Бедность не порок

Оглавление

Действующие лица

Гордей Карпыч Торцов, богатый купец.

Пелагея Егоровна, его жена.

Любовь Гордеевна, их дочь.

Любим Карпыч Торцов, его брат, промотавшийся.

Африкан Савич Коршунов, фабрикант.

Митя, приказчик Торцова.

Яша Гуслин, племянник Торцова.

Гриша Разлюляев, молодой купчик, сын богатого отца.

Анна Ивановна, молодая вдова.

Маша; Лиза, подруги Любови Гордеевны.

Егорушка, мальчик, дальний родственник Торцова.

Арина, нянька Любови Гордеевны.

Гости, гостьи, прислуга, ряженые и прочие.

Действие происходит в уездном городе, в доме купца Торцова, во время Святок.

Действие первое

Лица:

, богатый купец.

, его жена.

, их дочь.

, его брат, промотавшийся.

, фабрикант.

, приказчик Торцова.

, племянник Торцова.

, молодой купчик, сын богатого отца.

, молодая вдова.

, подруги Любови Гордеевны.

, мальчик, дальний родственник Торцова.

, нянька Любови Гордеевны.

Явление I

«Государь мой батюшка, славный и храбрый король, Кирибит Верзоулович, ныне идти за него смелости не имею, потому что когда я была во младости, то король Гвидон за меня сватался».

Что, Егорушка, наши дома?

Никого нет; кататься уехали. Один Гордей Карпыч дома. «На то сказал дщери своей Кирибит Верзоулович…» Только такой сердитый, что беда! Я уж ушел — все ругается. «Тогда прекрасная Милитриса Кирбитьевна, призвав к себе слугу Личарду…»

На кого же он сердит?

На дяденьку, на Любима Карпыча. На второй-то праздник дяденька Любим Карпыч обедал у нас, за обедом-то захмелел, да и начал разные колена выкидывать, да смешно таково. Я смешлив ведь больно, не вытерпел, так и покатился со смеху, а уж на меня глядя и все. Дяденька Гордей-то Карпыч принял это себе за обиду да за невежество, осерчал на него, да и прогнал. Дяденька-то Любим Карпыч взял да в отместку ему и созорничал, пошел да с нищими и стал у собора. Дяденька-то Гордей Карпыч говорит: осрамил, говорит, на весь город. Да теперь и сердится на всех без разбору, кто под руку подвернется. «С тем намерением, чтобы подступил под наш град».

Кажется, наши приехали… Так и есть! Пелагея Егоровна, Любовь Гордеевна, да и гости с ними.

Побежать наверх.

Явление II

Эка тоска, Господи!… На улице праздник, у всякого в доме праздник, а ты сиди в четырех стенах!… Всем-то я чужой, ни родных, ни знакомых!… А тут еще… Ах, да ну! сесть лучше за дело, авось тоска пройдет.

Красоты ее не можно описать!… Черны брови, с поволокою глаза.

Да, с поволокою. А как вчера в собольем салопе, покрывшись платочком, идет от обедни, так это… ах!… Я так думаю, и не привидано такой красоты!

Уж и где ж эта родилась красота…

Как же, пойдет тут работа на ум! Все бы я думал об ней!… Душу-то всю истерзал тосковамши. Ах ты, горе-гореваньице!…

Явление III

Митя, Митенька!

Что вам угодно?

Зайди ужо вечерком к нам, голубчик. Поиграете с девушками, песенок попоете.

Премного благодарен. Первым долгом сочту-с.

Что тебе в конторе все сидеть одному! Не велико веселье! Зайдешь, что ли? Гордея-то Карпыча дома не будет.

Хорошо-с, зайду беспременно.

Уедет ведь опять… да, уедет туда, к этому, к своему-то… как его?…

К Африкану Савичу-с?

Да, да! Вот навязался, прости Господи!

Присядьте, Пелагея Егоровна.

Ох, некогда. Ну да уж присяду немножко. Так вот поди ж ты… этакая напасть! Право!… Подружились ведь так, что на-поди. Да! Вот какое дело! А зачем? К чему пристало? Скажи ты на милость! Человек-то он буйный да пьяный, Африкан-то Савич… да!

Может, дела какие есть у Гордея Карпыча с Африканом Савичем.

Какие дела! Никаких делов нет. Ведь он-то, Африкан-то Савич, с агличином всё пьют. Там у него агличин на фабрике дилехтор — и пьют… да! А нашему-то не след с ними. Да разве с ним сговоришь! Гордость-то его одна чего стоит! Мне, говорит здесь не с кем компанию водить, всё, говорит, сволочь, всё, видишь ты, мужики, и живут-то по-мужицки; а тот-то, видишь ты, московский, больше всё в Москве… и богатый. И что это с ним сделалось? Да ведь вдруг, любезненький, вдруг! То все-таки рассудок имел. Ну, жили мы, конечно, не роскошно, а все-таки так, что дай Бог всякому; а вот в прошлом году в отъезд ездил, да перенял у кого-то. Перенял, перенял, уж мне сказывали… все эти штуки-то перенял. Теперь все ему наше русское не мило; ладит одно — хочу жить по-нынешнему, модами заниматься. Да, да!… Надень, говорит, чепчик!… Ведь что выдумает-то!… Прельщать, что ли, мне кого на старости, говорю, разные прелести делать! Тьфу! Ну вот поди ж ты с ним! Да! Не пил ведь прежде… право… никогда, а теперь с этим с Африканом пьют! Спьяну-то, должно быть, у него и помутилось. Уж я так думаю, что это враг его смущает! Как-таки рассудку не иметь!… Ну, еще кабы молоденький: молоденькому это и нарядиться, и все это лестно; а то ведь под шестьдесят, миленький, под шестьдесят! Право! Модное-то ваше да нынешнее, я говорю ему, каждый день меняется, а русской-то наш обычай испокон веку живет! Старики-то не глупей нас были. Да разве с ним сговоришь, при его же, голубчик, крутом-то характере.

Что говорить! Строгий человек-с.

Любочка теперь в настоящей поре, надобно ее пристроить, а он одно ладит: нет ей ровни… нет да нет!… Ан вот есть!… А у него все нет… А каково же это материнскому-то сердцу!

Может быть, Гордей Карпыч хотят в Москве выдать Любовь Гордеевну.

Кто его знает, что у него на уме. Смотрит зверем, ни словечка не скажет, точно я и не мать… да, право… ничего я ему сказать не смею; разве с кем поговоришь с посторонним про свое горе, поплачешь, душу отведешь, только и всего. Заходи, Митенька.

Приду-с.

Явление IV

Вот и еще молодец! Приходи, Яшенька ужо к нам наверх с девушками песни попеть, ты ведь мастер, да гитару захвати.

Хорошо-с, это нам не в труд, а еще, можно сказать, в удовольствие-с.

Ну, прощайте. Пойти соснуть полчасика.

Прощайте-с.

Явление V

Что народу было на катанье!… И ваши были. Что ж ты не был?

Да что, Яша, обуяла меня тоска-кручина.

Что за тоска? Об чем тебе тужить-то?

Как же не тужить-то? Вдруг в голову взойдут такие мысли: что я такое за человек на свете есть? Теперь родительница у меня в старости и бедности находится, ее должен содержать, а чем? Жалованье маленькое, от Гордея Карпыча все обида да брань, да все бедностью попрекает, точно я виноват… а жалованья не прибавляет. Поискал бы другого места, да где его найдешь без знакомства-то. Да, признаться сказать, я к другому-то месту и не пойду.

Отчего же не пойдешь? Вот у Разлюляевых жить хорошо — люди богатые и добрые.

Нет, Яша, не рука! Уж буду все терпеть от Гордея Карпыча, бедствовать буду, а не пойду. Такая моя планида!

Отчего же так?

Так, уж есть тому делу причина. Есть, Яша, у меня еще горе, да никто того горя не знает. Никому я про свое горе не сказывал.

Скажи мне.

Зачем!

Да скажи, что за важность!

Говори не говори, ведь не поможешь!

А почем знать?

Никто мне не поможет. Пропала моя голова! Полюбилась мне больно Любовь Гордеевна.

Что ты, Митя?! Да как же это?

Да вот как-никак, а уж сделалось.

Лучше, Митя, из головы выкинь. Этому делу никогда не бывать, да и не ряживаться.

Знамши я все это, не могу своего сердца сообразить. «Любить друга можно, нельзя позабыть!…» «Полюбил я красну девицу, пуще роду, пуще племени!… Злые люди не велят, велят бросить, перестать!»

Да и то надоть бросить. Вот Анна Ивановна мне и ровня: у ней пусто, у меня ничего, — да и то дяденька не велит жениться. А тебе и думать нечего. А то заберешь в голову, потом еще тяжельше будет.

Что на свете прежестоко? -

Прежестока есть любовь!

Яша, читал ты Кольцова?

Читал, а что?

Как он описывал все эти чувства!

В точности описывал.

Уж именно что в точности. (Ходит по комнате.) Яша!

Что?

Я сам песню сочинил.

Ты?

Да.

Давай голос подберем, да и будем петь.

Хорошо. На, вот. А я попишу немного — дело есть: неравно Гордей Карпыч спросит.

Явление VI

Здравствуйте, братцы!

Эко дурак! На что это ты гармонию-то купил?

Известно на что — играть. Вот так…

Ну уж, важная музыка… нечего сказать! Брось, говорят тебе.

Что ж, не брошу разве!… Коли захочу, так и брошу… Вот важность! Денег что ли у нас нет? Звенят. У нас гулять — так гулять!

Одна гора высока,

А другая низка;

Одна мила далека,

А другая близко.

Митя , а Митя! Что ты сидишь?

Дело есть.

Митя, а Митя, а я гуляю, брат… право слово, гуляю. Ух, ходи!… Митя, а Митя! весь праздник буду гулять, а там за дело… Право слово! Что ж, у нас денег что ли нет? Вот они!… А я не пьян… Нет, так гуляю… весело…

Ну гуляй на здоровье.

А после праздника женюсь!… Право слово, женюсь! Возьму богатую.

Ну, вот слушай-ка, так-то ладно ль будет?

Спой-ка, спой, я послушаю.

Нет-то злей, постылее Злой сиротской доли, Злее горя лютого, Тяжелей неволи. Всем на свете праздничек, Тебе не веселье!… Буйной ли головушке Без вина похмелье! Молодость не радует, Красота не тешит; Не заноба-девушка - Горе кудри чешет.

Хорошо, больно хорошо! Жалко таково… Так за сердце и хватит. Эх, Яша! сыграй веселую, полно канитель-то эту тянуть — нынче праздник.

Ух! Как гусара не любить! Это не годится!

Подыгрывай, Яша.

Полно вам дурачиться-то. Давайте-ка лучше сядемте в кучку да полегоньку песенку споем.

Ладно!

Размолодчики вы молоденькие, Вы дружки мои…

Явление VII

Что распелись! Горланят, точно мужичье! И ты туда ж! Кажется, не в таком доме живешь, не у мужиков. Что за полпивная! Чтоб у меня этого не было вперед! Что бумаги-то разбросал!…

Это я счета проверял-с.

А это еще что за глупости?

Это я от скуки, по праздникам-с, стихотворения господина Кольцова переписываю.

Какие нежности при нашей бедности!

Собственно, для образования своего занимаюсь, чтоб иметь понятие.

Образование! Знаешь ли ты, что такое образование?… А еще туда же разговаривает! Ты бы вот сертучишко новенький сшил! Ведь к нам наверх ходишь, гости бывают… срам! Куда деньги-то деваешь?

Маменьке посылаю, потому она в старости, ей негде взять.

Матери посылаешь! Ты себя-то бы обр́азил прежде; матери-то не Бог знает что нужно, не в роскоши воспитана, чай сама хлевы затворяла.

Уж пущай же лучше я буду терпеть, да маменька, по крайности, ни в чем не нуждается.

Да ведь безобразно! Уж коли не умеешь над собою приличия наблюдать, так и сиди в своей конуре; коли гол кругом, так нечего о себе мечтать! Стихи пишет; образовать себя хочет, а сам как фабричный ходит! Разве в этом образование-то состоит, что дурацкие песни петь? То-то глупо-то! Дурак! Ты и не смей показываться в этом сертучишке наверх. Слышишь, я тебе говорю! А ты тоже! Отец-то, чай, деньги лопатой загребает, а тебя в этаком зипунишке водит.

Что ж такое! Он новый… сукно-то французское, из Москвы выписывали, по знакомству… двадцать рублев аршин. Что ж, нешто мне этакую штуку надеть, как у Франца Федорыча, у аптекаря… кургузую; так его вон и дразнят все: срам пальто! Так что ж хорошего людей смешить!

Много ты знаешь! Да что, с тебя взыскать-то нечего! Сам-то ты глуп, да и отец-то твой не больно умен… целый век с засаленным брюхом ходит; дураками непросвещенными живете, дураками и умрете.

Уж ладно.

Что?

Ладно, мол.

Неуч, и сказать-то путно умешь! Говорить-то с вами — только слова тратить; все равно, что стене горох, так и вам, дуракам.

Явление VIII

Поди-кось, какой грозный! Ишь ты, развоевался! Так вот тебя и испугались… Как же, держи карман-то!

Вот она жизнь-то моя какова! Вот каково мне сладко жить-то на свете!

Да от этакова житья — запьешь, право запьешь! А ты брось, не думай.

Одна гора высока, А другая низка; Одна мила далека, А другая близко.

Явление IX

Мир честной компании!

Милости прошу к нашему шалашу.

Наше почтение-с! Милости просим!… Какими судьбами?…

А никакими, просто — взяли да и пришли. Гордей Карпыч уехал, а Пелагея Егоровна отдохнуть легла, так теперь наша воля… Гуляй — не хочу!…

Просим покорно садиться.

Надоело молча-то сидеть, орехи щелкать, — пойдемте, говорю, девушки, к парням, а девушкам и любо.

Что ты выдумываешь-то! Мы не воображали сюда идти, это ты выдумала.

Как же не так! Да ты первая… Известное дело, кому что нужно, тот об том и думает: парни об девках, а девки об парнях.

Ха, ха, ха!… Это вы, Анна Ивановна, я точности говорите.

Вот уж никогда!

Ах, стыд какой!

Это, Анна Ивановна, вы говорите совсем напротив.

Ах вы, скромность! Уж сказала бы словечко, да нехорошо при парнях-то… Сама была в девках, все знаю.

Девушка девушке рознь.

Ах, стыд какой!

Что вы говорите, это даже для нас оченно странно и, можно сказать, конфузно.

Ха, ха, ха!…

А об чем сейчас наверху разговор был? Хотите, скажу!… Ну, говорить, что ли? Что, присмирели!

Ха, ха, ха!…

Ты что рот-то разинул! Не об тебе, небось!

Хоша и не обо мне, однако, может быть, есть, кто и об нас думает. Мы знаем, мы знаем!

Как гусара не любить! Это не годится!

Что же ты, бандурист, когда на мне женишься?

А вот когда от Гордея Карпыча разрешенье выдет. Куда нам торопиться-то, над нами не каплет. Поди-ка сюда, Анна Ивановна, мне нужно сказать тебе одно дело.

Что ты говоришь!… Неужто!

Уж это верно так.

Ну, так хорошо, молчи!

Ты, Митя, придешь к нам ужо вечером?

Приду-с.

И я приду. Я больно плясать горазд. Девушки, полюбите меня кто-нибудь.

Как вам не стыдно! Что это вы такое говорите!

Что ж такое за важность! Я говорю — полюбите меня… да… за мою простоту.

Этого не говорят девушкам. А должны были сами дожидаться, чтобы вас полюбили.

Да, дождешься от вас, как же!

Как гусара не любить!

Может быть, кто-нибудь и любит кого-нибудь, да не скажет: надобно самому догадаться.

Какая же девушка в мире может сказать это!

Конечно.

Уж и как это видно, Коли кто кого любит - Против милого садится, Тяжеленько вздыхает.

На чей счет это принимать нужно?

Уж мы знаем на чей.

Стойте, девушки, я вам песню спою.

Спой, спой!

Летал медведь по поднебесью…

А ты хуже этой-то не знаешь?

Даже можно принять это в насмешку.

А коли эта нехороша, я вам другую спою; я ведь веселый.

Ах, бей в доску, Поминай Москву! Москве хочется жениться - Коломну взять. А Тула-то хохочет, Да в приданое не хочет! А гречиха по четыре, Крупа по сороку, Вот просо у нас гривна, А ячмень три алтына.

Вздешевел бы и овес - Больно дорого провоз! Видите, погода какова!

Это к нам не относится.

Мы мукой не торгуем.

Да ты что пристал! Ты вот отгадай загадку. Что такое: кругла — да не девка; с хвостом — да не мышь?

Это штука мудреная!

То-то мудреная!… Вот ты и думай! Ну, девушки, пойдемте.

Парни, пойдемте.

А я после приду. Я тут уберу кой-что.

Вечор девки, Вечор красны, Вечор девки пиво варивали. Зашел к девкам, Зашел к красным, Зашел к девкам да незваный гость.

Явление X

Перестаньте, не дурачьтесь.

Не пускают!… Ах, какие! . Баловницы, право!…

Присядьте, Любовь Гордеевна, побеседуйте минуточку. Я очень рад, видемши вас у себя.

Чему тут радоваться, я не понимаю.

Да как же-с!… Мне очень приятно-с видеть с вашей стороны такое внимание, сверх моих для вас заслуг. Вот уж другой раз я имею счастие-с…

Ну, что ж! Пришла, посидела и ушла, в этом важности не состоит. Я, пожалуй, и сейчас уйду.

Ах, нет, не уходите-с!… Для чего же-с!… Позвольте мне презентовать вам мой труд… как умею, от души.

Это что такое?

Собственно для вас сочинил стихи.

Еще, может быть, глупость какая-нибудь… не стоит читать.

Этого я не могу судить, потому как сам я это писал и притом не учимшись.

Прочитай.

Сейчас-с.

Не цветочек в поле вянет, не былинка, - Вянет, сохнет добрый молодец-детинка. Полюбил он красну девицу на горе, На несчастьице себе да на большое. Понапрасну свое сердце парень губит, Что неровнюшку девицу парень любит: Во темну ночь красну солнцу не всходити, Что за парнем красной девице не быти.

Дай сюда. Я тебе сама напишу.

Вы-с?!

Только стихами я не умею, а так, просто.

За великое счастие почту для себя ваше такое одолжение-с. Извольте-с.

Жаль только, что скверно пишу-то.

Только ты не смотри, а то я брошу писать и изорву.

Я не буду смотреть-с. Но вы позвольте мне на ваше снисхождение соответствовать тем же, сколь могу, и написать для вас стихи вторично-с.

Пиши, пожалуй… Только пальцы все выпачкала, кабы знала, лучше бы не писала.

Пожалуйте-с.

На, возьми. Только ты не смей читать при мне, а прочти после, когда я уйду.

Будет по вашему желанию-с.

Придешь к нам наверх?

Приду-с… сию минуту-с.

Прощай.

До приятного свидания-с.

Явление XI

Ах!

Стой! Что за человек? По какому виду? За каким делом? Взять ее под сумнение.

Это вы, дяденька!

Я, племянница! Что, испугалась! Ступай, не бось! Я не доказчик, а кладу все в ящик, — разберу после, на досуге.

Прощайте!

Явление XII

Митя, прими к себе купеческого брата Любима Карпова сына Торцова.

Милости просим.

Брат выгнал! А на улице, в этом бурнусе, немного натанцуешь! Морозы… время крещенское — бррр… И руки-то озябли, и ноги-то ознобил — бррр…

Погрейтесь, Любим Карпыч.

Ты меня не прогонишь, Митя? А то ведь замерзну на дворе-то… как собака замерзну.

Как можно, что вы говорите!…

Ведь вот брат выгнал же. Ну, пока деньжонки были, шлялся кой-где по теплым местам; а денег нет — нигде не пускают. А и денег-то было два франка да несколько сантимов! Не велик капитал! Каменный дом не выстроишь!… Деревни не купишь!… Как же надо поступить с этим капиталом? Куда его деть? Не в ломбард его несть! Вот я этот капитал взял да пропил, промотал. Туда ему и дорога!

Зачем же вы пьете, Любим Карпыч? Через это вы сами себе враг!

Зачем я пью?… От глупости! Да, от своей глупости. А ты думал, от чего?

Так вы лучше перестаньте.

Нельзя перестать: на такую линию попал.

Какая же это линия?

А вот слушай ты, живая душа, какая это линия. Только ты слушай да на ус мотай. Остался я после отца, видишь ты, мал-малехонек, с коломенскую версту, лет двадцати несмышленочек. В голове-то, как в пустом чердаке, ветер так и ходит! Разделились мы с братом: себе он взял заведение, а мне дал деньгами, да билетами, да векселями. Ну, уж как он там разделил — не наше дело, Бог ему судья! Вот я и поехал в Москву по билетам деньги получать. Нельзя не ехать! Надо людей посмотреть, себя показать, высокого тону набраться. Опять же я такой прекрасный молодой человек, а еще свету не видывал, в частном доме не ночевывал. Надобно до всего дойти! Первое дело, оделся франтом, знай, дескать, наших! То есть такого-то дурака разыгрываю, что на редкость! Сейчас, разумеется, по трактирам… Шпилен зи полька, дайте еще бутылочку похолоднее. Приятелей, друзей завелось, хоть пруд пруди! По театрам ездил…

А ведь это, должно быть, Любим Карпыч, очень хорошо в театре представляют.

Я все трагедию ходил смотреть, очень любил, только не видал ничего путем и не помню ничего, потому что больше все пьяный. «Пей под ножом Прокопа Ляпунова!» Таким-то посбытом деньжонки все я ухнул; что осталось, поверил приятелю Африкану Коршунову на божбу да на честное слово; с ним же я пил да гулял, он же всему беспутству заводчик, главный заторщик из бражного, он же меня и надул, вывел на свежую воду. И сел я как рак на мели: выпить не на что, а выпить-то хочется. Как тут быть? Куда бежать, тоску девать? Продал платье, все свои модные штуки, взял бумажками, разменял на серебро, серебро на медные, а там только пшик, да и все тут!

Как же вы жили, Любим Карпыч?

Как жил? Не дай Бог лихому татарину. Жил в просторной квартире, между небом и землей, ни с боков ни сверху нет ничего. Людей стыдно, от свету хоронишься, а выйти на Божий свет надобно: есть нечего. Идешь по улице, все на тебя смотрят… Все видели, какие я штуки выделывал, на лихачах с градом закатывал, а теперь иду оборванный да обдерганный, небритый… Покачают головами, да и прочь пойдут. Срамота, срамота, срамота! Есть ремесло хорошее, коммерция выгодная — воровать. Да не гожусь я на это дело — совесть есть, опять же и страшно: никто этой промышленности не одобряет.

Последнее дело!

Говорят, в других землях за это по талеру плотят, а у нас добрые люди по шеям колотят. Нет, брат, воровать скверно! Это штука стара, ее бросить пора… Да ведь голод-то не тетка, что-нибудь надобно делать! Стал по городу скоморохом ходить, по копеечке собирать, шута из себя разыгрывать, прибаутки рассказывать, артикулы разные выкидывать. Бывало, дрожишь с утра раннего в городе, где-нибудь за углом от людей хоронишься да дожидаешься купцов. Как приедет, особенно кто побогаче, выскочишь, сделаешь колено, ну и даст, кто пятачок, кто гривну. Что наберешь, тем и дышишь день-то, тем и существуешь.

Вы бы лучше, Любим Карпыч, к брату ехали, чем так жить-то.

Нельзя, втянулся. Эх, Митя, попадешь на эту зарубку — не скоро соскочишь. Да ты не перебивай, твоя речь впереди. Ну вот слушай! Простудился я в городе — зима-то стояла холодная, а я вот в этом пальтишке щеголял, в кулаки подувал, с ноги на ногу перепрыгивал. Свезли меня добрые люди в больницу. Как стал я выздоравливать да в рассудок приходить, хмелю-то нет в голове — страх на меня напал, ужасть на меня нашла!… Как я жил? Что я за дела делал? Стал я тосковать, да так тосковать, что, кажется, умереть лучше. Так уж решился, как совсем выздоровею, так сходить Богу помолиться да идти к брату, пусть возьмет хоть в дворники. Так и сделал. Бух ему в ноги!… Будь, говорю, вместо отца! Жил так и так, теперь хочу за ум взяться. А ты знаешь, как брат меня принял! Ему, видишь, стыдно, что у него брат такой. А ты поддержи меня, говорю ему, оправь, обласкай, я человек буду. Так нет, говорит, — куда я тебя дену. Ко мне гости хорошие ездят, купцы богатые, дворяне; ты, говорит, с меня голову снимешь. По моим чувствам и понятиям мне бы совсем, говорит, не в этом роду родиться. Я, видишь, говорит, как живу: кто может заметить, что у нас тятенька мужик был? С меня, говорит, и этого стыда довольно, а то еще тебя на шею навязать. Сразил он меня, как громом! С этих-то слов я опять стал зашибаться немного. Ну да, я думаю, Бог с ним, у него вот эта кость очень толста. Ему, дураку, наука нужна. Нам, дуракам, не впрок богатство, оно нас портит. С деньгами нужно обращаться умеючи… Митя, я полежу у тебя, мне соснуть хочется.

Прилягте, Любим Карпыч.

Митя, ты мне денег не давай… то есть много не давай, а немножко дай. Я вот сосну, да схожу погреться немного, понимаешь!… Только я немного… ни-ни!… Будет дурачиться.

Вот извольте, сколько вам нужно.

Гривенник надо. Тут все серебро, мне серебра не надо. Ты дай мне еще семитку, вот и будет в настоящий такт. Вот и довольно. Добрая ты душа, Митя! Брат не умеет ценить тебя. Ну, да я с ним штуку сделаю. Дуракам богатство — зло! Дай умному человеку деньги, он дело сделает. Я походил по Москве-то, я все видел, все… Большую науку произошел! А дураку лучше денег не давай, а то он заломается… фу, фу, фу, трр!… вот как брат, да как я, скотина… Митя, я ночевать к тебе приду.

Приходите. Теперь контора пустая… праздники…

А я с братом смешную штуку сделаю.

Что-то тут? Боюсь!… Руки дрожат!… Ну уж, что будет, то будет — прочитаю. «И я тебя люблю. Любовь Торцова».

~Действие второе

Явление I

Что ж это они не идут, соколы-то наши?… Не сходить ли за ними?

Нет, не надо. А то, пожалуй, сходи. Сходи-ка, Аннушка.

Что, видно, защемило сердечко-то?

Ах, Аннушка, как я его люблю-то, кабы ты знала!…

А ты, девка, люби, да ума не теряй. Не давай повадки, чтоб не было оглядки. Посмотри прежде хорошенько, каков парень-то.

Парень-то хороший… Больно уж он мне по сердцу, такой тихий да сиротливый.

Ну, а коли хорош, так люби, тебе ближе знать. Я ведь так говорю, к примеру. Мало ли нашей сестры от них плачутся. Долго ль до греха, не спросившись-то ума-разума.

Что наша любовь? Как былинка в поле: не расцветет путем, да и поблекнет.

Постой-ка, девушка, никак кто-то идет. Не он ли? Я пойду, а ты подожди, может, это и он… Потолкуете по душе.

Явление II

Кто там?

Я-с, Митя.

Что ж ты так долго не шел?

Меня задержали-с. Любовь Гордеевна, вы одне-с?

Одна. А что?

Любовь Гордеевна, как прикажете понимать вашу записку, в правду или в шутку-с?

Скажите, Любовь Гордеевна! Я теперича нахожусь в таком сумнении, что не могу этого вам выразить. Положение мое в вашем доме вам известно-с: от всякого зависим, от Гордея Карпыча я, можно сказать, пренебрежен совсем; у меня только и было одно чувство что к вам-с: если же от вас я буду принят в насмешку, значит, лучше мне не жить на свете-с. Это вы поверьте душе моей. Я вам истину говорю-с.

Нет, Митенька, я тебе в правду написала, а не в шутку. А ты меня любишь?

Конечно, Любовь Гордеевна, я не умею вам всего выразить, что чувствую; но хоша позвольте тем заверить, что я имею у себя сердце, а не камень. Вы можете мою любовь видеть из всего-с.

А я думала, что ты любишь Анну Ивановну.

Это неправда-с.

Право, мне так сказывали.

Если б это было правда, значит, что же я за человек после этого! Могу ли я выразить словами то, чего сердце не чувствует! А я считаю так, что это бесчестно. Я и того, может быть, не стою, что вы ко мне внимание имеете, а не то что вас обмануть.

Вам нельзя верить: все мужчины на свете обманщики.

Пущай же их обманщики, но только не я.

Почем знать! Может быть, и ты обманываешь, хочешь насмешку надо мной сделать.

Легче бы мне, кажется, умереть на этом месте, чем слышать от вас такие слова!

Нет, Митя, я нарочно. Я знаю, что ты меня любишь; мне только так хотелось пошутить с тобой.

Митенька, Митя… Что ж ты молчишь? Ты рассердился на меня? Я ведь говорю тебе, что шучу. Митя! Да ну же, скажи что-нибудь.

Эх, Любовь Гордеевна, не шутки у меня на уме! Не такой я человек.

Да не сердись.

Ты, коли любишь, эти шутки брось! Не к месту они. Эх, пропадай моя голова! Разве силой возьмут, волей не отдам. Я за тебя, Люба, душу положу!

Митенька, как же нам быть-то теперь?

Как быть? Не на то уж мы слюбились, чтоб расставаться.

А ну, как да меня сговорят за кого-нибудь?

А вот что, Люба: одно слово — надоть идти завтра к Гордею Карпычу нам вместе, да в ноги ему. Так и так, мол, на все ваша воля, а нам друг без друга не жить. Да уж коль любишь друга, так забудь гордость!

Какая гордость, Митенька! До гордости ли теперь! Ты, Митенька, не сердись на меня, не попомни моих прежних слов: это только девичья глупость была одна, я винюсь перед тобой! Не шутки с тобой шутить, а приласкать бы мне тебя, бедного, надо было. А ну как тятенька да не захочет нашего счастия, что тогда?

Что загадывать вперед, там как Бог даст. Не знаю, как тебе, а мне без тебя жизнь не в жизнь!

Идет кто-то!… Ступай, голубчик, потихоньку, а я после приду.

Явление III

Ну тебя! Перепугала совсем. Что ты тут делаешь? Маменька там ищет тебя, а ты вот где. Чтой-то в потемках-то бродишь! Ишь ты, скромница, несмеяна царевна.

Уж и в самом деле не было ль тут кого с ней. И я-то, дура, на кого подумала! Ведь ишь ты, грех-то какой придет на старости лет.

Поди, Егорушка, позови соседних девушек. Скажи, мол, Пелагея Егоровна приказала звать песни петь.

Ой! Что ты, Аринушка, матушка!

Чему ж ты рад-то, глупый!

Еще б не радоваться, этакое веселье! Ай, ай, ай!…

Еще, может, ряженые будут; молодцы нарядиться хотели.

Ай, умру! Батюшки, умру!

Да что ты, постреленок?

Да со смеху умру; смешлив я больно, бабушка!

А ты сам нарядись.

Наряжусь, наряжусь! Ай, батюшки, ай, ай, ай!

Да ты беги поскорей за девками-то.

В секунт!

Явление IV

Аринушка, послала ты за девушками-то?

Послала, матушка.

То-то. Пусть попоют с нашими-то. Любушку с гостьями потешат. По тех пор и веселиться-то, пока молоды… да; известно, дело девичье, взаперти да взаперти, свету не видят… Ну, а теперь их праздник… да, уж пусть их, пусть их!

Что ж, матушка, что ж! Пускай их, что ж!

Да мадерки, Аринушка, мадерки-то… постарше которым; ну, а молодым пряничков, конфеток, там что знаешь… да! Сама уж, сама уж догадайся. Да мадерки-то, Аринушка, не забудь.

Знаю, матушка, знаю! Уж всего будет довольно. Сейчас, матушка, сейчас!

Да молодцам-то закусочки.

Все, все, матушка, будет. Уж ты не беспокойся, ты поди к гостям-то, а я уж все с удовольствием сделаю.

Девушки, молодцы, подите сюда, тут попросторней да посветлее.

Явление V

А мы вот здесь усядемся.

Поглядим на них, пусть их играют.

Я говорю: представьте, маменька, он не имеет никакой политики в разговоре и даже такие слова говорит, что совсем неучтиво.

Это не в наш ли огород?

Не об вас речь; ваше дело сторона. Но за что же, маменька, я должна его любить…

Я, матушка, люблю по-старому, по-старому… да, по-нашему, по-русскому. Вот муж у меня не любит, что делать, характером такой вышел. А я люблю, я веселая… да… чтоб попотчевать, да чтоб мне песни пели… да, в родню в свою: у нас весь род веселый… песельники.

Как я посмотрю, матушка Пелагея Егоровна, нет того веселья, как прежде, как мы-то были молоды.

Нету, нету.

Я молодая-то была первая затейница — и попеть, и поплясать — уж меня взять… да… что песен знала! Уж теперь таких и не поют.

Нет, не поют, все новые пошли.

Да, да, вспомянешь старину-то.

Яшенька, спой-ка какую-нибудь песенку старенькую.

. Стало быть, уж мне и не дожидаться; видно, от вас никакого толку не будет.

Какого вам толку, я не понимаю.

Даже смешно слышать.

Да, вам смешно, а мне-то каково? За что в самом деле, не любите?

Сядемте.

За реченькой за быстрою Четыре двора; В этих ли во двориках Четыре кумы. Вы, кумушки, голубушки, Подружки мои, Кумитеся, любитеся, Любите меня. Пойдете вы в зеленый сад — Возьмите меня; Вы станете цветочки рвать — Сорвите и мне; Вы станете веночки плесть — Сплетите и мне; Пойдете на реченьку — Возьмите меня; Вы станете венки бросать — Вы бросьте и мой. Как все венки посверх воды, А мой потонул; Как все дружки домой пришли, А мой не пришел.

Вот, матушка, я принесла.

Попотчуй барышень-то.

Арина, а вино-то ты дай сюда. Да налей, налей мадеры-то, мадеры-то… Повеселей будет. Что ж, ничего, выпьем. Нас не осудят — мы старухи, да… Аннушка, поди выпей винца. Выпьешь, что ли?

Вота, что ж не выпить! Говорят, без людей не пей, а при людях нужды нет.

Молодцы, что ж вы осовели?

Я не пью-с.

Можно! Ну-ка, тряхнем стариной!

Эх, тряхону ль я старину Про Ерему, про Фому…

Отстань, озорник, изломал всю!

Ах, вожжи во Калуге, Хомут во Тарусе, Сани с подрезами, Едут они сами. Девушки смеются.

Отвяжись, говорят!… Ну те совсем! (Уходит.)

Да ты что старуху-то теребишь, давай со мной.

Ну, давай! Играй, Яша!

Веселая бабочка-то.