Эпоха 1864 (ДО)

очеркъ

изъ лѣтописей русской словесности

въ трехъ частяхъ

___

ЧАСТЬ I

ОТСТАЛОЙ

_______

I

1-го сентября 1860 года.

Вотъ я и опять въ Петербургѣ!… Номеръ такой же грязный и прислуга такая же скверная (съ этой стороны прогресъ совсѣмъ не замѣтенъ)… тоже что и послѣднiй разъ, что прiѣзжалъ сюда изъ Засядкина, только дороже.

Совсѣмъ отвыкъ отъ этого шума. Вчера до двухъ часовъ ночи уснуть не могъ. Карета гремитъ на улицѣ, а тебѣ чудится, что она тебѣ черезъ голову переѣхала, все въ комнатѣ такъ и трясется кругомъ!… Отчего это? Грунтъ что ли зыбкiй?… Или архитектура въ упадкг?… Или ужь это такъ отвыкъ отъ шуму, что самый ничтожный толчокъ меня раздражаетъ?… Послѣднее вѣроятнѣе. Да, я порядкомъ таки поизбаловался въ десять лѣтъ, середи этой засасывающей, убаюкивающей, изнѣженной жизни, которая какъ перина обхватывала меня своею лѣнивой волной!.. Правда, въ послѣднее время волна эта стала покачивать не такъ плавно; да какъ стала покачивать, такъ я и удралъ сюда… А удралъ я, правду сказать, тотчасъ послѣ того какъ мой собственный лакей Федька мнѣ нагрубтлъ. Конечно не потому чтобы я не могъ сладить съ Федькой; нѣтъ, слава Богу, до этого еще не дошло, но меня испугало тяжолое впечатлѣнiе которое на меня произвелъ этотъ случай. Меня, въ спорахъ съ братомъ и съ нашими деревенскими старожилами стоявшаго безусловно за пользу реформы, меня такъ возмутилъ этотъ вздоръ, какъ будто со мною случилось что-то неслыханное и непредвѣденное, что выходило изъ всякихъ расчетовъ и вѣроятностей. А между тѣмъ, ни чуть не бывало; и братъ, и я, и всѣ мы знали, что это такъ будетъ. Но брата это нисколько не переконфузило. Первый разъ, что онъ услыхалъ грубость, онъ только поморщился и погрозивъ отослать къ станосовму, продолжалъ обходиться съ людьми какъ ни въ чемъ не бывало. А меня это совершенно разстроило. Я покраснѣлъ до ушей и чуть не прибилъ бѣднаго Федьку что было бы очень несправедливо, потомучто, если подумать спокойно, въ чемъ онъ виноватъ?… Бѣдняжка обрадовался близкой своей свободѣ что дѣлаетъ честь его сердцу; значитъ въ немъ есть благородныя чувства. Но радуясь, онъ усомнился, видя что все кругомъ не мѣняется такъ проворно какъ онъ ожидалъ, и что онъ продолжаетъ чистить мои сапоги попрежнему, ну, какъ бы тамъ ни было, вдался въ скептицизмъ, что доказываетъ смѣлость мысли… Въ скептическомъ настроенiи ему и пришло въ голову удостовѣриться собственнымъ опытомъ: не совершилось ли въ его отношенiяхъ къ барину какой нибудь перемѣны, и въ этомъ онъ былъ тоже правъ. Онъ поступилъ на такомъ же разумномъ основанiи, на какомъ дѣльный химикъ или физiологъ, узнавъ изъ отчета о новомъ великомъ открытiи, спѣшить убѣдиться въ его дѣйствительности. А что онъ не умѣлъ это сдѣлать иначе какъ нагрубивъ барину, то въ этомъ также несправедливо его обвинять, какъ и въ томъ, что онъ не умѣетъ говорить по французски или сморкаться въ платокъ… Все это я теперь хорошо понимаю, но въ ту пору я былъ такъ сконфуженъ, что прятался отъ дворовыхъ людей. Всѣ они знали о томъ что случилось и мнѣ ужь казалось, что они потеряли ко мнѣ уваженiе и сами готовы на то же. Я знаю, что это сдабость, изнѣженность; но отъ этого недостатка мнѣ гораздо труднѣе избавиться чѣмъ Федькѣ отъ грубости. Отъ его дикаго состоянiя къ сивилизацiи прямой путь, по которому естественное теченiе вещей облегчаетъ прогресъ; — но человѣку, однажды изнѣженному сивилизацiею, вернуться къ здоровымъ нервамъ Федьки и къ тому первобытному, мужественному презрѣнiю мелкихъ условiй барскаго вкуса и чопорнаго приличiя, которое онъ сохранилъ во всей полнотѣ, это, я вамъ скажу, задача весьма не легкая! Покрайней мѣрѣ въ Засядкинѣ я не имѣлъ никакой возможности ее разрѣшить. Я вовсе не приготовленъ къ той новой жизни, которая тамъ начинается, да по правдѣ сказать и не чувствую къ ней особеннаго расположенiя. Въ этомъ, конечно, я самъ виноватъ. Какъ помѣщикъ, живущiй въ деревнѣ безъ постороннихъ обязанностей на плечахъ, я бы долженъ былъ знать хозяйство и самъ управлять имѣнiемъ, а какъ человѣкъ образованный, я могъ бы стоять въ главг той маленькой кучки людей, которая въ нашемъ уѣздѣ слыветъ подъ названiемъ либеральной партiи. На меня всѣ надѣялись, и я выбранъ былъ членомъ уѣзднаго комитета и одно время думалъ, что буду играть непослѣднюю роль; но вышло иначе. Покуда роль шла о филантропiи, да о правахъ человѣка, я былъ впереди, говорилъ громко, смѣло, и меня слушали очень внимательно. Но только что мы спустились съ этихъ высотъ и начали разсуждать о подробностяхъ: объ усадьбахъ, оброкѣ, издѣльной повинности, о выкупѣ и другихъ подобныхъ вещахъ, я вдругъ почувствовалъ себя какъ въ лѣсу. Я нетолько что самъ не въ состоянiи былъ сказать ничего положительнаго, но часто даже не могъ и понять хорошо о чемъ другiе толкуютъ. Каналья Лохацкiй, этотъ старый сутяжникъ, который до тѣхъ поръ молчалъ, пожимая плечами, выступилъ вдругъ на первый планъ и заткнулъ меня совершенно за поясъ. Братъ говорилъ, говорили другiе, а я принужденъ былъ молчать… я сталъ человѣкъ совершенно лишнiй… Въ Засядкинѣ, я тоже лишнiй. Вотъ ужь шесть лѣтъ какъ братъ управляетъ имѣнiемъ и все это время я жилъ тамъ какъ гость: — купался, ходилъ на охоту и удилъ лѣтомъ, а зимой читалъ книги и ѣздилъ верхомъ. При старомъ порядкѣ, такой образъ жизни имѣлъ свою прелесть, прелесть уединенiя и той тишины, невозмутимой, неприкосновенной, которую мы называемъ теперь застоемъ, что справедливо отчасти, потомучто простой народъ и большая часть помѣщиковъ жили дѣйствительно въ полномъ застоѣ; но для человѣка съ развитою мыслiю, какимъ я уѣхалъ отсюда лѣтъ десять тому назадъ, застоя въ собственномъ смыслѣ быть не могло. Дѣла практическаго, работы прямой, положительной, я разумѣется не имѣлъ; но мысль не стояла. Она слѣдила безъ устали за ходомъ вещей и понятiй въ столицахъ, въ Европѣ, и было что-то успокоительно-тихое, чистое, мирное, въ ея созерцательной дѣятельности. Было высокое наслажденiе, изъ своего недоступнаго ни для какихъ заботъ и тревогъ уголка, смотрѣть какъ съ балкона на рынокъ, гдѣ люди толкутся, торгуютъ и спорятъ, мирятся и ссорятся, — смотрѣть съ теплымъ участiемъ, съ живымъ любопытствомъ, но судить обо всемъ съ высоты своего положенiя, не одуряя себя толкотней, не раздражаясь враждой и не запутываясь въ случайныхъ подробностяхъ. Къ несчастiю, этого рода созерцательное наслажденiе, какъ я на себѣ испыталъ, не совсѣмъ здорово. Въ немъ кроются зерна какой-то болѣзни, какой-то невидимый ядъ, который дѣйствуетъ медленно, непримѣтно, до тѣхъ поръ покуда толчокъ извнѣ не пробудитъ васъ отъ мечтательной дремоты и не заставитъ лично принять участiе въ дѣлѣ какой нибудь насущной нужды или пользы. Тогда только видишь, что ты ослабъ, опустился, сталъ раздражителенъ какъ нервная женщина, робокъ и прихотливъ какъ больное дитя.

.....................

Послѣ того непрiятнаго случая, о которомъ я говорилъ, я началъ догадываться, что дѣло не ладно, что я испорченъ, и что нужно какъ можно скорѣй изъ затишья на свѣжiй воздухъ… Не то чтобы воздухъ здѣсь былъ очень свѣжъ. Еще за версту отъ города, по московской желѣзной дорогѣ, навстрѣчу пахнуло такою гнилью, что я тяжело вздохнулъ, вспомнивъ душистыя рощи Засядкина,… но я говорю въ переносномъ смыслѣ. Подъ свѣжимъ воздухомъ я разумѣю нравственную атмосферу столицы: просторъ и свободу ея песрой дѣятельности. Я прiѣхалъ искать себѣ дѣла, стереть съ себя ржавчину старой лѣни. Хочу выбрать что-нибудь,… какую-нибудь спецiяльность.... что именно покуда еще не рѣшилъ, но что-нибудь современное, положительное… На службу не хочется. Въ тридцать два года, послѣ десятилѣтней отставки, начинать опять съ маленькихъ мѣстъ, вести настольный реэстръ, алфавитъ, описи, подносить какому нибудь мальчишкѣ работу свою на просмотръ, дежурить… Фу! Что за крайность? Изъ чего я себя запрягу въ это писарское ярмо? Я не нищiй какой нибудь! Я въ жалованьи не нуждаюсь!… У меня въ Сольской губернiи 3,000 десятинъ земли собственной, чистой, за надѣломъ всѣхъ 300 душъ, безъ которыхъ я обойдусь отлично!… Впрочемъ, съ чего я такъ горячусь? Никто не толкаетъ въ шею. Торопиться мнѣ некуда. Поживу тутъ, осмотрюсь, выберу толкомъ, и тогда ужь примксь, да не такъ какъ бывало, а настойчиво, добросовѣстно, не стану себя жалѣть, не побрезгаю никакою мелочью. Въ хозяйствѣ я оборвался именно оттого, что не хотѣлъ входить въ мелочи. Безъ этого не узнаешь дѣла насквозь и всегда будешь зависѣть отъ постороннихъ людей. Не будь этой зависимости, я бы могъ еще вытерпѣть и остаться въ Засядкинѣ. Но учиться теперь, когда нужно знать, да и знать, когда старый порядокъ трещитъ, перевертываясь вверхъ-дномъ… накладно!… Наука можетъ не въ мѣру дорого обойтись!… Кстати, вотъ еще одна изъ причинъ, почему мнѣ нельзя было оставаться въ Засядкинѣ и я очень радъ, что она пришла въ голову. Станутъ спрашивать: зачѣмъ бросилъ деревню въ такое время? неловко же отвѣчать: что дворовые люди грубятъ!.... У насъ, дома, это еще поймутъ, но здѣсь, гдѣ печатаютъ всѣ эти насмѣшки и обличительныя статейки, гдѣ все до конца ногтей пропитано квинтесенцiею либеральнаго духа, это можетъ васъ уронить невозвратно. Всякiй студентъ, гимназистъ, всякая дѣвочка, учащая азбукѣ въ воскресныхъ школахъ, отвернутся отъ васъ съ презрѣнiемъ или срѣжутъ на первомъ словѣ. Я ихъ ужь видѣлъ немножко, этихъ теперешнихъ передовыхъ.... У! у! какой прыткiй народъ!…

II

5-го сентября.

Чортъ знаетъ, что это значитъ? Никакъ въ такъ не могу попасть съ здѣшнимъ обществомъ. Пробовалъ съ разныхъ концовъ, и туда и сюда, — все неладно; — а въ чемъ фальшь и что именно нужно, ни коимъ путемъ добиться нельзя! Въ старые годы, на чистоту; — согласенъ, такъ прямо и скажетъ да, а нѣтъ, такъ завяжетъ споръ и выскажетъ тебѣ сразу все, то есть всѣ свои убѣжденiя. А теперь нѣтъ. Теперешнiе стали спесивы. Ляпнетъ тебѣ какую нибудь формулу да чуть только замѣтить, что ты несогласенъ, или не понялъ, — баста! — больше ни слова отъ него не добьешься путнаго; все какiя-то шуточки, да насмѣшки, или просто надуется, да молчитъ. Чортъ знаетъ какъ неловко! Не знаешь какъ себя и держать…

Присталъ я вчера къ Касимову, Дмитрiю Петровичу… Мы съ нимъ товарищи по гимназiи и всегда были очень дружны, а потому я разсказалъ ему запросто все что меня смущало и просилъ объяснить въ чемъ тутъ штука.

— Какая штука? отвѣчалъ Дмитрiй Петровичъ. Никакой штуки нѣтъ.

— Такъ отчего жъ тутъ, нынче у васъ не договариваютъ?

— Хе! хе! братъ, не договариваютъ!… Экой ты намъ комплиментъ отпустилъ! Скажи скорѣй переговариваютъ… Ты не слыхалъ еще; погоди, наслушаешься; угостятъ такъ, что и непопросишь больше. Ты тутъ давно не живалъ, такъ тебѣ дико; не знаешь куда приткнуться. А вотъ ужо поосмотришься, завербуютъ въ какой нибудь кружокъ…

Я посмотрѣлъ на него съ удивленiемъ.

— Не бойся, это не тайныя общества. У насъ, братъ, теперь тайна не въ модѣ, — а кружкомъ называется кучка людей, коротко знакомыхъ и одинаково понимающихъ или непонимающихъ дѣло, что разумѣется не мѣшаетъ имъ спорить до обморока и даже ругаться подъ-часъ; но у всѣхъ у нихъ есть свой катехизисъ маленькихъ догматовъ, мимо которыхъ на человѣка смотрятъ какъ на отсталаго, считаютъ его мерзавцомъ или дуракомъ и не хотятъ съ нимъ имѣть никакого дѣла.

— Да какъ же такъ? Какъ же? воскликнулъ я, не рѣшаясь повгрить его послѣднимъ словамъ; — да вѣдь это ужасная нетерпимость.

— Ну да, разумѣется, отвѣчалъ равнодушно Касимовъ; только ужаснаго я тутъ не вижу. Скажи спасибо, если тебя не жгутъ за твой образъ мыслей, а терпятъ или не терпятъ, это еще не большая бѣда. Велика важность, что кто-нибудь выругаетъ осломъ за глаза! Можешь и самъ то же сдѣлать.

— Спасибо.

Я былъ огорчонъ. Такъ вотъ нашъ хваленый прогресъ! думалъ я про себя. А я-то, съ своей деревенской простотой, воображалъ тутъ найти свободу мысли!… Минутъ пять спустя я спросилъ у Касимова: бываетъ ли онъ въ кружкахъ, о которыхъ онъ говорилъ, и какую играетъ тамъ роль? Онъ отвѣчалъ, что бываетъ вездѣ, потому что имѣетъ много знакомыхъ и роли хотя не играетъ, но что его вездѣ терпятъ, потомучто онъ никогда не споритъ, а начисто соглашается со всѣмъ что ему говорятъ.

Я опять удивился; но онъ мнѣ объяснилъ, что у него на рукахъ пропасть дѣла и нѣтъ ни охоты, ни времени тратиться на подобный вздоръ. Дѣйствительно, онъ директоръ въ компанiи обработки желѣзной руды и членъ ревизiонной комисiи въ какой-то другой; кромѣ того, имѣетъ бумагопрядильную фабрику въ окрестностяхъ Петербурга и вмѣстѣ съ однимъ извѣстнымъ бариномъ держитъ откупъ въ сосѣдней губернiи. Признаюсь, это послѣднее открытье мнѣ весьма непрiятно. Произвело ли бы оно на меня какое нибудь особенное впечатлѣнiе, еслибъ я сдѣлалъ его лѣтъ шесть или восемь тому назадъ, не знаю; весьма вѣроятно, что нѣтъ, потомучто въ ту пору многiя вещи представлялись намъ совершенно иначе, а о другихъ мы и не думали; но теперь, все что писали у насъ въ послѣднее время объ откупѣ, пришло мнѣ на умъ и я былъ шокированъ до того что не могъ скрыть смущенiя.

Касимовъ взглянулъ на меня насмѣшливо. «Что ты такъ жмешься?» спросилъ онъ. «Точно какъ будтобы тебѣ холодно. Что, тебя откупъ смущаетъ?»

Я отвѣчалъ нерѣшительно: — да.

— Нахлѣбался журнальныхъ статеекъ! продолжалъ онъ спокойно.... Что-жъ, ты, я думаю, смотришь теперь на меня какъ на мерзавца, грабителя?… Да полно вертѣться-то, говори прямо.

Я отвѣчалъ запинаясь, что не беру на себя и не желаю судить такъ рѣзко; но что я раздѣляю отчасти взглядъ современнаго поколѣнiя на этотъ предметъ.

Касимовъ пожалъ плечами. "Больно ужь прытки вы съ вашею современностiю, " продолжалъ онъ презрительно. «Ухватились какъ дѣти за первое что въ глаза бросается, да и орете: разбой! А что бы вамъ посмотрѣть сперва хорошенько вокругъ: чище ли многое остальное-то, что у насъ дѣлается? Да вотъ, хоть у васъ, напримѣръ, въ Засядкинѣ; что вы тамъ дѣлали съ братомъ все это время? а?»

— Такъ вѣдь это-жъ теперь и уничтожается.... Мы отказались....

Касимовъ расхохотался.

— Поди ты съ нимъ, говори! сказалъ онъ, махнувъ головой въ мою сторону и оскаливъ свои блестящiе, бѣлые зубы. "Они отказались! Хорошъ гусь!… Да кто отказался-то? Вы что-ли, съ Николаемъ Григорьичемъ, дѣло это вдвоемъ смастерили; или всѣ ваши плантаторы, гуртомъ, вдругъ догадались, что они давятъ своихъ мужиковъ? Вы небось не оставили дѣла попрежнему, еслибъ вамъ и позволили? Нѣтъ! Совѣсть вотъ видишь заговорила!… Ахъ вы святые безсребренники!....

Я не зналъ что сказать. Онъ ставилъ откупъ въ паралелъ съ крѣпостнымъ владѣнiемъ. "Но, " я замѣтилъ ему, «вѣдь это еще не оправдываетъ откупа.»

— А кто его проситъ оправдываться? Я и самъ знаю, что онъ некрасивъ; да ты мнѣ укажи что у насъ чище-то? Гдѣ эта чистота незапятнанная, передъ которой я долженъ оправдываться? Ужь не эти ли господа, что на все смотрятъ сверху? Эти досужiе генiи, что кричатъ во все горло о положительности и реализмѣ, а сами и пальцемъ ни до чего не дотронулось? Нѣтъ, вотъ пускай они сперва дѣло подѣлаютъ, такъ тогда мы на нихъ посмотримъ, чисты ли у нихъ будутъ руки, а-то хвастать-то всякiй умѣетъ! Мы вотъ, изволишь ли видѣть, бѣлоручки, такими родились, намъ все это грязно кажется!… А по-моему лучше служить цаловальникомъ въ кабакѣ или собакъ бить на улицѣ, чѣмъ стоять въ сторонѣ отъ всего, да фыркать на все.

Покуда онъ говорилъ, я смотрѣлъ на него и дивился. Тотъ-ли это Касимовъ, котораго я знавалъ лѣтъ десять тому назадъ и который въ ту пору казался такимъ беззаботнымъ, веселымъ повѣсой, шатался безъ дѣла по Невскому, по ресторанамъ, театрамъ, танцклассамъ и никогда ни о чемъ не говорилъ серьезно? Куда дѣвались эти круглыя, мягкiя очертанiя губъ и щекъ, звонкiй хохотъ и ласковый взглядъ? Откуда этотъ сухой, угловатый покрой лица, эта злая улыбка и жесткiя брови и эта крутая, суровая рѣчь?........ Я не могъ спорить. Я былъ гораздо слабѣе его и признался ему откровенно, что я отсталъ.

— Да, братъ, позаплеснѣлъ маленько, произнесъ Дмитрiй Петровичъ, оскаливъ зубы. «Не мѣшаетъ тебѣ провѣтриться.»

Я отвѣчалъ, что самъ это чувствую, что за этимъ я и прiѣехалъ сюда. "Я-бы хотѣлъ познакомиться съ кѣмъ нибудь изъ передовыхъ людей нашего общества и попасть въ ихъ кругъ, « прибавилъ я въ заключенiе.

— А я бы тебѣ совѣтовалъ оставить передовыхъ въ покоѣ и сойтись съ дѣловыми людбми, сказалъ Касимовъ. — У тебя деньги есть?

— Малость,.... какихъ-нибудь тысячи полторы на расходы.

— А Засядкино не заложено?

— Нѣтъ.

— Ну, значитъ, деньги можно всегда достать. Если захочешь пуститься въ какiя-нибудь затѣи, скажи только мнѣ; я тебѣ укажу дорогу.

Я обѣщалъ. Послѣ этого мы съ нимъ говорили еще съ полчаса объ акцiонерныхъ компанiяхъ. Дмитрiй Петровичъ знаетъ всю подноготную и разсказалъ мнѣ такiя подробности, что я пришолъ въ ужасъ.... Боже мой! Что это у насъ дѣлается! Какая безпечность и неспособность съ одной стороны и какое отъявленное, безсовѣстное канальство съ другой! Тысячи семействъ разорены впрахъ! Я спросилъ Касимова: много ли онъ потерялъ? Но онъ отвѣчалъ неясно. Онъ имѣлъ пропасть акцiй, но, какъ кажется, успѣлъ во-время сбыть большую часть и служитъ теперь директоромъ только изъ чести. Непрiятностей бездна: такъ что выходитъ, наше помѣщичье дѣло еще изъ самыхъ спокойныхъ. Тутъ по крайней мѣрѣ не рискуешь ни все потерять, ни быть ошельмованнымъ передъ всѣми, что, если вѣрить Касимову, можетъ случиться у нихъ совершенно невинно со всякимъ, играющимъ какую-нибудь дѣятельную роль....... Странно! не понимаю я хорошенько всѣхъ этихъ вещей.

III

10-го сентября.

Ухъ! какъ меня отдѣлали!...... Я обѣдалъ вчера у Касимова, но онъ скоро послѣ обѣда уѣхалъ куда-то по дѣлу, а меня поручилъ своимъ. Онъ женатъ на моей двоюродной сестрѣ Ниночкѣ, которую я оставилъ румяной толстушкой въ институтскомъ передникѣ. Ей было тогда лѣтъ шестнадцать; она страшно краснѣла за каждымъ словомъ и страшно любила медовые пряники. Теперь это худая, нервная женщина съ блѣднымъ лицомъ и какимъ-то усталымъ взоромъ. Совсѣмъ другого рода особа сестра Касимова. Марья Петровна дѣвушка лѣтъ двадцати-пяти, быстроглазая, бойкая, похожа слегка на брата, особенно когда брови нахмуритъ. Она-то меня и отдѣлала. Попался, что называется, какъ куръ во щи, совершенно нечаянно, самымъ невиннѣйшимъ лбразомъ. Въ разговорѣ о ихъ воскресныхъ школахъ, чортъ меня дернулъ слегка подшутить надъ петербургскими барынями. Сдѣлалъ это безъ умысла, такъ, что называется, съ дуру сболтнулъ. „Вотъ, говорю, нашли себѣ дамы забаву совсѣмъ новенькую.“ Да какъ сказалъ, сейчасъ и замѣтилъ, что дѣло неладно. Обѣ, и Марья Петровна и Нина Павловна посмотрѣли на меня такими глазами какъ будто я съ неба свалился....

— Забаву!? сказала Марья Петровна.

— Забаву!? повторила кузина Ниночка.

Я хотѣлъ извиниться, но мнѣ не дали ротъ открыть.

— Апозвольте спросить, Василiй Григорьичъ, что по вашему мнѣнiю должно быть серьезнымъ занятiемъ женщины? бойко спросила Марья петровна, и не дождавшись отвѣта, пустилась во весь карьеръ. — Что, вы хотите чтобъ мы чулки для васъ штопали, да за вашей кострюлькой на кухнѣ смотрѣли? Вы требуете, чтобы женщина ограничила свою дѣятельность чисто домашнимъ кругомъ?

— Помилуйте! я ничего не требую, началъ я; но меня перебили на третьемъ словѣ.

— Вы держитесь мнѣнiя Прудона о женщинахъ?..

— Ну да, Прудона, подтвердила рѣшительно Ниночка.

— Помилуйте, я первый разъ слышу, чтобы Прудонъ...... но въ эту минуту обѣ заговорили разомъ, не слушая никакихъ возраженiй.

— Вы считаете женщину существомъ низшей породы....

— вы полагаете, что мы неспособны стоять съ вами рядомъ....

— Неспособны къ искуству, къ наукѣ, къ гражданской дѣятельности…

— Что вы сильнѣе насъ и потому имѣете право повелѣвать....

— Mesdames! ради Бога! Съ чего вы взяли?…

— О! Это видно сейчасъ!

— Сейчасъ видно!…

— Вы смѣетесь надъ современнымъ стремленiемъ женщинъ къ самостоятельности, продолжала скороговоркой Марья Петровна; и считаете неболѣе какъ забавой попытки ихъ быть полезными членами общества, усвоить себѣ серьезный трудъ.... Вы боитесь, что женщина, выйдя изъ вашей опеки, перестанетъ смотрѣть на вещи въ ваши очки и будетъ имѣть свой взглядъ на жизнь и что тогда вамъ не такъ легко будетъ скрыть передъ ней ваши слабости, вашу лѣнь, малодушiе, ваши смѣшныя и грязныя стороны!…

— Марья Петровна, вы ошибаетесь…

— Можетъ быть, перебила она; но въ такомъ случаѣ, вы конечно считаете наши школы дѣломъ пустымъ, безполезнымъ, просто забавою праздныхъ людей.....

— Нѣтъ, это ужь слишкомъ, отвѣчалъ я. — Могу васъ увѣрить, mesdames, что вы меня вовсе не понимаете. Я уважаю ваши школы не менѣе васъ. Я считаю, что это одно изъ самыхъ отрадныхъ явленiй нашего времени, залогъ нашего будущаго сближенiя съ народомъ....

— Можетъ быть, перебила она опять: но вы полагаете, что это не наша роьл, что мы не должны мѣшаться въ такую серьезную вещь какъ народное воспитанiе?… Что мы слишкомъ глупы, не съумѣемъ понять всей важности этого дѣла, а обратимъ его въ шутку, въ забаву, въ petit-jeu?… Если такъ, то зачѣмъ же вы, господа, не берете его вполнѣ на себя? Зачѣмъ вы оставили намъ честь и трудъ играть первую роль въ предпрiятiяхъ этого рода?»....

— О! Marie! Станутъ они учить азбукѣ ребятишекъ! У нихъ на рукахъ столько важныхъ занятiй! съ коварной усмѣшкой замѣтила Ниночка.

— Въ самомъ дѣлѣ?… и обѣ обернулись ко мнѣ съ насмѣшливо-вопросительнымъ взглядомъ. Я былъ сконфуженъ.

— Какiя же это заботы? спросила Марья Петровна какъ будто-бы у невѣстки.

— Да мало ли? Я не знаю что именно у него на умѣ. Пусть онъ самъ скажетъ.

Злодѣйка какъ будто угадывала въ какое ужасное затрудненiе поставитъ меня этотъ вопросъ.

— А впрочемъ, мнѣ кажется тутъ и спрашивать нечего, продолжала Марья Петровна. — Какъ помѣщикъ, Василiй Григорьичъ конечно занятъ теперь устройствомъ своихъ хозяйственныхъ дѣлъ на новыхъ началахъ, не правда-ли?

Мнѣ было совѣстно прямо солгать. Запинаясь, я произнесъ нѣсколько темныхъ, безсвязныхъ намековъ насчетъ исключительно-труднаго положенiя, въ которомъ находятся помѣщики южныхъ уѣздовъ нашей губернiи. Я льстилъ себя слабой надеждой, что, дескать, бабы........ не разберутъ..... "А потому, " заключилъ я, «вы согласитесь, mesdames, что я не шутя имѣю причины быть озабоченнымъ.»

— Вы отъ этого и уѣхали изъ Засядкина? спросила Марья Петровна.

Я такъ и осѣлъ. "Нѣтъ, " отвѣчалъ я съ рѣшимостью отчаянiя. «Я вамъ скажу правду. Я уѣхалъ, чтобъ не мѣшать брату. Мнѣ собственно нечего было дѣлать въ деревнѣ, потомучто я никогда не занимался хозяйствомъ серьезно и плохо знаю его.»

— Чѣмъ же вы были заняты?

Я отвѣчалъ, что въ послѣднее время былъ членомъ ѣездной комисiи по устройству быта крестьянъ.

— Да какъ же васъ выбрали въ члены, когда вы хозяйства не знаете?

Меня бросило въ потъ; я не зналъ что сказать.....

Онѣ усмѣхнулись. «Ну, а до этого времени?» спросила Марья Петровна.

Я молчалъ. Что мнѣ было имъ отвѣчать? Неужели же признаться, что до сихъ поръ, кромѣ книгъ, я не былъ занятъ ничѣмъ серьезно?

Дамы переглянулись съ торжествующею усмѣшкой.

— Василiй Григорьичъ, позвольте вамъ сдѣлать еще одинъ, послѣднiй вопросъ, сказала Марья Петровна, облокотясь на столъ и смотря на меня очень пристально. — Не сочтите нескромнымъ мое любопытство..... Который вамъ годъ?

— Тридцать два, кажется, отвѣчала Ниночка.

— Тридцать два, подтвердилъ я, краснѣя.

— Знаете, еслибъ со времени вашего прiѣзда сюда, вы насъ не прiучили смотрѣть на васъ какъ на родственника и друга, я бы можетъ быть не рѣшилась сказать вамъ то, что теперь скажу. Василiй Григорьичъ! Мнѣ васъ ей-Богу жалко! Въ ваши лѣта, съ вашимъ образованiемъ, средствами, какое выработали вы себѣ положенiе въ жизни? Какую роль вы играете?..... Помѣщикъ, убѣжавшiй изъ своего имѣнiя въ такую пору, когда другiе туда съѣзжаются, когда тамъ дорогъ всякiй, искренно-преданный дѣлу прогреса, всякiй грамотный, образованный человѣкъ!… Вы говорите, что вы не знали хозяйства? Правда ли это? Можно ли жить десять лѣтъ на мѣстѣ и не знать, что вокругъ васъ дѣлается? Скажите лучше, что вы не хотѣли знать никакихъ заботъ и трудовъ, что вамъ непрiятна была эта начинающаяся тревога, которая васъ затрогивала, что вы искали покоя. Но если такъ, то зачѣмъ было ѣхать сюда? Не лучше ли было отправиться въ Крымъ, или въ чужiе края, въ Швейцарiю, въ Ниццу, гдѣ васъ никто не сталъ бы допрашивать чѣмъ вы заняты? А здѣсь, у насъ въ Петербургѣ, что вы тутъ будете дѣлать? Ходить по театрамъ, да Невскiй проспектъ утаптывать? Стыдитесь! Здѣсь теперь всѣ или заняты дѣломъ по-горло, или стремятся, рвутся къ нему изо всѣхъ силъ. Вы видите, даже мы, женщины, нашли себѣ дѣятельность?…

— Гмъ! произнесъ кто-то басомъ въ дверяхъ.... Мы оглянулись; это былъ Дмитрiй Петровичъ.

— Что, братъ? сказалъ онъ, садясь. — Я вижу, тебѣ тутъ лекцiю читаютъ? Прошу не прогнѣваться; оно хоть и скучновато, но это у насъ теперь въ модѣ и тебѣ не мѣшаетъ привыкать исподволь, чтобы какъ-нибудь не осрамиться.... Пожалуй заснешь еще гдѣ нибудь въ большомъ обществѣ....

Я сталъ его увѣрять, что мнѣ вовсе не было скучно, но Дмитрiй Петровичъ зѣвнулъ, не обращая вниманiя на отвѣтъ.

Я ушолъ къ себѣ страшно-взволнованный. Самолюбiе мое сильно страдало. Меня уличили, высмѣяли, мнѣ выставили на глаза всю пошлость моей прошедшей жизни, всю гнусность моего настоящаго положенiя! Я думалъ, что здѣсь это будетъ не такъ замѣтно, но теперь вижу что меня здѣсь ожидаетъ. На меня пальцемъ будутъ указывать, мнѣ не дадутъ проходу, вздохнуть не дадутъ съ этимъ проклятымъ вопросомъ: чгмъ заняты?… Что вы дѣлаете?.... И они правы. Что я, въ самомъ дѣлѣ, дѣлаю? Куда гожусь? Какая польза кому изъ того, что я живу на свѣтѣ?.... О! есть минуты, когда отсутствiе всякой ноши у насъ на плечахъ становится самымъ невыносимымъ бременемъ!… Какъ я ужасно отсталъ и какъ всѣ здѣсь ушли впередъ, всѣ, даже барыни!… Какая у всѣхъ увгренность въ образѣ мыслей, въ словахъ!… А я-то, я-то сижу да слушаю какъ дуракъ! Слова сказать не придумаешь, никакъ не потрафишь впопадъ. Все какъ-то вяло выходитъ, старо, облиняло, некстати, и книжкою пахнетъ ужь слишкомъ замѣтно. Спасибо еще перебиваютъ на каждомъ шагу, а что еслибъ оставили говорить? Хорошо бы я себя показалъ!… Боже мой! Боже мой! Какъ я отсталъ!

IV.

16-го сентября.

Былъ на публичныхъ лекцiяхъ и въ двухъ или трехъ кружкахъ. Начинаю осматриваться и привыкать понемногу… Чего-то уже, чего я не наслушался въ эти послѣднiе дни! И какъ все это мило, свѣжо, умно, увлекательно!… Одно только жаль, никакъ не могу связать у себя въ головѣ то что я слышу съ разныхъ сторонъ. Столько всякаго рода новыхъ идей и высшихъ воззрѣнiй, что въ головѣ идетъ кругомъ. А какъ станешь соображать, да приводитъ къ одному знаменателю, такъ тебѣ дико, странно станетъ, точно ты въ лѣсъ забрелъ, или въ городъ какой незнакомый, въ которомъ кривыя улицы выбѣгаютъ чортъ знаетъ откуда и уводятъ тебя неизвгстно куда, а кругомъ люди толкутся, собаки лаютъ, лошади ржутъ, вывѣски разныя лѣзутъ въ глаза, разнощики орутъ тебѣ подъ ухо во все горло!…

Надо однакоже попытаться, дать себѣ нѣкоторый отчетъ, если не въ сущности слышаннаго, которая, къ сожалѣнiю, для меня недоступна покуда, то по крайней мѣрѣ въ моихъ впечатлѣнiяхъ. Вѣдь я же понялъ что нибудь наконецъ, хоть мнѣ иногда и кажется, что я рѣшительно ничего не могу понять; не все же прошло какъ вѣтеръ мимо, что нибудь да осѣло въ мозгу… Попробуемъ, и начнемъ съ того, что прежде всего чувствительно въ этомъ жерлѣ кипучей дѣятельности, въ этомъ фокусѣ, центрѣ водоворота; я разумѣю съ движенiя. Все это вертится, стремится, летитъ и плыветъ или карабкается и ползетъ куда-то. Куда именно и есть какой нибудь одинъ общiй пунктъ, гдѣ нибудь впереди, на который все направляется, этого я не успѣлъ примѣтить; но движенiе очень чувствительно, такъ чувствительно, что впечатлѣнiе, которое оно производитъ, часто бываетъ сильнѣе всѣхъ остальныхъ, взятыхъ вмѣстѣ, дотого что всѣ остальныя какъ будто теряются въ немъ, въ родѣ того, напримѣръ, когда скачешь во весь опоръ или вертишься кругомъ. Конечно, это можетъ быть только такъ кажется мнѣ съ непривычки, какъ кажется человѣку, у котораго голова кружится, что все кругомъ ходитъ или вертится, или зыблется вмѣстѣ съ какой-то невидимою волной. Но есть нѣсколько обстоятельствъ, заставляющихъ меня склоняться скорѣе къ тому убѣжденiю, что это нетолько кажется, но и дѣйствительно такъ. Вопервыхъ, развитiе мысли здѣсь очень ушло впередъ съ тѣхъ поръ какъ я помню; значитъ было движенiе несомнѣнное, а что впередъ ушло, такъ въ этомъ легко убѣдиться; стоитъ только заговорить съ кѣмъ нибудь о времени; всякiй пожметъ плечами и отзовется такимъ полуснисходительнымъ, полупрезрительнымъ тономъ, какимъ взрослый и опытный человѣкъ отзывается о мечтахъ своей юности. Ясно, что онъ далеко ушолъ отъ того чѣмъ былъ нѣкогда. Я не далеко ушолъ конечно; я какъ сегодня помню что здѣсь происходило лѣтъ десять тому назадъ. Въ ту пору, конечно, тоже было движенiе, но столь медленное, что его было трудно замѣтить. Оно не выскакивало такъ явно наружу, люди какъ будто сами едва сознавали его въ себѣ, хвастали твердыми убѣжденiями, непоколебимыми принципами, о которыхъ теперь и помину нѣтъ, надъ которыми теперь явно смѣются. Въ старые годы, люди дѣлились по убѣжденiямъ на положительныя, ясно очерченныя категорiи, которыя невозможно было смѣшать, потомучто приверженцы ихъ стояли на своемъ твердо и рады были идти на ножи за честь своего знамени или за имя своего полководца. Кто былъ сенъ-симонистъ или фурьеристъ или гегелистъ, тотъ такъ себя и называлъ фурьеристомъ или гегелистомъ. А теперь нѣтъ; никто не сидитъ у себя на порогѣ и не отстаиваетъ домашнихъ боговъ; всякiй предпочитаетъ идти набѣгомъ въ чужiя земли, уступая другимъ безъ боя свои, и отъ этого разрушенiе страшное. А что касается до тѣхъ строгихъ разграниченiй, до тѣхъ катехизисовъ, на которые намекалъ Касимовъ, то можетъ быть они и есть, но я ихъ не видалъ. Если и есть, то должно быть ихъ прячутъ отъ непосвященныхъ. Говорятъ, въ литературномъ кругу есть партiи?… Къ несчастью, я съ литераторами, по крайней мѣрѣ съ отъявленными, до сихъ поръ не сталкивался и потому не могу судить; но въ обществѣ, въ обыкновенныхъ кружкахъ, все это скользко и гибко до-крайности. Неразберешь кто что думаетъ и кому что нужно.... Вотъ напримѣръ, разговоръ, который я слышалъ недавно и записалъ въ тотъ же день.... Въ кругу молодыхъ людей говорили о новой реформѣ въ Австрiи и кто-то обрадовался довольно громко, что вотъ молъ и тамъ, наконецъ, дѣла идутъ къ лучшему.

— Что вы называете лучшимъ? возразили ему другiе. Неужели конституцiю? Да вѣдь это самая вялая, самая неповоротливая изо всѣхъ формъ политическаго устройства.

— Ктому же не болѣе какъ форма, замѣтилъ кто-то.

Тотъ, къ кому обращались эти слова, сейчасъ отступился. Онъ вовсе не думалъ сказать чтобы собственно конституцiя составляла какое нибудь завидное прiобрѣтенiе. Онъ радуется только тому, что дѣло мѣняется, движется, и что стало быть есть развитiе, которое можетъ современемъ привести къ чему нибудь лучшему.

— Да къ чему же это? спросилъ его кто-то. Если къ республикг, то вѣдь это опять не болѣе какъ форма, въ которую можно отлить все, что вздумается, и въ примѣръ привелъ негритянскiе штаты америки.

Тотъ опять согласился, что это правда, но просилъ позволенiя спросить въ свою очередь, въ чемъ же сущность? Неужели въ тѣхъ утопiяхъ, которыя провалились на первой попыткѣ къ осуществленiю, въ 1848 году?

Возражавшiе въ свою очередь отступились, и отвѣчали что нѣтъ, что это конечно дичь, какъ доказалъ очень ясно Прудонъ и другiе.

— Но Прудонъ самъ напуталъ не менѣе вздору, продолжалъ первый. какой положительный выводъ вы можете сдѣлать изъ всѣхъ безконечныхъ его бутадъ и противорѣчiй?

Упомянувшiе о Прудонѣ, тотчасъ же отреклись отъ него, увѣряя, что вовсе не раздѣляютъ его убѣжденiй. За этимъ онъ повторилъ свой вопросъ: «Въ чемъ же сущность?» прибавивъ что онъ не знаетъ въ чемъ она можетъ явить себя осязательнымъ образомъ, если мы будемъ отбрасывать постоянно всякое опредѣленно выраженiе ея, какъ пустую форму. Ему возразили, что разсужденiе это пахнетъ Гегелемъ, который давно опрвергнутъ. Онъ тотчасъ отрекся отъ Гегеля. Съ Гегеля разговоръ повернулъ въ другую сторону. Начали спорить о философiи, отступаясь по очереди отъ всѣхъ ея историческихъ представителей… Что меня поразило особенно въ этомъ спорѣ, это какая-то особенная подвижность и неустойчивость въ собственномъ взглядѣ на вещи, проглядывающая со всѣхъ сторонъ. Всякiй какъ будто боялся, чтобъ его не поймали стоящимъ на чемъ нибудь слишкомъ твердо. Если кто и настаивалъ на-своемъ, то дѣлалъ это слегка, и такъ равнодушно, какъ будто хотѣлъ отстранить отъ себя подозренiе, что онъ придаетъ какую нибудь особенную важность своимъ словамъ; какъ будто хотѣлъ дать почувствовать, что ему это все равно, что это совсѣмъ не главный его аргументъ и что съ какой нибудь высшей точки зрѣнiя онъ пожалуй готовъ и самъ наплевать на все это…