. п. Так что он, с одной стороны, может служить дополнением к 14-й главе книги Бехера (о производительных ассоциациях), с другой — практическим указанием того, как вообще устраиваются подобные предприятия. Устав Международной ассоциации познакомит читателя, как далеко подвинулось вперед за последнее время дело объединения рабочих (в котором Бехер справедливо видит залог их победы) и какие формы приняло оно на практике. Что касается до прудоновского банка, то мы думаем, что Бехер, пройдя этот банк молчанием или говоря о нем вскользь, сделал большое упущение, — рабочий вопрос, по его же собственному взгляду, сводится главным образом к вопросу о кредите. Едва найдено средство доставить рабочим выгодный и дешевый кредит, осуществление производительных ассоциаций не представляет ни малейших затруднений. Прудоновский банк указывает на это средство, средство, рекомендуемое им, по нашему мнению, едва ли не более действительное и радикальное, чем то, которое предлагает Бехер. Правда, оно страдает тем же недостатком, как и последнее, т. е. оно может быть осуществлено только тогда, когда рабочие получат политическую силу, когда государство решительно станет на их сторону и банк превратится в действительно общенародное, национальное учреждение; но, как мы уже сказали, без этого последнего условия нечего и думать ни о какой сколько-нибудь радикальной экономической реформе. Чтобы пополнить это упущение Бехера, мы и приложили уставы банка, которые до сих пор еще не были переведены на русский язык.

Примечание к стр. 171

[Бехер, говоря о рабочем движении во Франции, упрекает французскую школу социалистов в том, что она не додумалась ни до одной плодотворной идеи. «Особенность французской школы заключается в ее полнейшем невнимании к действительности, в игнорировании историею. Она делает свои построения a priori, а не выводит их из опыта. Принципы и сущность государства и общества определялись заранее, потом уже в эти готовые рамки вкладывалось все существующее, тогда как следовало бы поступать совершенно наоборот, т. е. выводить правила из данных фактов и, проверив их опытом, класть в основу своих теорий и своей деятельности». Причину такого заблуждения французских социалистов Бехер усматривает в свойственном им «утопическом идеализме, абсолютной абстракции их мышления» (стр. 168—171)122. Ткачев не согласен с таким взглядом. — Ред.]

Бехер во многих местах своей книги старается уязвить писателей новейшей французской антиэкономической школы123 и везде отзывается об их теориях и системах, как о фантастических утопиях, о неосмысленных бреднях односторонних и увлекающихся мечтателей. Такие странные отзывы в устах человека, так хорошо знающего истинные причины существующего социального зла, казались нам совершенно непонятными до тех пор, пока мы не прочли этих страниц. Прочтя их, мы убедились, что воззрения Бехера на французских социальных писателей обусловливаются совершенным незнакомством с ними немецкого экономиста. Так, например, он полагает, будто Фурье124 был предшественником и последователем С(ен)-Симона. Высказывать подобную вещь, значит не только не знать истории развития социальных идей во Франции, но даже не иметь ни малейшего понятия о сущности и содержании учений того и другого французского социалиста. Поэтому читатель не должен придавать ни малейшего значения бехеровским взглядам на этот предмет. К несчастью, однако, взгляд этот слишком распространен в нашем обществе, и это заставляет нас указать здесь в общих чертах всю его неосновательность. Мы далеки от мысли писать апологию социализму и коммунизму; мы знаем, что при настоящих условиях подобное намерение всякий счел бы за чистейшее безумие, и таким бы оно действительно и было. Нет, — мы хотим только показать, — в интересах истины, разумеется, — что аргумент, приводимый обыкновенно против этих учений, слаб и неудовлетворителен и что для побиения их нужно искать орудия более целесообразного и более острого. Главный аргумент состоит в том, что учения эти утопичны и химеричны. Утопиею называется обыкновенно всякий неосуществимый, практически неприменимый идеал. Идеал неосуществим или вследствие своей внутренней несостоятельности, т. е. когда он заключает в себе какие-нибудь логические противоречия и нелепости, или вследствие внешних условий, т. е. когда он противоречит коренным свойствам человеческой природы. В первом — идеалы социальных школ упрекнуть никак нельзя: у них все логически выводится одно из другого, все приведено в соответствие, гармонию и симметрию. Им скорее можно сделать упрек (он им и делается), что они уже слишком систематичны, слишком абстрактны, что они дают уже готовые формы, — и эти формы выводят a priori, а не a posteriori. Но чем абстрактнее идеал, тем он логичнее, потому что, строя его, человек ничем другим не руководствуется, кроме законов чистой логики; в нем не может быть ни противоречий, ни иллогизмов; все здесь выводится из одной идеи, все стройно, все гармонично. С этой стороны они имеют значительное преимущество перед идеалами и проектами умеренных реформаторов, идеалами и проектами, смешивающими самым калейдоскопическим образом остатки рутины с теоретическими требованиями абстрактного мышления. Желая сделать их практическими, они удерживают в них существенные черты старого порядка и по старой канве вышивают новые узоры. Канва, разумеется, рвется, и вышивка никуда не годится. Кажущаяся практичность является в сущности самою отчаянною и неудобоприменимою утопиею. Эти боязливые «друзья человечества» забывают, что из всех теорий самая непрактичная есть та, которая стремится к примирению старого с новым, — потому что она хочет примирить непримиримое.

Что касается до второго условия неудобоприменимости идеала, противоречия его с основными законами человеческой природы, то делать в настоящее время какие-нибудь категорические выводы на этот счет крайне опрометчиво и нелепо. Данных слишком мало для решения этого вопроса. Из тех практических опытов, которые делались и до сих пор делаются, нельзя вывести никакого решительного заключения. Исходная же теоретическая точка зрения социальных французских писателей (самой крайней Франции), состоящая к том, что воспитание может преобразовать вполне нравственную личность человека, — нисколько не противоречит ни ежедневному опыту, ни науке.

Примечание к стр. 248

[Излагая социально-политические взгляды Лассаля125, Бехер находит ошибочным данное Лассалем определение капитала; по мнению Бехера, капитал, вопреки мнению Лассаля, отнюдь не может быть рассматриваем как явление, присущее исключительно нашему времени. С точки зрения Бехера, капитал, как сбереженный и снова обращенный на производство труд, равно необходим во всяком периоде развития экономической жизни страны. Капитал возникает при самом начале хозяйственной деятельности и, раз возникнув, не может быть исключен из нее ибо без него, без употребления на нужды производства накопления прежнею хозяйственною деятельностью средств никакая хозяйственная деятельность невозможна. «Но специальные качества капитала, его свобода, движение, употребление зависят от степени общественного развития в данный период». Ошибка Лассаля в том, что он «смешивает качества предмета с самым предметом». Ткачев находит нужным сказать, что Бехер не вполне понял теорию Лассаля. — Ред.]

Обвиняя Лассаля в том, что будто он смешивает свойства капитала с самим капиталом, Бехер обличает только свое полное непонимание лассалевской теории капитала: Лассаль понимает под капиталом совсем не то, что понимает Бехер. По мнению Бехера, всякий сбереженный и снова обращенный на производство труд есть капитал; при таком воззрении на капитал Бехер имел полное право сказать, что в обществе никакое производство без него немыслимо, при таком воззрении на капитал нельзя не согласиться, что капитал всегда был, есть и будет, но именно против этого-то воззрения и возражает Лассаль в своем «Kapital und Arbeit (Herr Bastiat-Schultze von Deutsch, der ökonomische Julian»126, гл. 4-я). По его мнению, отличительным свойством капитала служит совсем не то, что он представляет собою сбереженный труд, обращенный на производство, а то, что он обладает присущей ему производительной силой, что он производителен даже и тогда, когда отделен от труда (стр. 161). Вот этою-то специальною особенностью и отличается «сбереженный труд» в наше время от «сбереженного труда» предшествовавших периодов цивилизации; потому их «сбережение» можно назвать богатством, ценностями, но нельзя назвать капиталом; в древнем мире и в средние века были богачи, но не было капиталистов. Производительность же «сбережения труда прошедшего», оторванного от труда настоящего, обусловливается, по мнению Лассаля, особенностями именного господствующей экономической системы; с устранением этих особенностей и с изменением этой системы капитал, — в том смысле, как он его понимает, — должен уничтожиться и исчезнуть; однако это не значит, как думает Бехер, что «труд прошедшего» перестанет играть в производстве ту роль, которую он теперь играет, — нет, в этом отношении, разумеется, ничего не изменится, только труд этот не будет более отличаться свойствами, присущими капиталу. Бехер полагает, что эти свойства не существенны, что ими определяется только форма, а не сущность капитала, что он может существовать и без них. Но вот именно в этом-то он и не сходится с Лассалем; следовательно, повторяем опять, не Лассаль смешал одно из свойств с предметом, с сущностью предмета, а Бехер не понял Лассаля.