Воспоминания о закавказском походе 1855-1856 годов (Потто) — ДО

ВОСПОМИНАНІЯ О ЗАКАВКАЗСКОМЪ ПОХОДѢ 1855—1856 годовъ. (*)

(*) «Военный Сборникъ» № 1-й 1860 года.

Турецкая кампанія 1855 года окончилась покореніемъ Карса. 1-го декабря послѣдовало размѣщеніе войскъ дѣйствующаго корпуса на зимовыя квартиры. Новороссійскому драгунскому полку опять назначенъ былъ Ахалкалакскій участокъ съ его знакомыми духоборческими деревнями.

Въ концѣ ноября начали отправлять въ Тифлисъ плѣнную турецкую армію, подъ прикрытіемъ первыхъ шести эскадроновъ нашего полка; остальные 4-й и 5-й дивизіоны выступили 28-го числа изъ Каныкева въ Александраполь, откуда должны были идти прямо въ Духоборье.

До Арпачая достигли безъ особенныхъ приключеній; помню только, что было холодно, сыро, и шелъ дождь со снѣгомъ. Въ Хаджи-Вали на ночлегѣ столпилось столько войска, что, несмотря на позднее время года, принуждены были расположиться подъ открытымъ небомъ. Ночь была темная, ненастная; бивуачные костры мерцали едва замѣтными звѣздочками, потому что въ Карсскомъ пашалыкѣ въ дровахъ недостатокъ. Суконныя палатки, разбитыя на здѣшнемъ этапномъ пунктѣ, для пріюта больныхъ, были уже заняты офицерами: кто опоздалъ, тому оставалось довольствоваться бивуаками.

Къ утру погода прояснилась. Мы двинулись дальше, переночевали въ теплыхъ перевалинскихъ сакляхъ и на слѣдующій день подошли къ Александраполю, куда насъ однакожъ не впустили. Стали бивуаками вблизи крѣпости. Городъ былъ въ большихъ хлопотахъ, ожидая главнокомандующаго, проѣзжавшаго изъ Карса въ Тифлисъ.

1-го декабря мы были свидѣтелями торжественной, народной встрѣчи покорителя Анатоліи. Всѣ жители вышли за городъ, расположившись ожидать пріѣзда намѣстника. Между тѣмъ, наступили сумерки; сдѣлалось холодно. Народъ зажегъ факелы, и багровый свѣтъ ихъ фантастически освѣтилъ волновавшуюся масу людей. Было уже поздно, когда экипажъ главнокомандующаго, сопровождаемый отборною сотнею армянской милиціи, сталъ спускаться къ арпачайскому мосту. Священники — православные, армяно-григоріянскіе и римско-католическіе — въ полномъ облаченіи, съ крестомъ и святою водою, встрѣтили на пути намѣстника, и когда экипажъ снова тронулся, народъ, окруженный хоругвями, значками, махая пылающими факелами, бросился вслѣдъ за нимъ. Торжественный колокольный звонъ, разносившійся по всему городу, рѣзкіе звуки зурны и дикіе, воинственные крики народа, предававшагося со всѣмъ пыломъ торжеству настоящей минуты, все это соединилось, чтобы составить невыразимо-привлекательную картину.

Процесія неслась, въ буквальномъ смыслѣ, по ярко илюминованнымъ улицамъ Александраполя и остановилась на небольшой площадкѣ у скромнаго домика, приготовленнаго для генерала Муравьева. Здѣсь встрѣча была уже не та: здѣсь стояло войско, съ распущенными знаменами, съ стройною, боевою музыкою, съ грознымъ «ура!» которое такъ недавно еще гремѣло и отдавалось на неприступныхъ валахъ карсскихъ…

Главнокомандующій обошелъ почетный караулъ, принялъ поднесенную ему отъ города хлѣбъ-соль и, сопровождаемый генералитетомъ, удалился въ домикъ. Народъ продолжалъ толпиться до разсвѣта.

На другой день эскадроны наши прошли черезъ спавшій еще Александраполь и ночевали въ Бендевами.

Бендевань стоитъ того, чтобы сказать о немъ нѣсколько словъ. Это армяно-татарскій аулъ, раскинутый, надъ самымъ Арпачаемъ, на неприступной мѣстности, окруженной со всѣхъ сторонъ страшными обрывами и пропастями. Дорога къ его единственнымъ воротамъ спускается къ берегу рѣки, на дно самой бездны, и оттуда по узкой тропинкѣ карабкается опять на горы.

Жители Бендевани никогда не испытывали нападенія хищныхъ карапапаховъ, скитающихся по ту сторону Арпачая, между тѣмъ какъ сосѣднія съ ними селенія не разъ подвергались ихъ опустошительнымъ набѣгамъ.

Несмотря на мѣстность, не допускающую даже мысли о возможности зайти сюда непріятелю, здѣшніе обыватели живутъ нисколько не лучше тѣхъ своихъ земляковъ, которые всегда стоятъ на рубежѣ между жизнію и смертію, между надеждой и страхомъ нападенія. И Бендевань, и бендеванцы, и имущество ихъ, все скрыто подъ землею. Наверху торчатъ только остроконечныя пирамиды кизяка, да стоги сѣна, разбросанные по крышамъ, и торчатъ они потому, что имъ нѣтъ мѣста подъ крышею, гдѣ и безъ того тѣсно и мрачно отъ общаго помѣщенія человѣка съ домашними животными. Здѣшніе армяне смотрятъ такъ, какъ будто они вчера испытали погромъ, и жалуются по привычкѣ на то, на что другіе жалуются по праву.

Помѣщенія въ аулѣ плохія: попалась сакля, сквозь крышу которой, какъ сквозь рѣшето, сѣетъ мелкій осенній дождикъ и брызжетъ на васъ, сколько ни переставляйте кровати. Пришлось поневолѣ залѣзать подъ бурку, и эта волшебная мантія, не разъ спасавшая насъ на туречинѣ, пригодилась какъ нельзя болѣе и въ этихъ бивуакоподобныхъ жилищахъ. А мы еще жаловались на свои каны-кейскія землянки! Посмотримъ, какъ-то бѣдные казаченки перезимуютъ въ Бендевани. А зимовать они будутъ, и если не здѣсь именно, то по окрестнымъ буйволятникамъ: на ихъ долю постоянно выпадаютъ подобныя удовольствія на классической почвѣ Арменіи.

На слѣдующій день, измученные безсонною ночью, мы выступили къ Шестопамъ. Грязь по дорогѣ невылазная:, добрые кони наши ступаютъ тяжело, будто тащутъ кладь, когда колеса огромной телѣги то и дѣло что врѣзываются на цѣлую четверть аршина въ рыхлую землю. Сѣрое небо глядитъ печально, безжизненно, подъ-стать народу, живущему подъ нимъ, и все сѣетъ какою-то слякотью.

На половинѣ дороги перевалились черезъ довольно крутой хребетъ — отростокъ малаго Кавказа, носящій названіе Мокраго. Что это такое? И небо мокро, и горы мокрыя, и жилища мокрыя! Какая печальная насмѣшка надъ Великою Арменіею!

На горахъ мы застали снѣгъ. Дорога сдѣлалась скользкою и опасною, потому что идетъ косогоромъ, по краю страшнаго обрыва, окоймляющаго съ одной стороны горную тропинку. Отсюда недалеко до ночлега. Мы спустились къ Шестопамъ и подъ самымъ ауломъ переправились въ бродъ черезъ рѣчку. Рѣчка мелкая, но быстрая. Съѣзжая съ крутаго берега и осторожно пробираясь по ея каменистому, неровному дну, не добромъ ее поминали наши солдатики. Да какъ и помянуть-то ее добромъ, когда въ прошломъ году одна лошадь оступилась и полетѣла въ воду, а зазѣвавшійся пикинеръ, какъ сидѣлъ на ней, такъ, перекинувшись черезъ голову, при паденіи, острымъ концомъ пики просадилъ чуть-чуть не насквозь передняго товарища.

Однако на этотъ разъ мы переправились благополучно; за то на противоположномъ берегу ожидала насъ новая непріятность: оставалось идти еще верстъ двѣнадцать въ сторону, до деревни Троицкой, куда уже прослѣдовали наши обозы. Въ самомъ аулѣ помѣщенія не было; стать бивуаками въ такую погоду — невозможно.

Нечего дѣлать, пошли дальше. За Шестопами увидѣли огромную долину, сплошь покрытую бѣлою пеленою снѣга. Вотъ она, русская зима! Вотъ оно, наше сѣверное небо, подернутое свинцовыми, снѣговыми тучами! Уныло смотритъ эта сверкающая, снѣговая даль, не оттѣненная ни деревцомъ, ни кустарникомъ, на которомъ можно было бы остановиться взору, утомленному безпредѣльностію. Эта часть края совершенно безлюдная, безлѣсная.

Мы шли безъ дороги, вслѣдъ за проводникомъ-татариномъ, ѣхавшимъ впереди, потому что безъ него невозможно было бы выбраться изъ этого снѣговаго океана. Шли очень долго. Мрачный день началъ смѣняться еще болѣе мрачными сумерками.

— Проводникъ: н’еча эрстъ — сколько верстъ? спрашиваемъ мы.

— Недалеко; бусагатъ — сейчасъ! отвѣчаетъ онъ, осматриваясь на всѣ стороны.

Идемъ еще часъ. Темныя сумерки легли на окрестность; вѣтеръ крѣпчаетъ; снѣгъ начинаетъ летать крупными порошинками. Дороги нѣтъ; лошади ступаютъ по колѣно въ снѣгу; никакого признака близкаго жилья человѣка.

— Проводникъ! эта дорога?

— Если — такъ! отвѣчаетъ онъ, сильно качнувши головою.

— Да гдѣ же деревня?

— Явашъ, бу-сагатъ! говоритъ татаринъ и останавливается, какъ будто нюхая воздухъ.

Въ сторонѣ что-то зачернѣло Это былъ деревянный крестъ, уныло торчавшій изъ-подъ снѣга. Кѣмъ и когда поставленъ въ безлюдной степи этотъ символъ смерти и страданія? Не спрашивайте: никто не дастъ вамъ отвѣта. Въ этомъ краю не существуетъ ни преданій, ни легендъ!

Мы прямо направились на крестъ и скоро очутились на краю оврага, на днѣ котораго раскинуто Троицкое. Здѣсь граница духоборческаго поселенія. Спустившись въ оврагъ, мы вошли въ деревню. Деревня небольшая: всего дворовъ тридцать-пять или сорокъ, но чистая и красивая. Въ прошломъ году здѣсь зимовали наши пикинеры.

Слава Богу, что мы добрались вовремя: въ полѣ уже загудѣла мятель. Пришлось бы въ такую пору нагуляться въ степи. Здѣсь не только дороги, но и цѣлыя деревни заносятся иногда снѣговыми сугробами. Вьюга бываетъ жестокая и продолжается нѣсколько дней сряду.

День спустя, мятель застигла нашъ полковой и лазаретный обозы, выступившіе изъ Шестоповъ. Тяжелыя телѣги засѣли въ глубокомъ снѣгу, выпавшемъ наканунѣ, и не могли тронуться дальше. Писаря, фурштаты, лазаретная прислуга и даже больные блуждали по полю въ разныхъ направленіяхъ. Наткнулись на человѣка, сидѣвшаго въ снѣгу. Это былъ рядовой Рязанскаго пѣхотнаго полка, объявившій, что онъ наканунѣ отправился съ командою квартирьеровъ въ Орловку. Цѣлую ночь ходили они по полю; рядовой этотъ потерялъ наконецъ изъ виду и офицера и команду. Изъ его словъ можно было заключить, что ихъ отбилось нѣсколько человѣкъ; но отъискивать остальныхъ было невозможно.

Въ то же время весь Рязанскій пѣхотный полкъ, шедшій въ Ахалкалаки, сбился съ дороги и очутился возлѣ нашего обоза. Наступилъ вечеръ, а сильная мятель не унималась. Страшному реву вѣтра вторили отдаленный крикъ чакалокъ и зловѣщее завываніе волковъ, стаями показывавшихся въ темной дали безпредѣльнаго, степнаго горизонта. Тысячи людей какъ тѣни скитались по глубокому снѣгу, тщетно отъискивая дорогу. Нѣкоторыхъ уже начинала клонить предсмертная дремота. Несчастные ложились въ сугробы и мысленно повторяли послѣднія молитвы. Какую страшную ночь пережили эти люди!… Но вотъ далеко въ сторонѣ послышался тихій собачій лай. Нѣсколько человѣкъ отправились по этому направленію, добрались до Троицкаго и, разбудивъ жителей, разсказали въ чемъ дѣло. Немедленно посланы были верховые люди, которые, звономъ въ косы и громкими криками, успѣли направить блуждающихъ на деревню. Сюда собрался весь Рязанскій полкъ и пришли наши нестроевыя команды. Въ полѣ остались только трудно-больные; но и ихъ потомъ перевезли лгите ли.

Въ такую-то мятель, когда, какъ говорится, не видно свѣта Божьяго, сидѣли мы въ теплыхъ избахъ Троицкаго, собравшись скоротать первый зимній вечеръ. Жарко топилась большая русская печь, весело мигая намъ привѣтливымъ огонькомъ. Минувшія трудности уже не казались трудностями. Какъ все былое, прошлое, отодвинулись онѣ на задній планъ и лучше, веселѣе глядѣли на насъ изъ своего заманчиваго далекаго. Человѣкъ не бываетъ доволенъ только настоящимъ, потому что любитъ жить надеждой и воспоминаніями; а какъ хорошо бываетъ оно, это настоящее, въ походное время, въ тѣсномъ кружкѣ товарищей, сплоченномъ боевою жизнію, съ звонкимъ смѣхомъ, нескончаемыми разсказами, шутками, анекдотами!… Позавидовали бы такому чистому смѣху люди, живущіе въ роскошныхъ палатахъ и не знающіе, что такое смѣхъ. И правъ писатель, сказавшій: «военная жизнь! сколько золота отсыпало бы богатое пресыщеніе за твои впечатлѣнія, но они не продажны!…»

Въ Троицкомъ переночевали и на слѣдующій день выступили въ Горѣлое. Эта деревня назначена зимовыми квартирами 4-му дивизіону. Переходъ былъ небольшой — всего верстъ десять, двѣнадцать — но чрезвычайно трудный, потому что въ полѣ все еще стояла мятель, а идти надо было открытою степью. Снѣгу здѣсь выпадаетъ такъ много, что узкая дорога возвышается футовъ на десять надъ своимъ обыкновеннымъ уровнемъ, и все, что сбивалось съ протоптанной тропинки, тонуло и вязло въ глубокихъ сугробахъ. Вздумалось было нашимъ пикинерамъ вымѣрить глубину сугробовъ: попробовали пиками — недостали дна и махнули рукою.... «Ну, и снѣгу же, братцы мои, въ этой Азіи!» говорили наши драгуны, недовольные, впрочемъ, тѣмъ, что прошедшіе впереди пикинеры разбили дорогу въ такой кисель, что лошади съ трудомъ передвигали ноги.

Разсчитывали мы вступить на зимовыя квартиры съ пѣсней и музыкой, какъ вступаютъ всегда походные люди) но на этотъ разъ напрасно самые ретивые изъ среды пѣсенниковъ затягивали:

«Несемъ славу на штыкахъ,

Что и Карсъ въ нашихъ рукахъ!»

Мятель пѣла громче ихъ, и сконфуженные голоса мало по малу примолкали, оставляя тѣхъ, кто былъ по прытче.... Однако и тѣ обрывались. Ревѣлъ только басъ эскадроннаго кузнеца — кузнецы всегда поютъ басомъ — который могъ поспорить съ ревомъ какого угодно сибирскаго буруна. А все-таки дѣло не клеилось. Отозвали пѣсенниковъ назадъ, и рады-рады были, что въ сумеркахъ, измученные, на измученныхъ коняхъ, добились до Горѣлаго. Въ деревню втянулись поодиночкѣ. Въ хатахъ начинали заакигаться огоньки", собаки лаяли изъ-подъ воротенъ, на улицахъ слышалась русская рѣчь .. Каждый торопилъ коня къ знакомой хатѣ, гдѣ хозяева радушно встрѣчали своихъ прошлогоднихъ постояльцевъ. Весело было развязать намокшій башлыкъ, сбросить тяжелую бурку и усѣсться въ тепломъ углу, въ пріятномъ ожиданіи горячаго чая, съ труб кой въ зубахъ и съ хорошею думой въ головѣ о нѣгѣ и роскоши зимовой стоянки.

На другой день черезъ Горѣлое прошелъ пикинерный дивизіонъ, ночевавшій въ Ефремовнѣ. Несмотря на сильный морозъ и рѣзкій порывистый вѣтеръ, лихіе эскадроны прошли съ пѣсенниками. Впереди, по обыкновенію, бѣжалъ заслуженный Сѣрко, съ кожанымъ ошейникомъ, Сѣрко, котораго знали и баловали во всемъ полку. Въ самомъ дѣлѣ, это была замѣчательная собака. Въ игестокую зиму Сѣрко перешелъ съ полкомъ кавказскія горы, два раза вмѣстѣ съ пикинерами ходилъ за Саганлугскій хребеть, и если не участвовалъ лично въ кюрюкъ-даринскомъ сраженіи, то потому только, что тамъ ему нечего было дѣлать; за то, какъ добрый товарищъ, онъ проводилъ насъ почти до оконечности Караяльскаго мыса и потомъ выбѣжалъ первый на встрѣчу побѣдителей. Говорили, впрочемъ, что Сѣрко побаивается турокъ. Взяли это съ того, что, вѣчно неутомимый, онъ иногда смотрѣлъ очень равнодушно на сборы пикинернаго дивизіона въ походъ и, проводивъ его на нѣкоторое разстояніе, спокойно возвращался на эскадронную кухню. Это привыкли считать вѣрнымъ предзнаменованіемъ, что вотъ-вотъ въ далекой синевѣ горизонта замаячатъ башибузуцкія пики… И дѣйствительно, пики маячили, баши-бузуки далеко, далеко гдѣ-то горланили свои пѣсни, иногда высылая навстрѣчу своихъ одиночныхъ всадниковъ, грозившихъ гибкими копьями съ такого благороднаго разстоянія, съ котораго уже ничего нельзя было доказать ими.

Проходя черезъ Горѣлое, Сѣрко, съ свойственною ему любознательностію, заглядывалъ въ каждый дворъ и, увидѣвъ другаго эскадроннаго баловня — бородатаго козла, умѣвшаго дѣлать удивительныя штуки, когда солдатики соберутся за вечерній котелокъ съ кашею — задралъ его, но, получивъ добрую сдачу, съ визгомъ бросался по улицѣ, при общемъ хохотѣ 8-го эскадрона.... А пикинеры, между тѣмъ, уже повернули за деревню; сверкаютъ только изъ-за крайней хаты ихъ длинныя пики, и вѣтеръ доноситъ до насъ пѣсню:

«Муравьевъ нашъ покровитель,

Карсу-городу плѣнитель....»

Вездѣ поютъ о Карсѣ. Такая ужь натура окавказившагося солдата!

10-й эскадронъ идетъ въ Родіоновку; 9-й — еще дальше, въ Тамбовку. Обѣ деревни на берегу большаго озера Топорвани, верстахъ въ сорока отъ полковаго штаба. Съ обоими эскадронами отправлено особое лазаретное отдѣленіе, съ младшимъ полковымъ лекаремъ. Надо думать, что эта отдаленная стоянка была хороша, потому что впослѣдствіи на вопросы, предлагаемые пикинерамъ: «гдѣ былъ рай?» они, не задумываясь, отвѣчали: «на берегу озера Топорвани!…»

На томъ мѣстѣ, гдѣ стоитъ Родіоновка, населенная теперь духоборцами, было, вѣроятно, христіянское селеніе, судя по развалинамъ византійской церкви, на стѣнахъ которой сохранилось много старинныхъ надписей, полуистертыхъ уже временемъ. Полагаютъ, что здѣсь, какъ и вездѣ на востокѣ, надписи повѣствуютъ о судьбѣ церкви и о ея благочестивыхъ строителяхъ.

Эскадроны, возвращающіеся изъ Тифлиса, расходятся по своимъ квартирамъ. Деревни Орловка, Спасское, Богдановка заняты 1-мъ, 2-мъ и 6-мъ эскадронами. 2-й дивизіонъ и 5-й эскадронъ расположились въ аулахъ. Не ушли-таки отъ душныхъ буйволятниковъ!

Изъ духоборческихъ деревень только Ефремовка и Троицкое — старыя квартиры пикинернаго дивизіона — остались незанятыми по причинѣ своего нездороваго климата. Въ прошломъ году пикинеры поплатились за эту стоянку лучшими своими людьми. Господствующими болѣзнями были боль въ желудкѣ и тошнота, происходившія, по изслѣдованію медиковъ, отъ дурной воды изъ болотистой рѣчки. Сами жители употребляютъ для питья талый снѣгъ, которымъ стараются запастись на продолжительное время. Въ краѣ, гдѣ онъ лежитъ болѣе полугода, это сдѣлать нетрудно.

Полкъ размѣстился, но фурштатскую команду дѣвать было некуда и по необходимости поставили въ Ефремовнѣ. Фурштаты, впрочемъ, довольны этимъ, потому, говорятъ, «стоять намъ просторно».

А въ другихъ деревняхъ солдаты размѣщены тѣсно\ даже въ Горѣломъ, въ одной изъ лучшихъ стоянокъ нашего полка, приходится по пяти, по шести человѣкъ на хату. Офицеры тоже не имѣли особыхъ помѣщеній и зимовали вмѣстѣ съ хозяевами. За то лошадямъ стоять привольно. Конюшни здѣсь не очень теплыя, но темныя. Кавалеристы этимъ довольны и принимаются откармливать лошадей толченымъ ячменемъ съ рѣзкою. Къ жаркой конюшнѣ наши лошади не привыкли: онѣ мокнутъ и не ѣдятъ корма:, въ конюшнѣ умѣренной, и притомъ темной, лошадь скоро начинаетъ линять, шерсть прилегаетъ и получаетъ пріятный лоскъ — предметъ особой заботливости и щегольства азіятца. Черкесы всегда устраиваютъ темныя конюшни и говорятъ: «Пускай лошадь привыкнетъ къ темнотѣ. Она, какъ кошка, должна видѣть лучше ночью, чѣмъ днемъ, потому что человѣкъ видитъ лучше днемъ, нежели ночью…» И въ быстрыхъ налетахъ на наши границы, когда горецъ не отличаетъ дня отъ ночи, это условіе становится для нихъ необходимостію.

Но пора сказать нѣколько словъ о самой странѣ, извѣстной у насъ подъ именемъ Духоборья. Край любопытный и по своему климатическому свойству, и по образу жизни, и по обычаямъ, и по религіознымъ особенностямъ жителей. Онъ заслуживалъ бы болѣе серьезнаго и точнаго описанія, чѣмъ предлагаемыя здѣсь походныя замѣтки, веденныя отъ нечего дѣлать, и притомъ на скорую руку. Но какъ о Духоборьѣ писали у насъ весьма мало, то, можетъ быть, пригодятся и бѣглыя замѣтки кочевника.

Духоборье лежитъ въ западной части Ахалкалакскаго уѣзда и занимаетъ равнину, прилегающую къ турецкой границѣ. Равнина эта, возвышенная почти на три тысячи футовъ надъ уровнемъ моря и обставленная невысокими, но рано покрывающимися снѣгомъ горами, открытая только къ сторонѣ Турціи, носитъ на себѣ отпечатокъ мертваго запустѣнія. Снѣгъ выпадаетъ въ сентябрѣ мѣсяцѣ и лежитъ до марта, а иногда и до апрѣля. Зима бываетъ вообще очень умѣренная и морозы рѣдко случаются выше 10 и 12 градусовъ, но снѣгу выпадаетъ бездна, и, при малѣйшемъ вѣтрѣ со стороны горъ, поднимаются ужасныя мятели, свирѣпствующія по нѣскольку дней сряду. Помню, какъ цѣлыя деревни погребались подъ сугробами и недоставало рукъ отбрасывать снѣгъ отъ сараевъ и конюшенъ: приходилось разбирать соломенныя крыши, чтобы Сквозь эти отверстія опускать кормъ и пойло животнымъ.

Жители почти не знаютъ лѣта и въ короткое время его спѣшатъ косить траву, запасаясь на восемь мѣсяцевъ сѣномъ, которое складывается большими скирдами на заднихъ дворахъ. Эти задніе дворы первые попадаются на глаза, когда подъѣзжаешь къ Горѣлому, и мы были пріятно удивлены обильнымъ запасомъ продовольствія. Сѣно по тамошнимъ цѣнамъ было недорого: духоборцы продавали его на сажени, получая отъ 9 до 12 рублей, смотря по высотѣ стога и по качеству сѣна. Но, убаюканные надеждой на неизсякаемость нашего фуражнаго эльдорадо, мы не замѣтили, какъ со всѣхъ сторонъ начали стекаться посторонніе охотники: то артиллеристъ завернетъ проѣздомъ будто бы разъ Ахалкалакъ въ Александраполь, то пѣхотный — проѣздомъ изъ Александраполя въ Ахалкалаки, то промышленики-армяне, берущіе все на казенные подряды, а, между тѣмъ, огромные транспорты сѣна протаривали довольно широкія дорожки по разнымъ направленіямъ.

Опомнились мы уже къ концу зимы, когда пудъ сѣна вдругъ поднялся до одного рубля серебромъ. Рубль серебромъ за пудъ! Что было дѣлать, когда на продовольствіе лошади, не только сѣномъ, но ячменемъ и соломою, отпускается въ сутки четвертакъ? Поможетъ ли тутъ благоразумная экономія? Мы объявили Духоборье въ осадномъ положеніи и съ ревнивою заботливостію стали оберегать наше сокровище", но жителямъ это не понравилось. Поднялся споръ о правѣ владѣнія и о правѣ продажи собственности. Протесты, жалобы, просьбы съ обѣихъ сторонъ полетѣли въ Александраполь и наводнили собою корпусную канцелярію. Дѣло было рѣшено въ нашу пользу.

Но не для однихъ барышей заготовляютъ духоборцы свое сѣно: для нихъ оно составляетъ предметъ главнѣйшей необходимости, потому что единственный, можно сказать, промыселъ ихъ — извозъ по казеннымъ и частнымъ подрядамъ. Скота вообще держатъ мало, хотя скотъ здѣсь необходимъ, потому что жители въ этихъ голыхъ, безлѣсныхъ степяхъ принуждены употреблять кизякъ не только для топлива, но и для постройки своихъ жилищъ. Рубленыхъ избъ здѣсь не увидите: стѣны домовъ выводятся просто изъ кизячнаго плитняка и потомъ чисто выбѣливаются. Потолковъ въ хатахъ не дѣлаютъ: ихъ замѣняетъ обыкновенная русская крыша, состоящая изъ стропилъ, прикрытыхъ толстымъ слоемъ соломы. Несмотря на то, хаты выходятъ большія и свѣтлыя. Здѣшній кизякъ при топливѣ не отдѣляетъ тяжелаго запаха. Это происходитъ, кажется, оттого, что онъ тщательно высушивается и сохраняется, хорошо укутанный соломою подъ какимъ-нибудь навѣсомъ. Хоть бы этому-то поучились армяне у своихъ сосѣдей.

О хлѣбѣ здѣсь нечего думать; жители даже не пробовали заниматься земледѣліемъ, и хорошо сдѣлали: покрайней мѣрѣ не потеряли понапрасну трудъ и время. Мерзлая земля не въ состояніи произвесть ничего, кромѣ травы. Грустно смотритъ лѣтомъ эта безжизненная степь, окружающая небольшія деревушки: ни одной пашни, ни одного садика! Мѣстами только можно встрѣтить убогій огородецъ, пріютившійся гдѣ-нибудь на задворьи.

Хлѣбъ жители принуждены покупать для себя на ахалкалакскихъ и александрапольскихъ базарахъ, отправляясь для этого за шестьдесятъ и за семдесятъ верстъ. Солдатъ кормятъ изъ котла. Пища хороша; но пріѣдаются черствые сухари и вѣчная каша, а жители, несмотря на все свое радушіе, не имѣютъ средства удѣлить ни куска свѣжаго хлѣба, ни чашки молока, едва-едва достающаго для прокормленія собственной семьи.

Говоря о Духоборьѣ, нельзя умолчать о его нездоровомъ климатѣ: господствующія здѣсь лихорадки легко переходятъ въ тифъ. Медики, впрочемъ, увѣряли, что такъ какъ характеръ этихъ болѣзней простудный, потому что онѣ сопровождаются разстройствомъ легкихъ и сильными ревматическими ломотами, то причину можно скорѣе приписать сырымъ хатамъ и тѣсному помѣщенію людей, нежели самому климату. Можетъ быть, это и справедливо, если вспомнить, что заболѣвали болѣе люди старые, поступившіе изъ резервовъ. Старики эти, изнуренные уже прежнею долговременною службою, страдали и безъ того различными недугами. Говорятъ, что климатъ не оказываетъ слишкомъ вреднаго вліянія на самихъ духоборцевъ; но мы, во время стоянки, потеряли болѣе ста человѣкъ умершими и, выступая изъ Духоборья, оставили близъ горѣловскаго выгона обширное кладбище, усѣянное убогими деревянными крестами, поставленными надъ солдатскими могилами.

Сами духоборцы заслуживаютъ вниманія по своимъ понятіямъ о предметахъ вѣры и по той таинственности, въ которой она представляется постороннему наблюдателю. Эта секта отлична не только отъ ученія православной церкви, но и отъ всѣхъ раскольничьихъ толковъ, существующихъ въ Россіи. Все вѣрованіе духоборцевъ, если можно такъ выразиться, заключается во внутреннемъ дѣйствіи души, въ представленіяхъ ума, въ чувствахъ сердца. У насъ, въ Россіи, почти не знаютъ этой секты, потому что тамъ нѣтъ ея послѣдователей, или заключаютъ о ней по одному названію. Это произошло оттого, что, при первоначальномъ образованіи раскола, онъ подвергся гоненіямъ и принужденъ былъ тщательно скрывать истинный смыслъ своего ученія, открывая его только тому, кто внушалъ къ себѣ полное довѣріе. Вѣроятно, по этой же причинѣ у духоборцевъ не сохранилось никакихъ письменныхъ памятниковъ относительно исторіи ихъ раскола, потому что письменные памятники могли бы служить всегда живою уликою.

Живя съ духоборцами подъ одною кровлею, мы хорошо могли ознакомиться и съ ихъ ученіемъ, и съ ихъ нравами, и обычаями, истекающими прямо изъ религіознаго настроенія. Но, прежде нежели говорить объ этомъ, бросимъ краткій взглядъ на историческую судьбу духоборческой секты въ Россіи.

XVI и XVII вѣка были для Европы временами общихъ потрясеній и религіозно-политическихъ переворотовъ. Этотъ духъ перешелъ съ запада и на востокъ: въ Россіи онъ выразился образованіемъ раскольничьихъ сектъ по поводу исправленія церковныхъ книгъ, предпринятаго патріархомъ Никономъ. Явились различные толки такъ называемыхъ старовѣровъ, которые, упорно держась древней буквы, воображали, что защищаютъ святость и неприкосновенность православной церкви. Другіе сектаторы, порицая старообрядцевъ за пристрастіе къ буквѣ, пошли дальше: они возстали уже противъ того, что навсегда было принято и освящено нашею церковію. Въ этомъ первоначальномъ движеніи контръ-революціоннаго религіознаго толка таился зародышъ секты духоборцевъ, по преобладанію въ ней внутренняго, духовнаго направленія.

Когда Петръ Великій открылъ свободный входъ въ Россію иноземцамъ, когда иноземцы стали въ головѣ новаго управленія, ихъ вліяніе не могло не отразиться на образѣ мыслей стараго русскаго общества, и тогда-то, какъ полагаютъ, проникъ къ намъ тотъ духъ религіозной борьбы, который привился къ нашимъ сектамъ тѣмъ легче, что умы и сердца были уже подготовлены предшествующими событіями.

Названіе духоборцевъ, т. е. поборниковъ духа, утвердилось потому, что духоборцы признаютъ особое благодатное дѣйствіе Св. Духа въ своихъ послѣдователяхъ; но прежде они были извѣстны подъ общимъ именемъ иконоборцевъ, потому что, подобно одной изъ раскольничьихъ сектъ, существующей въ Россіи и теперь, они отвергаютъ святыя иконы.

По неимѣнію у себя письменныхъ памятниковъ, духоборцы сами не знаютъ ничего о первоначальномъ образованіи своей секты, хотя единогласно утверждаютъ, будто она ведетъ начало отъ трехъ отроковъ, упоминаемыхъ пророкомъ Даніиломъ. Основателемъ же своей секты въ Россіи они считаютъ старика Силуяна Колесникова, жившаго въ послѣднихъ годахъ прошедшаго столѣтія, въ селеніи Никольскомъ, Екатеринославской губерніи; но другіе, не отвергая Колесникова, какъ знаменитаго ревнителя духоборства, относятъ образованіе секты къ началу XVIII столѣтія и родиной ея считаютъ Тамбовскую губернію. Послѣдніе правы. Со времени Колесникова, можетъ быть, начинаются собственно преданія духоборцевъ, но самая секта существовала ранѣе и была особенно распространена на югѣ: въ губерніяхъ Екатеринославской, Харьковской, Черниговской и Тамбовской, также въ Саратовѣ, въ Курскѣ и въ Воронежѣ.

Вредная секта духоборцевъ, при самомъ началѣ своего возникновенія, до конца прошлаго и даже въ нынѣшнемъ столѣтіи, неоднократно вызывала строгія мѣры преслѣдованія.

Судьба духоборцевъ измѣнилась къ лучшему только съ воцареніемъ императора Александра I, строго запретившаго входить, какъ было прежде, въ изслѣдованіе мыслей ихъ о дѣлахъ вѣры. Въ 1801 году признано было необходимымъ переселить послѣдователей этой секты въ отдаленный край, и именно въ Таврическую губернію. Въ Мелитопольскомъ уѣздѣ, при сліяніи Молочной рѣчки съ Лиманомъ, впадающимъ въ Азовское море, было тогда много обширныхъ ненаселенныхъ земель, получившихъ названіе «Молочныхъ Водъ». Туда первоначально переселили тридцать духоборческихъ семействъ, которыя, выстроивъ себѣ жилища, усердно занялись земледѣліемъ. Скоро и всѣ остальные духоборцы, узнавъ о спокойной и безбѣдной жизни своихъ собратій, стали проситься на «Молочныя Воды» и, легко получая дозволеніе, основали на правомъ берегу рѣчки особую колонію, состоявшую изъ девяти хорошо выстроенныхъ деревень. Замѣчательно, что названіе этихъ деревень перенесли они и на мѣсто новаго своего водворенія на Кавказѣ. Такъ въ Ахалкалакскомъ участкѣ находятся деревни: Богдановка, Троицкое, Спасское, Родіоновка, Тамбовка и Горѣлое. Три же деревни: Якимовка, Терпѣніе и Гавриловна, сохранились, вѣроятно, въ другихъ поселеніяхъ около Башкичета или Елисаветполя.

Въ Крыму число духоборцевъ увеличилось до того, что въ началѣ царствованія императора Николая, около 1832 года, считалось ихъ до 800 семействъ, состоявшихъ изъ четырехъ тысячъ душъ обоего пола. Отличаясь, подобно другимъ сектаторамъ въ Россіи, любовію къ труду и склонностію къ хозяйству, духоборцы скоро упрочили свое благосостояніе, но въ то же время стали перетолковывать самое переселеніе ихъ въ Крымъ въ свою пользу, проповѣдывали основныя начала своего ученія и обнаруживали неповиновеніе властямъ. Такъ, по требованію херсонскаго военнаго губернатора, они отказались поставить рекрутовъ, на томъ основаніи, что нужна была присяга, тогда какъ, по ихъ вѣрованіямъ, запрещалось всякое клятвенное обѣщаніе. Строгія мѣры не помогли: между духоборцами усилился только старинный духъ упорства и непослушанія, Тогда, вслѣдствіе высочайше утвержденнаго мнѣнія государственнаго совѣта, положено было не приводить духоборцевъ къ присягѣ, довольствуясь ихъ честнымъ словомъ.

Мѣстное начальство, еще въ царствованіе императора Александра Павловича, неоднократно входило съ представленіемъ о необходимости перемѣщенія духоборцевъ изъ Крыма въ болѣе удаленныя мѣста", но только въ 1841 году духоборцы были переселены въ Закавказье. Мы уже видѣли отчасти свойство земли и новый образъ жизни ихъ въ Ахалкалакскомъ участкѣ. Посмотримъ теперь, въ чемъ заключается ихъ ученіе.

Духоборцы ожидаютъ не видимаго пришествія Христа въ міръ, а внутренняго, сокровеннаго снисхожденія Его въ душу человѣка, что, вмѣстѣ съ ученіемъ о внутреннемъ дѣйствіи Св. Духа, есть альфа и омега ихъ религіознаго ученія. Впрочемъ, это вѣрованіе выработалось не въ ихъ средѣ: оно имѣетъ много общаго съ ученіемъ мистиковъ и квакеровъ Главный догматъ мистиковъ и квакеровъ, цѣликомъ перешедшій къ духоборцамъ, тотъ, что въ душѣ каждаго человѣка есть частица ума и премудрости, присущихъ Богу. Эту премудрость они называютъ внутреннимъ Словомъ, внутреннимъ Христомъ, дѣйствіемъ Св. Духа, т. е. совѣстію человѣка.

И въ ученіи духоборцевъ можно замѣтить односторонность мистическаго направленія, но у нихъ есть и свои особенности, сложившіяся силою обстоятельствъ. Теперь, впрочемъ, у духоборцевъ сохранился только одинъ результатъ ихъ религіознаго вѣрованія: это — жить обществами, съ обязанностію помогать всѣмъ вмѣстѣ каждому своему члену, уклоняться отъ всего порочнаго, избѣгать ссоръ, дракъ, не произносить даже срамныхъ словъ. Но, относительно основныхъ началъ ученія, духоборцы, можно сказать, блуждаютъ во мракѣ: они не имѣютъ постоянныхъ правилъ вѣрованія, сами не знаютъ, какіе догматы признаютъ и чему вѣруютъ. Нѣтъ ничего удивительнаго въ этомъ явленіи: смыслъ ученія передается изустно, отъ отца дѣтямъ, и чѣмъ невѣжественнѣе родители, тѣмъ безсвязнѣе и нелѣпѣе становятся религіозныя традиціи.

Разъ, въ откровенной бесѣдѣ передъ вечернимъ огонькомъ, разсуждая о предметахъ вѣры, я обратился съ вопросомъ къ старому духоборцу:

— Опредѣли, старикъ, что есть Богъ по вашему ученію?

— Богъ есть духъ силы, духъ премудрости, духъ воли, отвѣчалъ духоборецъ.

— А вѣрите ли вы во Святую Троицу?

— Вѣримъ: единъ Богъ во Святой Троицѣ.

Старикъ слукавилъ: Святую Троицу они понимаютъ посвоему, выражая ее слѣдующимъ наборомъ словъ: Отецъ — свѣтъ, Сынъ — жизнь, Духъ Святый — покой. Отвѣчая на нашъ вопросъ, старикъ продолжалъ:

— Богъ троиченъ, но троичностію своею проявляется только въ душѣ человѣка: Отецъ — силой памяти, потому что онъ есть духъ силы, Сынъ — премудростію разума, Духъ Святый — волею.

Душа, по понятію духоборцевъ, есть образъ Божій; но послѣ грѣхопаденія этотъ образъ былъ потерянъ, память ослабѣла и человѣкъ забылъ чѣмъ онъ былъ прежде; разумъ помрачился; воля, не направляемая Св. Духомъ, развратилась. Придавая всему мистическій смыслъ, они и въ библейскомъ повѣствованіи объ Адамѣ и Евѣ видятъ духовную картину нашей тѣлесной жизни. Душа — говорятъ эти сектаторы — пала ранѣе, вмѣстѣ съ прочими ангелами, до сотворенія міра. Самый міръ былъ созданъ для нея, какъ темница, куда она заточилась за свои преступленіями потому не отъ Адама и Евы произошелъ грѣхъ: подобно намъ, и они были созданы грѣшными. Въ судьбѣ Авеля духоборцы видятъ гоненіе вѣрующихъ людьми злыми или Каинами; въ вавилонскомъ столпотвореніи видятъ раздѣленіе церквей; въ потопленіи египтянъ и въ переходѣ евреевъ черезъ Чермное море — картину погибели грѣшныхъ и спасенія праведныхъ. Самую земную жизнь Іисуса Христа они признаютъ таинственнымъ обитаніемъ Его въ душѣ человѣка. «Христосъ — говорятъ они — нисходить въ душу благовѣстіемъ Гавріила, рождается въ душѣ человѣка, проповѣдуетъ тамъ слово истины, страдаетъ, умираетъ и воскресаетъ.» Поэтому, по ихъ мнѣнію, Даже тотъ, кто никогда не читалъ Евангелія, никогда не слыхалъ о Іисусѣ Христѣ, познаетъ его внутреннимъ чувствомъ своимъ, потому что Онъ — совѣсть человѣка, научающая каждаго отличать добро отъ зла. Подъ вліяніемъ такого мистицизма, духоборцы увѣрены, что не одни христіане, но іудеи, магометане и даже язычники могутъ быть спасены въ будущей жизни.

И о будущей жизни у нихъ выработалось свое понятіе: всѣ люди воскреснутъ, но воскреснутъ духомъ, а не плотію — говорятъ духоборцы — и что будетъ послѣ воскресенія — неизвѣстно. Полагаютъ только, что адскія муки будутъ заключаться въ угрызеніяхъ совѣсти.

Святыя таинства православной церкви отвергаются духоборцами. Духовенства они не только не признаютъ, но и самыя постановленія вселенскихъ соборовъ не считаютъ истинными и не принимаютъ ихъ. Апостоловъ и святыхъ уважаютъ за то, что, будучи людьми, подобно намъ грѣшнымъ, угодили Богу. Постовъ не соблюдаютъ, крестнаго знаменія не творятъ.

Есть между духоборцами идеи коммунистскія и соціялистскія. Можно пользоваться — говорятъ они — пособіемъ другаго, но и тогда пособляющій намъ не будетъ слугою, а братомъ, намъ равнымъ. Эту мысль переносятъ они на цѣлые общества и народы. Войну считаютъ дѣломъ непозволительнымъ, ссылаясь на евангельскую заповѣдь о любви, о милосердіи и на евангельское ученіе о томъ, что братъ не можетъ быть убійцею брата, какія бы преступленія ни тяготѣли на немъ. Они не носятъ оружія, но за враговъ не молятся, такъ какъ, по ихъ мнѣнію, всякій обязанъ молиться за себя только, а не за другихъ. Потому же они не молятся и за тѣхъ: «еже во власти суть».

Руководясь мыслію о равенствѣ всѣхъ своихъ членовъ, духоборцы никого не называютъ отцомъ. «Всѣ братіе есте — говорятъ они словами священнаго писанія — единъ бо вашъ Отецъ на небесѣхъ!» Даже дѣти называютъ отца просто «старикомъ», а мать «нянькою». Мужья зовутъ своихъ женъ «сестрами», а жены мужей — «братьями». Родители никогда не говорятъ о дѣтяхъ мои, но непремѣнно — наши. Вмѣсто благодарственныхъ словъ за какую-нибудь услугу, духоборцы говорятъ: «спаси Господи!» и только въ этомъ, пожалуй, заключается все ихъ моленіе о другихъ.

Замѣчательно, что духоборцы, съ упорствомъ отстаивающіе свои религіозныя вѣрованія, не только не питаютъ ненависти къ православнымъ христіанамъ, подобно прочимъ нашимъ раскольничьимъ сектамъ, но не считаютъ непогрѣшимымъ и своего ученія.

Разговаривая съ однимъ старикомъ о дѣлахъ вѣры, о чемъ духоборцы бесѣдуютъ часто и охотно, если не замѣчаютъ въ слушателяхъ нетерпимости или желанія посмѣяться, я слышалъ отъ него легенду, которая показалась мнѣ замѣчательною на столько, что я попрошу позволенія привести ее, какъ плодъ своеобразной поэзіи. Постараюсь передать ее тѣмъ языкомъ, которымъ была она разсказана мнѣ:

«Далеко, далеко отсюда, въ странѣ невѣдомой уму человѣческому, лежитъ синее море, и на томъ морѣ есть островъ. Неясно и туманно маячитъ онъ порой мореходамъ- но вѣчныя волны ходятъ по морю, и нѣтъ человѣку доступа туда. То море и тотъ островъ-будущая судьба человѣка, туманная и неясная, пока не доберется человѣкъ по бурнымъ волнамъ жизни до тихой пристани смерти.