С 1857 (ДО)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

Въ Москвѣ, не вдалекѣ отъ Арбатскихъ воротъ, въ одномъ очень коротенькомъ переулкѣ, противъ самой приходской церкви, существуетъ и до сихъ поръ одноэтажный, низенькій каменный домъ въ семь оконъ. Въ 1829 году домъ этотъ былъ окрашенъ самой свѣтло-дикой краской, что все-таки не мѣшало ему казаться очень мрачной обителью, тѣмъ болѣе, что тогда внутри его мелькали большею частью какія-то допотопныя лица, въ допотопныхъ прическахъ и костюмахъ.

Весной, когда солнце начинало сильно разливать свою теплоту, изъ этого дома выходилъ на крыльцо старикъ лѣтъ семидесяти, здоровый, плотный мужчина, сѣдой какъ лунь; на немъ костюмъ былъ вѣчно одинъ и тотъ же, и также страненъ, какъ и на всѣхъ обитателяхъ дома: желтый фризовый сюртукъ, съ протертыми локтями, коротенькіе, синіе, полинялые панталоны, изъ домашняго сукна, и какіе-то кожаные сапоги, странно-краснаго цвѣта. Онъ обыкновенно садился на верхнюю ступеньку крыльца, опирался локтями на свои колѣни и неутомимо вязалъ носокъ изъ полувыбѣленныхь, толстыхъ нитокъ. Лицо его выражало постоянно какое-то подавленное страданіе, но при встрѣчѣ съ знакомыми, онъ всегда радостно улыбался, весело разговаривалъ, и послѣ, сидя одинъ, долго улыбался и что-то шепталъ про себя. Случалось иногда, что онъ, просидѣвши нѣсколько на крыльцѣ, вставалъ, подходилъ къ сосѣднему дому, заглядывалъ въ дверь или на подъѣздъ и, увидавъ сосѣдскаго человѣка, спрашивалъ, улыбаясь: «Какъ ты поживаешь?» Поговоривъ съ нимъ, онъ отправлялся опять на свое крыльцо и снова садился въ обычную позицію. Бывало также, что иногда кто нибудь изъ сосѣдей, сами домовладѣльцы или ихъ дѣти, проходя мимо старика, останавливались и ласково спрашивали его:

— Здоровъ ли старичокъ? много ли навязалъ?

— Да вотъ шестую парочку оканчиваю, батюшка, отвѣчалъ старикъ, вставая и кланяясь привѣтливому господину; тотъ снималъ шляпу, также кланялся, улыбался и проходилъ мимо, а старикъ снова садился, улыбался, бормоталъ что-то про себя и усердно принимался опять вязать.

Но не одинъ старикъ, своимъ присутствіемъ, оживлялъ это мрачное жилище, видали, и довольно часто, что двери на подъѣздѣ широко растворялись, и изъ дому выходили разныя лица обоего пола. Видали даже, что и ворота растворялись въ этомъ домѣ, и со двора выѣзжали или маленькія дрожки въ одну лошадь, или карета очень огромнаго размѣра, съ превысокими и широкими козлами; на дверцахъ кареты красовались гербы ея владѣтелей; она была всегда запряжена четверней (съ форрейторомъ) прекрасныхъ сѣрыхъ, молодыхъ лошадей, на которыхъ была надѣта самая жалкая упряжь въ грязи, рыжая и изорванная; зато кучера были одѣты щегольски, въ прекрасныхъ синихъ, тонкихъ армякахъ, съ персидскими кушаками, въ красныхъ александрійскихъ рубашкахъ, съ голубыми бантами изъ лентъ. Когда этотъ экипажъ останавливался у подъѣзда, въ ожиданіи своихъ господъ, то почти всѣ проходящіе останавливались и смотрѣли на него, какъ на диковинку; неизвѣстно, что было любопытнѣе для нихъ: экипажъ ли, отличавшійся своимъ древнимъ устройствомъ, или неловкіе до крайности кучера, одѣтые въ прекрасные кафтаны, или, наконецъ, эти чудесныя лошади въ изорванныхъ хомутахъ.

Весной, въ 1829 году, въ концѣ шестой недѣли Великаго поста, погода стояла самая пріятная, воздухъ былъ свѣжъ и жители Москвы спѣшили пользоваться такими днями: они толпами гуляли по бульварамъ и даже по улицамъ, желая подышать весеннимъ воздухомъ.

Въ одинъ изъ такихъ дней, въ описанномъ нами домѣ, растворились обѣ половинки дверей у подъѣзда, и на крыльцо вышла хозяйка дома. Это была женщина лѣтъ семидесяти-пяти, но здоровая и бодрая. Она была очень мала ростомъ, толста и немного сгорблена. Лицо ея было крупнаго размѣра, блѣдно и морщинисто; быстрые, каріе глаза ея непріятно сверкали изъ-подъ черныхъ, нависшихъ бровей и, казалось, такъ вотъ и хотѣли съѣсть всякаго проходящаго; очень правильный носъ, съ небольшимъ горбомъ, придавалъ ея лицу какую-то строгость, а тонкія, блѣдныя, вѣчно крѣпко сжатыя губы выражали какую-то непримиримую злобу ко всему живому. Костюмъ на ней былъ замѣчательно забавенъ: ея голова была обтянута черной тафтяной шапочкой на ватѣ, а сверхъ ея былъ надѣтъ чепецъ изъ узорчатаго тюля, съ очень высокой кромочкой, туго накрахмаленной и раздутой, какъ пузырь; около лица лежала кружевная оборка, сложенная мелкими бантиками, изъ-подъ которой былъ выставленъ рыжеватый паричокъ, гладко причесанный; подъ бородой виднѣлся бантъ изъ широкихъ, бѣлыхъ атласныхъ лентъ, которыми былъ повязанъ чепецъ. Около шеи былъ надѣтъ кисейный, также туго накрахмаленный и очень широкій борокъ, который около головы образовывалъ родъ блюда; капотъ, или, какъ она сама называла, дульетъ, на ней былъ коротенькій изъ синей матеріи, весь обшитъ атласными синими же лентами въ складку; плечи ея покрывалъ большой турецкій черный платокъ, ноги ея были обуты въ тонкіе бумажные чулки и кожаные ботинки съ превысокими каблуками, которые довершали весь костюмъ. Руки у нея были всегда безъ перчатокъ, заложенныя, какъ говорила она сама, по наполеоновски, и придерживали на крестъ концы платка подъ локтями. Она остановилась на крыльцѣ и, обратясь къ вставшему, знакомому уже намъ старику, сказала:

— А ты здѣсь, Ванька? все вяжешь.

— Вяжу, матушка-сударыня (такъ было приказано отъ самой госпожи ее именовать), какъ быть.

— Вяжи! вяжи, дуракъ! лучше, чѣмъ пьянствовать, сказала строгимъ голосомъ госпожа его, и, опираясь на руки двухъ худощавыхъ лакеевъ, одѣтыхъ очень прилично, въ синія ливреи съ безчисленнымъ числомъ воротничковъ, обшитыхъ серебрянымъ галуномъ, и трехъ-угольныя шляпы, она начала сходить съ крыльца. за ней поодиночкѣ выступали три очень пожилыя дѣвицы, ея дочери, начиная съ сорока-пяти до сорока. Онѣ были въ гроденаплевыхъ шляпкахъ, почти всѣ одинакаго желѣзнаго цвѣта и одинакаго фасона, въ ватныхъ гродетуровыхъ коричневыхъ королькахъ, съ розовыми отворотами, и въ турецкихъ шаляхъ: пунцовой, бѣлой и оранжевой (онѣ всѣ очень любили турецкія шали). Когда старуху лакеи свели съ лѣстницы и заняли позади господъ свои мѣста, приготовляясь соразмѣрять свои шаги такъ, чтобы не слишкомъ приближаться или отдаляться отъ нихъ, старуха остановилась и, обернувшись къ дочерямъ, спросила ихъ:

— Дѣти! кудажь мы пойдемъ гулять?

— Куда вамъ угодно, маменька, отвѣчали робко, почти въ одинъ голосъ, дочери.,

— Да дурафьи вы, вѣдь васъ мать спрашиваетъ, такъ вы должны отвѣчать: — ну, куда же?

— Право не знаемъ, маменька, отвѣчала дочь въ оранжевомъ платьѣ, — это была старшая Аграфена.

— Ну, да хоть въ Кремлевскій садъ пойдемте, поспѣшила сказать дочь въ бѣломъ платкѣ, — то была меньшая Людмила.

— Прытка больно, возразила мать: — а иди туда, куда поведутъ, молода еще командовать-то....

— Да вѣдь вы сами спрашиваете, а послѣ сердитесь, на васъ не угодишь....

— Молчи! грубіянка, закричала мать съ сердцемъ и, обращаясь къ старшимъ, сказала: — пойдемте подъ Новинское, тамъ теперь и сухо, и посмотримъ, какъ комедіи строятъ, да и ближе отъ насъ.

— Ну, а чтожь ты, Ольга, не взяла своей дѣвчонки? спросила старуха, обращаясь къ средней дочери.

— Я не смѣла, маменька! отвѣчала робко Ольга.

— Ну, пошли за ней, она насъ догонитъ, и не дожидаясь отвѣта дочери, она закричала лакею: — Тишка! поди приведи поскорѣе Соньку; скажи: барыня беретъ ее гулять — слышишь!

— Слушаюсь! отвѣчалъ одинъ изъ лакеевъ, и побѣжалъ въ домъ; а старуха повернула налѣво и пошла съ дочерьми тихимъ шагомъ по тротуару.

Минутъ черезъ пять изъ дому выбѣжала дѣвочка, лѣтъ четырнадцати, высокая, худенькая, стройная. Очень темные волосы, завитые кругомъ, окоймляли ея смугловато-блѣдное личико; ее нельзя было назвать хорошенькой, но лицо ея было недурно; всѣ части лица отдѣланы были неправильно и не красиво, но общее выраженіе его было пріятно и неглупо, а въ глазахъ свѣтилось много энергіи. Въ эту минуту лицо ея выражало страданіе и испугъ, на глазахъ видны были слезы. Одѣта она была просто: гранатнаго цвѣта марселиновая шляпа скорѣе была накинута, нежели тщательно надѣта на голову и небрежно подвязана лентами; синій, шолковый капотъ, ловко обнималъ ея гибкую талью, маленькій воротничекъ и розовый платочикъ около шеи, довершали ея костюмъ. Остановившись на минуту на крыльцѣ, она ласково улыбнулась старику и заботливо и быстро посмотрѣла во всѣ стороны.

— Налѣво бѣги, моя матушка, сказалъ старикъ, обращаясь къ дѣвочкѣ: — догоняй скорѣй, а то она тебѣ!…

Дѣвочка вздохнула тяжело, при послѣднихъ словахъ старика, и бросилась почти бѣгомъ догонять старуху съ ея дочерьми. Добѣжавъ до нихъ, она остановилась, чтобы перевести духъ, и потомъ пошла около дочерей, видимо стараясь держаться немного позади ихъ. Средняя изъ сестеръ первая замѣтила ее и подозвала къ себѣ.

— Что ты тамъ копалась до сихъ поръ? настоящая Соня! и надѣла-то все не по-людски, тебя барышней ведутъ и одѣваютъ, а ты все мужичкой смотришь, шляпка-то свалится скоро.... и проговоривъ наскоро всѣ эти упреки, Ольга Петровна (мужа старухи звали Петръ Петровичъ) начала весьма неласково и неделикатно одергивать и оправлять весь костюмъ на Сонѣ; такъ какъ все это дѣлалось на ходу, то Ольга Петровна такъ сильно дергала Соню за руки и толкала подъ бороду, что та раза два чуть не упала, за что Ольга Петровна не приминула сказать ей, что она не кстати нѣжная дѣвчонка.

Пришедъ подъ Новинское и достигнувъ кондитерской, старуха остановилась и, обратясь къ дочерямъ, сказала:

— Дѣти! здѣсь хорошо отдохнуть — сядемте.

Всѣ вошли на помостъ и сѣли на скамейку, лакеи отошли въ сторону и стали рядомъ позади своихъ госпожъ. Соня стала позади Ольги Петровны, видимо избѣгая попасться на глаза старухѣ.

— Ольга! да гдѣ жь твоя дѣвочка? спросила старуха.

— Здѣсь, маменька, отвѣчала Ольга и вытащила Соню за руку, такъ что она очутилась лицомъ къ лицу съ старухой.

— Ну, чтожь ты не кланяешься мнѣ, дурафья, сказала смягченнымъ голосомъ старуха: — ну, цалуй руку, вѣдь я тебя приказала взять гулять, барышня то твоя забыла про тебя.

И, проговоря это, старуха протянула руку, Соня неловко сдѣлала книксенъ, потомъ поцаловала протянутую ей руку и стала опять какъ вкопанная противъ нее. Старуха осмотрѣла Соню съ головы до ногъ, сдѣлала гримасу и, оборотясь къ дочери, сказала:

— Балуешь ты ее, Ольга. Ну къ чему пристало такъ одѣвать дѣвчонку, посмотри, вѣдь она точно барышня какая, и въ шляпкѣ, да еще въ шолковомъ капотѣ, ну къ чему все это?…

— Да вѣдь это все ей Яснова подарила, отвѣчала, сконфузившись, Ольга Петровна.

— Такъ чтожь, что подарила? Вѣдь я тебѣ говорила — лучше бы ее къ карыту пріучать, а то выдумали учителей нанимать, музыкѣ да рисованью учить, ужь помяни мое слово, не будетъ пути въ ней, это народъ такой.

— Да сами же вы позволили брату учить ее всему этому, а безъ васъ мы бы не смѣли начать....

— Ну такъ! Я-жь и виновата; чтожь мнѣ было дѣлать, когда Прокофій присталъ ко мнѣ: позвольте да и только, вишь это ему забаву доставляетъ, ну а мнѣ что за дѣло, вѣдь вы взяли ее себѣ съ братомъ, такъ и дѣлайте какъ знаете. Только помяни мое слово, не будетъ проку въ этомъ.... тутъ она употребила названіе, которое употребляютъ простолюдины, для обиднаго названія всѣхъ незаконнорожденныхъ.

Бѣдная дѣвочка стояла какъ осужденная передъ неделикатной старухой.

Поговоривъ такимъ образомъ, старуха пошла, за нею и ея дочери, а Соня заняла свой постъ около своей барышни, которая очень сурово погрозила ей пальцемъ, указывая на свои глаза, что значило, чтобы Соня не смѣла плакать.

На возвратномъ пути, посрединѣ Новинскаго, это семейство встрѣтилось съ знакомыми дамами, въ числѣ которыхъ была дѣвочка одинакихъ лѣтъ съ Соней; она подошла къ Сонѣ, поцаловала ее, взяла ласково за руку, чтобы идти вмѣстѣ, но ея мать закричала на нее — «Саша! ступай впередъ», и дочь повиновалась, оставя свою товарку. Между тѣмъ, Ольга Петровна заставила Соню поцаловать у всѣхъ этихъ дамъ ручки, и тѣ въ знакъ ласки гладили ее по щекѣ, что казалось производило на Соню непріятное впечатлѣніе, потому что она все вздрагивала и невольно отступила назадъ. Саша попыталась попросить позволенія идти вмѣстѣ съ Соней, но ей сказали, что этого нельзя, что Сонѣ старуха не позволяетъ ходить впереди, а Сашѣ идти сзади неприлично. Обѣ дѣвочки грустно взглянули другъ на друга и разошлись, Саша пошла впереди всѣхъ, а Соня сзади всѣхъ. Саша часто обертывалась, быстро подбѣгала къ Сонѣ, что-то шептала ей и опять убѣгала впередъ. Саша рѣзвилась и была весела; Соня же шла, опустивъ голову и по временамъ вздрагивала, какъ будто чего боялась. Дѣйствительно, ей было чего бояться: по временамъ Ольга Петровна грозно окликала ее и заставляла, то поднять платокъ, то застегнуть капотъ которой нибудь изъ сестеръ, то завязать себѣ ногу, и тому подобное, и Соня все это дѣлала такъ неловко, что всякій разъ получала выговоръ или толчокъ.

Прошедши еще разъ по Новинскому, оба семейства отправились домой (они были сосѣди); когда они подходили къ дому, имъ встрѣтился мужчина лѣтъ двадцати, высокій, стройный и очень красивой наружности; увидавъ гуляющихъ, онъ пошелъ тише и сталъ всматриваться въ эту толпу, отъискивая кого-то; увидя Соню, онъ невольно пріостановился, на лицѣ его выразилось удовольствіе, и онъ неотступно сталъ смотрѣть на нее своими прекрасными голубыми глазами. Замѣтивъ, вѣроятно, что Соня, предметъ его наблюденій, страшно блѣдна и едва держится на ногахъ, онъ сдѣлалъ довольно шумно нѣсколько шаговъ впередъ, желая пройти какъ можно ближе около Сони и этимъ заставить себя замѣтить. Соня, увидавъ его, вспыхнула и, вѣроятно, боясь, чтобы въ присутствіи его не заставили ее исполнить еще какой нибудь должности горничной, она, забывъ страхъ, бросилась впередъ и скоро очутилась на крыльцѣ своего дома; дрожащими руками она отворила дверь и скрылась за нею. Ольга Петровна первая замѣтила это и закричала было, чтобы Соня воротилась, но Соня была уже въ комнатѣ и ничего не слыхала. Молодой человѣкъ остановился, пораженный этой сценой; подумавъ немного, онъ воротился и пошелъ мимо дома тихимъ шагомъ, не спуская глазъ съ оконъ. Между тѣмъ, сосѣди распрощались; старуха съ дочерьми пошла въ свой домъ, а сосѣдка съ своими дѣтьми направилась къ своему. Дочери сосѣдки, которыя были гораздо моложе дочерей старухи, съ удовольствіемъ поглядывали на молодаго человѣка, и не совсѣмъ скромно охорашивались, думая, вѣроятно, что онъ воротился для нихъ. Но молодой человѣкъ быстро прошелъ мимо ихъ, оглядываясь назадъ, и наконецъ скрылся.

Соня быстро вбѣжала на антресоли, гдѣ ее встрѣтила пожилая женщина, сестра знакомаго уже намъ старика Ивана, страшно худая; она была въ вахтовомъ, полиняломъ платьѣ, преузенькомъ и прекоротенькомъ, простоволосая голова ея была едва причесана, лицо у нея было доброе, простое, но болѣзненный видъ придавалъ ему какую-то суровость.

— Ну что, Сонюшка, хорошо погуляла, моя родная? спросила старушка.

— Гуляла, няня, сказала Сопя и, бросившись къ ней на шею, залилась слезами.

— Богъ съ тобой! Что ты, что съ тобой? говорила съ испуганнымъ видомъ няня: — или барышня тебя опять бранила? да скажи же, матушка… ну, не плачь же, не плачь — вотъ придетъ, увидитъ, хуже будетъ — Господи! уморитъ она ее.... да не плачь же! Ну, на вотъ испей водицы, очнись; вотъ я тебѣ капель дамъ; обижаютъ онѣ тебя, сиротинушка ты моя горькая! Вмѣсто дочери взяли.... хороша матушка! Не даромъ тосковала по тебѣ твоя родная-то, — лучше бы тебѣ было у ней, не мучилась бы ты такъ, — и я-то, глядя на тебя, измучилась.

И старуха, говоря это, украдкой утирала слезы.

— Не плачь же ты моя голубушка, плюнь на нихъ, вѣдь ужь тебѣ не привыкать стать....

Соня глядѣла на няню какъ-то безсмысленно, лицо ея было блѣдно, губы дрожали, и она все силилась вздохнуть, сжимая себѣ грудь, но изъ нее вырывались только какіе-то глухіе стоны. Няня обнимала ее, утирала ей слезы своимъ синимъ изорваннымъ бумажнымъ платкомъ, который былъ у нея на шеѣ, цаловала ее въ голову, ворчала на безчеловѣчную барышню и не знала, что ей придумать, чтобы успокоить бѣдную Соню. Въ это время въ комнату вошла Ольга Петровна.

— Зачѣмъ это ты изволила убѣжать впередъ?… а? Кто приказалъ тебѣ? Это еще что, съ чего это разревѣлась, что за нѣжности?

И Ольга Петровна хотѣла схватить за руку Соню; но няня загородила ее собою, прижала къ себѣ, и, сквозь слезы, сказала:

— Да перестаньте, матушка-барышня! уморить, что ли вы ее хотите? Видите, ребенокъ и такъ еле живъ, — грѣхъ вамъ, сударыня, вы ее въ гробъ вгоните; ужь зачѣмъ и взяли-то ее.... право!…

— Ну, еще ты разговорилась, закричала съ сердцемъ Ольга Петровна на няню: — ты-то и избаловала ее; ну, объ чемъ она расплакалась, небось, нажаловалась тебѣ: не чувствуетъ, дрянь, что ей доставляютъ удовольствіе, берутъ съ собой, одѣваютъ какъ барышню, а она вотъ чѣмъ платитъ — неблагодарная!

— Да что же дѣлать-то, матушка, коли она у меня такая, точно хрустальная; вотъ вы, вѣрно, побранили ее дорогой-то, ну, она и огорчилась, ужь рыдала, рыдала....

— Да я и не думала бранить. Еще сегодня маменька съ ней была такая ласковая, все про нее говорила. Да я знаю о чемъ она разхныкалась: ей хотѣлось съ Сашей гулять, а ту мать не пустила отъ себя; ну, вѣдь та барышня, за ней нечего гоняться, забывается, ужь она и въ самомъ дѣлѣ думаетъ, что она намъ равная. Правду говоритъ маменька, что въ этой дряни проку не будетъ, лучше бы ее въ избѣ держать....

При этихъ словахъ, Соня простонала страшно; она хотѣла встать, но почти безъ чувствъ упала на руки няни.

— Бога вы не боитесь, барышня! Ну, за что вы обижаете сироту — лучше бъ ей у родной-то было....

Ольга Петровна сама испугалась и молча сунула подъ носъ Сонѣ спирту, которая очнулась, встала, и начала, шатаясь, переодѣваться. Когда она переодѣлась изъ шолковаго капота въ ситцевое простенькое голубое платьице, подвязала черный каленкоровый фартучекъ и остановилась въ недоумѣніи, что ей дѣлать, тогда Ольга Петровна, съ сердцемъ, приказала ей итти внизъ, учить урокъ на фортепьянахъ, чему, казалось, Соня очень обрадовалась и быстро ушла изъ комнаты.

Такія сцены съ Соней повторялись нерѣдко и разнообразились только формами и случаями.

Теперь, кажется, пора познакомить васъ, мои читатели, покороче съ моей; героиней-воспитанницей и ея воспитателями. Начнемъ съ послѣднихъ.

II.

Семейство Чихиныхъ состояло изъ главы его — матери-вдовы (мужъ ея умеръ очень давно, когда старшему сыну Прокофію было только двѣнадцать лѣтъ), урожденной княжны Вериной, которую звали Марьей Петровной; двухъ сыновей: Прокофія и Ильи, и трехъ дочерей: Аграфены, Ольги и Людмилы. Братья были старше сестеръ, и всѣ они, въ настоящее время, были далеко уже не въ первой молодости. Мать ихъ была до крайности злая женщина; въ молодости дни свои она проводила почти однообразно: она или вязала чулки на продажу (это занятіе она не прерывала и теперь даже при гостяхъ) и вырученныя деньги употребляла на покупку деревяннаго масла, которое употреблялось для неугасимой лампады въ ея образной; объ этомъ она обыкновенно разсказывала всякому знакомому и прибавляла, что считаетъ за грѣхъ покупать масло для лампады на чужія деньги; или выходила въ дѣвичью, гдѣ сидѣло дѣвушекъ съ восемь кружевницъ, и, обойдя ихъ всѣхъ, нѣкоторымъ приговаривала: «будешь у меня плесть больше! не будешь зѣвать!» или: «будешь ровнѣе плесть!» или: «будешь у меня смотрѣть на барыню весело и не будешь дичиться!» и т. п., всего не перечтешь. Расправившись порядочно съ безвинными виновницами, она, раскраснѣвшаяся, усталая, шла къ обѣду и проклинала хамскій родъ, который не бережетъ ея здоровья, раздражая ее своими проступками; однакожь, сѣвши за столъ, кушала съ такимъ аппетитомъ, что дѣти завидовали ей. Нерѣдко Марья Петровна находила удовольствіе расправляться и съ лакеями. Дѣти не возставали противъ строгости матери, хотя, повидимому, имъ не совсѣмъ нравилась эта расправа; сыновья не мѣшали матери наказывать, потому что у нихъ были свои, не совсѣмъ чистыя, любимыя занятія, въ которыхъ имъ мать не мѣшала, а дочери — потому что не смѣли. Прокофій и Илья Петровичи жили независимѣе и свободнѣе своихъ сестеръ; мать какъ будто боялась ихъ, — у нихъ было въ рукахъ все управленіе имѣніемъ и капиталомъ, они знали дѣла лучше матери, хотя дѣйствовали всегда и вездѣ ея именемъ, потому что имѣніе было ее. Не противорѣча матери въ ея любимыхъ занятіяхъ, они этимъ выкупали себѣ совершенную свободу дѣлать, что хотятъ. Въ молодости они не кончили полнаго курса своего образованія, немного послужили въ военной службѣ, вышли оба въ отставку съ чиномъ подпоручика, и потому ихъ ни что не интересовало внѣ ихъ домашней жизни, тѣмъ болѣе, что обезпеченное состояніе дало имъ возможность нигдѣ не служить; они часто уѣзжали въ деревню и по дѣламъ, и еще для того, чтобы поправить свое здоровье; деревенская жизнь пораждала въ нихъ скуку, а скука заставляла ихъ придумывать себѣ развлеченія, которыя всегда состояли въ томъ, что они ходили съ ружьемъ стрѣлять дичь, которой у нихъ въ деревнѣ не было, поэтому они стрѣляли въ галокъ, иногда собирались съ сосѣдями и шли войной на зайцевъ, съ страшнымъ энтузіазмомъ преслѣдовали бѣдныхъ животныхъ и, безъ всякой жалости, травили ихъ собаками или убивали изъ ружей. Случалось, что старшая изъ сестеръ уговаривала ихъ оставить эти кровожадныя удовольствія, но братья всегда преглубокомысленно отвѣчали, что они вѣдь не виноваты, что имъ скучно, и что имъ надо же чѣмъ нибудь заниматься и чѣмъ нибудь себя развлекать.

— А развѣ виноваты зайцы и галки, что вамъ скучно? возражала сестра.

— Еще бы они виноваты были! Да на то они и зайцы, чтобы ихъ травить, благо это доставляетъ намъ удовольствіе.

При такомъ удовлетворительномъ отвѣтѣ, сестра находила лучшимъ замолчать, и въ утѣшеніе себѣ думала, что въ самомъ дѣлѣ на то и мужчины живутъ въ деревнѣ, чтобы травить зайцовъ.

Случалось нерѣдко, что и это занятіе наскучивало братьямъ, тогда они начинали охотиться за крестьянками и дворовыми женщинами.

Дочери Чихиной были у матери, что называется, въ загонѣ. Мать обращалась съ ними почти всегда грубо, и въ запальчивости часто даже ихъ била и сгоняла съ глазъ, то есть дочь уходила въ свою комнату и не смѣла показываться въ семейныхъ сходкахъ за чаемъ, обѣдомъ и ужиномъ, до тѣхъ поръ, пока мать приказывала ей притти къ ней просить прощеніе; дочь приходила, говорила: «простите, маменька!» мать молча протягивала руку, дочь цаловала ее и уходила опять въ свою комнату, получивъ такимъ образомъ право снова являться въ семействѣ.

Странно было одно, что грубое обращеніе матери не заставило сестеръ сблизиться между собой. Напротивъ, между ними существовала какая-то непримиримая вражда, такъ что онѣ вмѣстѣ осуждали мать, а по одиночкѣ старались ей разсказывать другъ про друга разныя нелѣпости, и когда сплетня удавалась, тогда онѣ про себя радовались своему дѣлу. Это была какая-то затаенная злоба другъ къ другу; за что и отъ чего она развилась? — мудрено сказать. Вѣроятнѣе всего, какъ видно изъ разсказовъ про ихъ дѣтство, что неумѣстная строгость матери заставила дѣтей прибѣгнуть подъ защиту ея фаворитокъ, и, къ несчастію, онѣ всѣ попали по разнымъ рукамъ.

Извѣстно, что всѣ фаворитки ненавидятъ другъ друга, завидуя милостямъ госпожи, кажущимся въ другихъ рукахъ всегда большими, нежели въ своихъ собственныхъ; а потому фаворитки эти, скрывая шалости своихъ любимыхъ барышень отъ барыни, заставляли ихъ разсказывать матери разныя сплетни про ихъ соперницъ, а иногда даже про своихъ сестеръ. Дѣти непонимали, что дѣлали, но въ ихъ сердца уже незамѣтно закралась ненависть другъ къ другу и съ лѣтами развилась въ чудовищной степени. Вовсе продолженіе нашего разсказа, сестры имѣли уже своихъ фаворитокъ-горничныхъ, которымъ они повѣряли всѣ свои тайны, и эти, въ свою очередь, отлично пользовались довѣренностію своихъ барышенъ и ловко умѣли поддерживать непріязненное чувство между сестрами; подглядывая и подслушивая, онѣ пересказывали своимъ барышнямъ всѣ сплетни, стараясь искажать ихъ, по своему усмотрѣнію, для своей выгоды.

Отношенія братьевъ къ сестрамъ были какъ-то странны. Меньшой братъ былъ какъ будто друженъ съ старшей сестрой, и потому они дѣйствовали вмѣстѣ противъ остальныхъ сестеръ и брата; братъ старшій былъ дружнѣе съ средней сестрой и также, въ свою очередь, дѣйствовали заодно и не уступали въ сплетняхъ первымъ. Но первой парѣ удалось какъ-то еще въ молодости распространить молву по всему дому о дружбѣ послѣднихъ, такъ что меньшой братъ, оскорбленный грубостью средней сестры, которую она сдѣлала не ему, а одной изъ его наперстницъ, въ порывѣ негодованія отправился къ матери и сказалъ съ огорченнымъ видомъ, что старшій братъ съ средней сестрой страмятъ ихъ фамилію; мать, призвала Ольгу Петровну, разбранила ее и согнала съ глазъ на двѣ недѣли; но Прокофію Петровичу она не показала даже и вида непріятнаго — это уже былъ ея разсчетъ. Старшій сынъ былъ уменъ, лучше понималъ дѣла и велъ ихъ аккуратнѣе; меньшой же былъ и лѣнивѣе, и глупѣе, — это она хорошо знала, а потому и смотрѣла сквозь пальцы на всѣ продѣлки старшаго и даже не скрывала своего предпочтенія къ нему.

Почему братья не вступались даже за своихъ любимыхъ сестеръ, имѣя столько вѣсу въ глазахъ матери, это трудно рѣшить. Потому ли, что ихъ занятія и разныя развлеченія не давали имъ времени обратить вниманіе на сгнетенную жизнь сестеръ, или они боялись, чтобъ, требуя уступокъ отъ матери, не быть вынужденными самимъ уступить ей въ нѣкоторыхъ случаяхъ, а это стѣснило бы ихъ свободу, чего имъ, разумѣется, никакъ нехотѣлось, и потому они оставляли сестеръ на произволъ судьбы, заботясь только лично о себѣ.

Меньшая сестра, Людмила Петровна, была вся въ мать; зла, капризна, сварлива, — она ненавидѣла всѣхъ и все и ни съ кѣмъ не была въ ладу; даже свою фаворитку она часто била и выгоняла вонъ безъ всякой причины и безъ всякой жалости; но она была умна и хорошо понимала всѣ домашнія интриги и страшно возмущалась эгоизмомъ братьевъ. Она завидовала ихъ свободѣ, часто упрекала мать въ грубомъ обращеніи съ ними, и называла сестеръ глупыми трусихами, позволяющими дѣлать съ собою все, что захочетъ мать. Все это она говорила всегда такъ громко, что мать ее слышала. Но Марья Петровна всегда старалась не показывать и вида, что это ее возмущаетъ и, въ свою очередь, называла Людмилу Петровну сумасшедшей, и даже иногда принуждала себя ласкать эту дочь, желая какъ бы заставить ее говорить о себѣ иначе; Людмила же Петровна была неумолима и говорила всегда, что мать въ ней заискиваетъ.

Такъ или почти такъ жило между собою это семейство; но наружность была устроена иначе: всѣ знакомые, даже короткіе и родные завидовали дружбѣ ихъ и благоденствію. Многія дочери ставили въ примѣръ материнской любви, нѣжности и деликатности къ дочерямъ Марью Петровну, а — матери завидовали преданности, любви и почтительности дѣтей къ Марьѣ Петровнѣ. Всѣ удивлялись, какъ такая простая и необразованная женщина, какова была Марья Петровна, умѣла такъ хорошо воспитать своихъ дѣтей, что они, проживши уже молодость, все-таки сохранили между собою полную дружбу и искреннее уваженіе къ матери. Да и въ самомъ дѣлѣ, кому же могло придти въ голову, что въ сорокъ лѣтъ дочь приходитъ къ матери спрашиваться итти погулять, или надѣть то или другое платье не изъ любви къ ней, а изъ какого-то привычнаго страха? Многія пріятельницы часто говаривали дочерямъ Чихиной:

— Fi, ma chere! какъ вамъ не стыдно во всемъ слушаться и спрашиваться Марьи Петровны — это смѣшно!

— Мы такъ воспитаны, отвѣчали обыкновенно онѣ: — изъ воли маменьки никогда не выходимъ, ужь такъ привыкли.

— Отчего вы до сихъ поръ не вышли замужъ? спрашивали ихъ.

— Маменькина воля была, отвѣчали онѣ: — ей непремѣнно хотѣлось выдать прежде старшую изъ насъ, а сватались прежде за меньшихъ — ну, такъ всѣ и остались.

— А отчего же не женились братья?

— Они все искали богатыхъ невѣстъ; изъ благородныхъ не нашли богатыхъ, а на купеческихъ не хотѣли жениться; и шутя прибавляли: — вѣдь мы сами столбовые дворяне, нельзя же было осрамить себя и завести бородатую родню.

III.

Семейство Чихиныхъ въ 1812 году отправилось изъ Москвы за двѣсти-шестьдесятъ верстъ въ свою деревню, отстоящую отъ маленькаго города Б. въ пятнадцати верстахъ. Марья Петровна, по совѣту сыновей, рѣшилась прожить тамъ нѣсколько лѣтъ, чтобы устроить хорошенько свои дѣла. Въ 1815 году, по какому-то очень серьёзному дѣлу, старшій Чихипъ началъ часто ѣздить въ уѣздный городъ Б., гдѣ и останавливался постоянно у купца Звѣркина. Узнавши, что хозяинъ его занимается стряпческими дѣлами, Чихинъ познакомился съ нимъ и увидалъ, что такой человѣкъ въ настоящее время для него былъ кладъ. Звѣркинъ былъ уменъ, смѣтливъ и зналъ хорошо дѣла, и при его содѣйствіи Чихинъ многое могъ выиграть. Пріѣхавши домой, онъ разсказалъ матери въ присутствіи всего семейства за обѣдомъ, что онъ нашелъ для себя отличнаго помощника и что онъ намѣренъ поручить ему свое дѣло для того, чтобы не постоянно быть самому въ городѣ. Мать согласилась на это тѣмъ болѣе, что она считала необходимымъ присутствіе Прокофія Петровича въ деревнѣ, и по этому положили, что Прокофій Петровичъ будетъ разъ въ недѣлю уѣзжать въ городъ на одинъ день, чтобы наблюдать за ходомъ дѣла. Ѣздивши такъ часто въ городъ и останавливаясь у Звѣркина, Чихинъ узналъ подробно весь бытъ хозяина. Онъ разсказалъ про своего помощника своему семейству слѣдующее: Звѣркинъ былъ изъ вольноотпущенныхъ людей, какого-то богатаго господина, чрезъ разные обороты онъ скопилъ себѣ капиталъ и записался въ купцы; въ десятыхъ годахъ дѣла его шли отлично, жизнь свою онъ устроилъ на барскую ногу и весь городъ со всѣми его сановниками зналъ и уважалъ его. Звѣркинъ для прислуги пріобрѣлъ себѣ семью людей, которую и держалъ по вѣрящему письму. Въ этой семьѣ была дѣвочка лѣтъ пятнадцати, живая, хорошенькая; ея жгучіе глаза, черные вьющіеся волосы, понравились Звѣркину и онъ взялъ ее для себя. Звѣркинъ началъ ее одѣвать богато, баловалъ всякими сластями и поставилъ наконецъ ее на правахъ своей жены; весь городъ завидовалъ участи бѣдной дѣвочки, женщины злословили про нее, а мужчины — волочились за нею. Скоро эта дѣвочка Ариша сдѣлалась Ариной Матвѣевной, она хорошо поняла свою роль и стала ловко разъигрывать любезную хозяйку. Звѣркинъ хвалился ею передъ своими друзьями, ласкалъ ее какъ хорошенькую вещь и лелѣялъ ее какъ свою собственность. У Ариши была любящая нѣжная натура; она со всею горячностію полюбила Звѣркина и окружила его всею своею заботливостію. Она даже выучилась грамоты и помогала Звѣркину записывать счеты. Звѣркинъ не позволялъ Аришѣ заниматься чернымъ дѣломъ, по этому ей должны были прислуживать всѣ члены ея семейства. Это огорчало ее и она молила Звѣркина дать имъ свободу и нанять другую прислугу; но Звѣркинъ былъ черствъ въ душѣ и не понималъ, отъ чего это могло огорчать Аришу, — онъ отказалъ ей на отрѣзъ. Ариша стала худѣть, и Звѣркинъ часто заставалъ ее обнимающую свою мать или сестру и только его появленіе отрывало ее отъ нихъ, — но онъ видѣлъ, какъ крупныя слезы градомъ катились по ея блѣдному личику. Звѣркина это бѣсило, но наконецъ ему стало жаль красоты Ариши, которая начала увядать отъ горя, и онъ рѣшился дать паспорты ея роднымъ, а для себя нанялъ другую прислугу. Ариша была рада этому, быстро стала она поправляться, снова разцвѣла и похорошѣла. Чрезъ нѣсколько лѣтъ Ариша сдѣлалась беременна и была этому безъ памяти рада, и когда она объявила объ этомъ Звѣркину, то онъ нахмурился и съ сердцемъ сказалъ ей, что тутъ не — чему радоваться, что незаконный ребенокъ не можетъ быть роднымъ дѣтищемъ; но Ариша была молода и не поняла путемъ этой фразы, а потомъ забыла ее, а Звѣркинъ привыкъ къ мысли, что у него родится ребенокъ незаконный и разсудилъ, что онъ долженъ былъ этого ждать какъ необходимаго зла; но у него мелькнула мысль исправить это дѣло женившись на Аришѣ. Въ это время Звѣркину по какимъ-то дѣламъ очень важнымъ необходимо было уѣхать изъ своего города, и онъ по какому-то странному противорѣчію съ его практическимъ тактомъ, не побоялся оставить всѣ свои дѣла и счеты на руки Аринѣ Матвѣевнѣ, молоденькой женщинѣ, непонимающей всѣхъ тонкостей въ его дѣлахъ; онъ далъ ей полную довѣренность дѣйствовать вездѣ его именемъ и въ руководители далъ ей двухъ помощниковъ, которые хорошо знали дѣла и на которыхъ онъ надѣялся какъ на самого себя. Ариша съ страшной грустью разсталась съ Звѣркинымъ, долго тосковала по немъ и наконецъ занялась приготовленіемъ приданаго для своего будущаго малютки. Много ей приходилось подписывать разныхъ бумагъ и выдавать денегъ по требованію своихъ руководителей, которые такъ усердно хлопотали по дѣламъ Звѣркина, что чрезъ пять мѣсяцевъ его отсутствія привели къ давно желанной ими цѣли, т. е. капиталъ Звѣркина лопнулъ. Бѣдная Ариша и не подозрѣвала этого; она съ бьющимся отъ радости сердцемъ ждала возвращенія своего повелителя и со слезами любви бросилась къ нему на шею, когда онъ пріѣхалъ. Это было 5-го января 1815 года.

Звѣркинъ приласкалъ ее, онъ былъ веселъ и располагалъ отдохнуть съ дороги, но Ариша потребовала бабушку и къ вечеру родила дѣвочку, которую назвали Софьей. Цѣлую недѣлю или больше Звѣркинъ былъ озабоченъ Аришей; онъ хлопоталъ о бабушкѣ, о кормилицѣ, о лекарѣ, о крестинахъ, и прочее, и прочее; наконецъ, когда все пришло въ порядокъ и Ариша начала ходить, Звѣркинъ потребовалъ ключи и началъ пересматривать бумаги; черезъ часъ раздался громовой голосъ Звкркина — онъ звалъ къ себѣ Аришу; испуганная, она вбѣжала къ нему въ комнату и еще больше испугалась, когда увидала его: Звѣркинъ держалъ въ рукахъ кипу бумагъ и страшно ворочалъ глазами, онъ былъ блѣденъ какъ смерть, губы и руки у него тряслись.