ОЗ 1852 (ДО)

РЕЙНСКАЯ ЛЕГЕНДА.

(Разсказъ Теккерея.)

ГЛАВА I.

Въ рыцарскія времена на всякой горѣ, бросающей тѣнь свою на свѣтлыя воды Рейна, стоялъ могучій замокъ

Въ наше время, замки эти обратились въ жилище крысъ и ящерицъ, а хищныя птицы вьютъ въ нихъ гнѣзда: мохъ, трава, грибы и плющъ растутъ по стѣнамъ; встарину было такъ тамъ, гдѣ теперь вьется плющъ, поднимались желѣзныя рѣшетки; гдѣ надъ гранитными зубцами качается полевой цвѣтокъ, тамъ развѣвались шелковые флаги съ гербами, вышитыми золотомъ, вооруженные латники толпились тамъ, гдѣ теперь стелется мохъ, изъ-подъ котораго черный грибъ блеститъ на солнцѣ лоснящейся шапкой.

По обширнымъ заламъ замка, вмѣсто крысъ и птицъ расхаживали рыцари и красавицы; на праздникахъ и пиршествахъ носились они въ танцахъ, и тутъ, какъ вездѣ, веселье и молодость звали любовь на радостный пиръ.

Красавицы и рыцари — васъ нѣтъ давно! золотыя кудри ваши сперва обратились въ серебреныя, за серебромъ пришло разрушеніе; быстрыя, легкія и граціозныя ножки устали, ослабли или отяжелѣли, неподвижныя въ подагрѣ, наконецъ обратились въ голыя кости. Розы на щекахъ блѣднѣли, отцвѣтали, увядали и совсѣмъ исчезли; потомъ и щеки отпали, обнаживъ челюсти, и самый черепъ обратился въ прахъ, и о васъ нѣтъ ни помину, отъ васъ не осталось слѣда. Такъ было съ вами, такъ будетъ съ нами.

— Налей вина, добрый товарищъ! мнѣ становится грустно, когда я вздумаю о прошломъ времени и прошломъ поколѣніи. Они жили и наслаждались, какъ и мы, и что же они теперь? Но нѣтъ, они все еще живутъ. Мы видимъ, какъ они мелькаютъ въ туманномъ отдаленіи въ блестящихъ латахъ; гордыя жены ихъ проходятъ предъ нами мѣрною поступью; рѣзвые пажи ловятъ за ними шлейфъ, вьющійся на мраморномъ полу. Поэтъ видитъ ихъ сквозь радужную призму мечты, слышитъ звукъ роговъ, сзывающихъ ихъ на бой или на турниръ, а замирающіе вдали аккорды лютни поютъ о ихъ любви и красотѣ.

Драгоцѣнный даръ поэзіи! Какъ волшебная вода дервиша, приложенная къ очамъ, ты открываешь сокровища, которыхъ не видать никогда другимъ. Благословенные дары воображенія! я не промѣняю васъ на груды золота…

— Налей мнѣ опять кубокъ, веселый другъ. Должно-быть, духи прошлаго плаваютъ въ чарующемъ напиткѣ и призраки красавицъ и рыцарей временъ минувшихъ съ ласковой улыбкой смотрятъ на насъ сквозь благоуханное облако табачнаго дыма.

— Много, много лѣтъ назадъ, когда рыцарство было въ полномъ разгарѣ! На берегахъ Рейна случилось происшествіе, которое ужь было описано въ какой-то книгѣ и, слѣдственно, истина этого случая не подлежитъ никакому сомнѣнію. Это ничто иное, какъ разсказъ о рыцаряхъ, ихъ дамахъ, о любви, ревности, битвахъ, награжденной добродѣтели и о прочемъ.

Джентльмены должны меня выслушать — и выслушаютъ. Дѣвицамъ и женщинамъ я желаю, чтобъ любовь каждой изъ нихъ была также счастлива и успѣшна, какъ любовь героини этого разсказа.

Въ среду 26 октября, того года, который я назвалъ выше такъ опредѣлительно, въ холодный и дождливый вечеръ, путешественникъ, которому судьба предназначила быть въ дорогѣ въ эту ужасную ночь, могъ замѣтить другаго путешественника на пути отъ Обервинтера въ Годесбергъ. Этотъ второй путешественникъ былъ хотя и атлетическаго сложенія, однакожъ, невысокаго роста; время оставило на его лицѣ признаки своего могущества, выраженнаго морщинами, и въ кудри его вплело нѣсколько сѣдыхъ волосъ, впрочемъ, безъ его согласія. Одѣтый въ кольчугу, онъ сидѣлъ на борзомъ конѣ, который, несмотря на пройденный имъ длинный и тяжелый путь, повидимому несъ сѣдока вмѣстѣ съ его вооруженіемъ и вьюкомъ съ особенною легкостью. Путешествуя по мирной странѣ, рыцарь счелъ лишнимъ надѣть шлемъ, висѣвшій у сѣдла на походномъ чемоданѣ. На томъ и другомъ былъ видѣнъ графскій гербъ; на шлемѣ корона, а въ срединѣ ея, какъ знакъ рыцарскаго происхожденія, была изображена рука, держащая обнаженную шпагу. Въ правой рукѣ всадникъ держалъ огромный мечъ, который снесъ не мало чалмоносныхъ головъ; широкую грудь рыцаря покрывалъ треугольный щитъ, на которомъ блестѣлъ серебряный гербъ; по этому гербу нетрудно было опредѣлить, что всадникъ принадлежалъ къ благородному гамбургскому дому.

И точно, этотъ отважный наѣздникъ былъ рыцарь Лудвигъ Гомбургскій. Шляпа его съ павлиньими перьями, которую онъ носилъ, когда не быль въ боевомъ вооруженіи, ясно показывала, что онъ былъ изъ числа вельможъ австрійскаго двора, а шелковый, непромокаемый зонтикъ — это незатѣйливое убѣжище отъ непогоды — обнаруживалъ, что онъ принадлежалъ къ аристократіи, потому-что, какъ извѣстно, въ средніе вѣка право носить зонтикъ предоставлено было только исключительно вельможамъ. Походная сумка его, изъ дорогой персидской матеріи, въ то время весьма-рѣдкой въ Европѣ, давала поводъ думать, что благородный рыцарь бывалъ на Востокѣ; обстоятельство эта подтверждалось также надписью на пергаментѣ, нашитомъ на сумкѣ: «Графъ Лудвигъ Гамбургскій, Іерусалимъ.» Имя Святаго Города было зачеркнуто, а вмѣсто его стояло: «Годесбергъ.»

— Увы! сказалъ рыцарь, дрожа отъ холода: — здѣсь не такъ тепло, какъ на Востокѣ! Я такъ голоденъ, что въ-состояніи проглотить цѣликомъ самаго крупнаго верблюда Саладдина. Поспѣю ли я въ Годесбергъ къ обѣду?

И съ этимъ словомъ, вынувъ часы изъ кармана, рыцарь повидимому успокоился потому, что было еще только семь часовъ вечера, и по его разсчету онъ могъ пріѣхать въ Годесбергъ прежде втораго звонка.

Благодаря быстротѣ коня, ожиданіе всадника исполнилось на-самомъ-дѣлѣ: онъ примчался къ замку въ ту минуту, какъ разлился первый, обычный звонокъ въ знакъ того, что графъ Карлъ маркграфъ годесбергскій приготовлялся къ обѣду въ 8 часовъ.

Мостъ тотчасъ же былъ опущенъ, часовые отдали честь, благородный всадникъ въѣхалъ во дворъ замка; множество пажей и служителей встрѣтило его съ почтеніемъ, должнымъ старинному другу дома Годесберговъ.

— Добро пожаловать, графъ и воитель Святой Земли! воскликнулъ старый слуга, взявъ коня подъ уздцы. — Добро пожаловать! вскричали прочіе слуги въ одинъ голосъ и удалой всадникъ, удостовѣрять прежде, что конь его нашелъ удобный пріютъ, пошелъ въ замокъ, въ приготовленную для него комнату. Она была великолѣпно освѣщена множествомъ восковыхъ свѣчей; въ каминѣ трещалъ огонь и бросалъ искры во всѣ стороны; на окнахъ стояли цвѣты въ китайскихъ вазахъ; всевозможныя мѣстныя косметическія произведенія сосѣдняго города Кёльна покрывали туалетный столъ. Все это доказывало, что пріѣздъ графа гамбургскаго не былъ неожидамъ.

Скоро вошелъ домашній парикмахеръ брадобрѣй и предложилъ графу услуги своего искусства. Вмѣсто отвѣта, рыцарь бросился въ мягкое кресло передъ каминомъ, предоставя свою бороду и голову на произволъ артиста.

— Клянусь Саладдиномъ, здѣсь гораздо-лучше, чѣмъ въ моемъ кіоскѣ, въ Каирѣ! Ну, господинъ брадобрѣй, каково поживаетъ мой крестникъ Отто, прелестная графиня, мать его и благородный графъ Карлъ, собратъ мой по оружію?

— Слава Богу, хорошо, отвѣчалъ со вздохомъ парикмахеръ.

— Очень-радъ; но что значитъ этотъ вздохъ?

— То, что со дня пріѣзда въ нашъ замокъ графа Готфрида, все пошло не такъ хорошо, какъ прежде.

— Онъ здѣсь! вскричалъ Лудвигъ. — О! гдѣ онъ, тамъ не бывать добру.

И впродолженіе всего времени, пока графъ переодѣвался изъ дорожнаго костюма въ свѣжій бархатный нарядъ, который, по приличіямъ того времени, мужчины должны были носить въ присутствіи дамъ, рыцарь продолжалъ бесѣдовать съ бородобрѣемъ, который, съ свойственною парикмахерамъ болтливостью, разсказалъ о настоящемъ положеніи благороднаго дома Годесберговъ, о чемъ будетъ сказано въ слѣдующей главѣ.

ГЛАВА II.

Само собою разумѣется, что храбрый воинъ Лудвигъ Гомбургскій встрѣтилъ въ семьѣ своего друга самый радушный пріемъ. Ратный товарищъ маркграфа Карла, онъ также былъ и другомъ маркграфини, прекрасной, восторженной Теодоры; поэтому выборъ крестнаго отца для ихъ сына палъ на него, несмотря на то, что извѣстнѣйшіе принцы и рыцари того времени домогались той же чести.

Прошло ровно семнадцать лѣтъ съ-тѣхъ-поръ, какъ графъ былъ женатъ на графинѣ; и хотя небо подарило имъ только одного сына, зато о немъ можно было сказать, что никогда болѣе совершенное созданіе не являлось на землѣ.

Графъ Гомбургскій, отъѣзжая въ крестовый походъ, оставилъ своего крестника ребенкомъ, и по истеченіи 17 лѣтъ нашелъ его красивѣйшимъ юношею во всей Германіи.

Молодой Отто былъ стройнаго и высокаго роста; молодость и здоровье цвѣли на его щекахъ, на которыхъ первые признаки мужества бросали тѣнь свою; вьющіяся золотыя кудри разбѣгались по плечамъ; взглядъ его, то полный выраженія удальства и смѣлости, то ласковый и нѣжный, придавалъ лицу его неизъяснимую прелесть. Какая мать не гордилась бы такимъ сыномъ? Зато и храбрый Лудовикъ, прижимая юношу къ груди своей, вскричалъ: Во имя святаго моего патрона, ты, Отто, созданъ быть рыцаремъ Львинаго Сердца!"

Отто былъ одѣтъ къ вечернему пиру въ дорогое, хотя простое платье дворянина того времени, и нарядъ его, кромѣ цвѣта, очень-походилъ на нарядъ стараго рыцаря. На немъ былъ синій камзолъ, изящно-украшенный выпуклыми съ рѣзьбой золотыми пуговицами: рейтузы изъ нанковой матеріи, привозимой въ то время за весьма-дорогую цѣну ломбардскими кораблями изъ Китая, а дорогія нашивки и снурки, произведеніе Голландіи, украшали его грудь и рукава; небольшая шляпа, подобная тѣмъ, какія мы видимъ на оперныхъ пѣвцахъ, нѣсколько-наклоненная на одну сторону и на ней яркій тюльпанъ довершали костюмъ юноши, въ которомъ онъ вбѣжалъ въ кабинетъ къ крестному отцу доложить, что обѣдъ готовъ и что только его ждутъ къ столу.

И точно была пора на озабоченномъ лицѣ графини Теодоры можно было прочесть внутреннее волненіе, близкое къ негодованію, изъ опасенія, что супъ или цѣнная рыба могли простыть. «Въ этомъ случаѣ я боюсь не за себя, а за мужа», шепнула она графу Лудвигу и, въ безпокойствѣ, опираясь на его руку, она сошла въ гостиную.

— Годесбергъ очень измѣнился въ послѣднее время, сказала она.

— Не-уже-ли! вскричалъ графъ съ замѣтнымъ удивленіемъ. «Это же мнѣ сказалъ парикмахеръ» подумалъ онъ.

Графиня молча вздохнула и стала разливать супъ. Въ первыя минуты Лудвигъ Гомбургскій былъ слишкомъ занятъ эгоистическими обязанностями человѣка, обѣдающаго за прихотливымъ столомъ, чтобъ подумать о своемъ сподвижникѣ по оружію, который сидѣлъ на противоположной сторонѣ стола, между сыномъ и барономъ Готфридомъ.

— Въ-самомъ-дѣлѣ маркграфъ очень измѣнился, шепнулъ Лудвигъ на ухо графинѣ: — вашъ мужъ такъ же любезенъ, какъ любой медвѣдь.

Вмѣсто отвѣта у графини полились градомъ слёзы въ тарелку. Гомбургъ замѣчалъ, между-тѣмъ, что маркграфъ ничего не ѣлъ и даже не дотрогивался ни до одного блюда.

— Вамъ подадутъ вина, Гомбургъ, сказалъ мрачнымъ голосомъ маркграфъ. Но за этими словами не послѣдовало приглашенія пить. «Какая разница съ прошлымъ временемъ!» подумалъ Гомбургъ.

Вслѣдъ за приказаніемъ маркграфа, слуга, на которомъ лежала обязанность разливать вино, обошелъ вокругъ стола и остановился передъ Отто; молодой человѣкъ съ юношескимъ восторгомъ протянулъ къ нему свой кубокъ. При видѣ этого, изступленіе маркграфа разлилось во всей силѣ; онъ бросился на сына и пролилъ на него кубокъ съ виномъ. Отто только покраснѣлъ отъ стыда.

— Вы пьете вино! вскричалъ макграфъ, вы осмѣливаетесь сами себя подчивать! Кто далъ вамъ на это право?

— Лудвигъ, Лудвигъ! произнесла маркграфиня.

— Замолчите, сударыня! вскричалъ графъ: — развѣ отецъ не имѣетъ права бранить свое собственное дитя?

— Свое собственное дитя? повторилъ маркграфъ съ глухимъ воплемъ…

Графъ Лудвигъ, пораженный удивленіемъ, глядѣлъ во всѣ стороны; баронъ Готфридъ, сидѣвшій на правой сторонѣ маркграфа, блѣдный какъ привидѣніе, демонски улыбался; Отто, пораженный, стоялъ безмолвно; бѣдная маркграфиня отвернулась въ сторону и отирала слёзы

И въ тѣ грубыя времена подобныя ссоры за столомъ считались неприличными въ хорошемъ обществѣ; но Лудвигъ, видѣвшій не разъ, какъ летало жаркое изъ рукъ маркграфа въ лицо провинившагося слуги, полагалъ, что это было ничто иное какъ обычная выходка его достойнаго, но немножко вспыльчиваго друга, и потому призналъ за лучшее перемѣнить предметъ разговора.

— Каково поживаетъ мой пріятель Гильдебрандтъ? спросилъ онъ.

— Это ужь слишкомъ! вскричалъ маркграфъ и съ этимъ словомъ выбѣжалъ изъ комнаты.

— Чортъ возьми! рыцари и господа! чѣмъ, однакожъ, боленъ мой благородный Годесбергъ?

— Вѣроятно, у него пошла кровь изъ носу, отвѣчалъ Готфридъ насмѣшливо.

— Ахъ, мой добрый другъ! вы попали, какъ говорится, не въ бровь, а прямо въ глазъ, сказала маркграфиня.

По движенію ея, дамы встали изъ-за стола и удалились въ гостинную въ ожиданіи кофе. Маркграфъ, нѣсколько успокоившись, не замедлилъ возвратиться.

— Отто, сурово сказалъ онъ: — ступай къ дамамъ; въ твои лѣта еще не приходится оставаться въ обществѣ рыцарей послѣ обѣда.

Благородный юноша вышелъ изъ комнаты съ видимымъ неудовольствіемъ; маркграфъ занялъ въ концѣ стола мѣсто, только-что оставленное маркграфиней, и шепнулъ Людвигу

— Гильдебрандтъ будетъ здѣсь вечеромъ на праздникѣ, который я даю сегодня въ честь твоего возвращенія изъ Палестины. Готфридъ, другъ мой, позаботьтесь, чтобъ музыканты не напились пьяны и чтобъ все было въ порядкѣ.

Готфридъ низко поклонился маркграфу и вышелъ изъ комнаты.

— Ты скоро все узнаешь, любезный Лудвигъ, сказалъ маркграфъ съ видомъ глубокой скорби. — Ты замѣтилъ Готфрида, который только-что вышелъ?

— Да.

— Ты смотришь на него что-то недовѣрчиво и, вѣроятно, не подозрѣваешь его значенія; но я увѣряю тебя, что Готфридъ добрый малый, мой искренній другъ, близкій родственникъ и наслѣдникъ, если я лишусь моего сына.

— Но, замѣтилъ Лудвигъ: — мнѣ кажется сынъ твой никогда не наслаждался лучшимъ здоровьемъ?

— Мало ли что можетъ случиться.

Лудвигъ, непонимая маркграфа, относилъ слова его къ дѣйствію нѣсколькихъ стакановъ вина, которые тотъ выпилъ за обѣдомъ, и находилъ весьма-естественнымъ подражать ему въ этомъ, тѣмъ болѣе, что воинъ тѣхъ временъ не отступалъ передъ стаканомъ пунша и на Востокѣ рыцарь проводилъ въ чарующихъ парахъ напитковъ немало безсонныхъ ночей съ Ричардомъ Львнное-Сердце, Готфридомъ Бульйонскимъ и даже съ непобѣдимымъ Саладдиномъ.

— Ты зналъ моего друга Готфрила въ Палестинѣ? спросилъ маркграфъ.

— Да, я зналъ его, холодно отвѣчалъ Лудвигъ,

— Почему же ты не встрѣтилъ его, какъ стараго товарища, теплыми объятіями дружбы? Не оттого ли, что онъ бѣденъ? Но ты очень-хорошо знаешь, что онъ такого же благороднаго происхожденія, какъ и ты, любезный графъ

— Мнѣ мало нужды до его рода и состоянія, сухо возразилъ Лудвигъ: — званіе человѣка не что иное, какъ гербъ на монетѣ, а человѣкъ — металлъ, изъ котораго она сдѣлана. Я говорю тебѣ, любезный Карлъ Годесбергъ, что твой Готфридъ — металлъ неблагородный.

— Ты клевещешь, Лудвигъ!

— Я говорю правду. Въ арміи крестоносцевъ его знали — по дурной репутаціи. До прибытія его въ Палестину, онъ долго проживалъ въ Константинополѣ, гдѣ и изучилъ у Грековъ игру въ кости. Наканунѣ штурма Аскалона онъ выигралъ однимъ ударомъ пять тысячъ марокъ у Ричарда. Я поймалъ его на-дѣлѣ; у него были фальшивыя кости.

— Не хочешь ли ты сказать, что Готфридъ воръ? вскричалъ Карлъ, нахмуря брови. — Во имя святаго моего патрона, еслибъ мнѣ сказалъ это кто-нибудь другой, я разрубилъ бы ему голову.

— Истину моихъ словъ я докажу на самомъ Готфридѣ, живомъ или мертвомъ, а не на тебѣ, мои старый товарищъ! Впрочемъ, надо отдать ему справедливость, онъ храбръ, хорошо дерется и оказалъ немаловажныя заслуги при взятіи Акры; но нравъ его былъ такъ низокъ, что, несмотря на личную храбрость, онъ былъ высланъ изъ арміи.

— Да, я слышалъ объ этомъ; Готфридъ самъ мнѣ говорилъ, какъ это случилось: пустая ссора за стаканомъ вина съ Гуго де-Броденель — изъ-за бутылки, которую Броденель не хотѣлъ видѣть на столѣ. Готфридъ былъ нѣсколько нетрезвъ и швырнулъ ему бутылкой въ лобъ. Вотъ причина его увольненія изъ арміи и внезапнаго возвращенія сюда. Но ты не знаешь, продолжалъ маркграфъ, тяжело вздохнувъ, — какую важную услугу оказалъ мнѣ достойный Готфридъ: онъ открылъ враговъ моихъ — измѣнниковъ.

— Вотъ какъ!.. иронически замѣтилъ Гомбургъ

— Да, опаснаго, ужаснаго врага, цѣлое гнѣздо враговъ: Гильдебрандтъ измѣнникъ, Отто измѣнникъ, Теодора — о Небо! Теодора тоже измѣнница!

И при этихъ словахъ графъ горько заплакалъ. Онъ такъ страдалъ въ эту минуту, что казалось задохнется отъ рыданія.

— Что значитъ это отчаяніе, другъ мой? вскричалъ Гомбургъ, испугавшись не на шутку.

— Смотри, Лудвигъ, смотри: видишь: Гильдебрандтъ съ Теодорой вмѣстѣ: Гильдебрандтъ и Отто вмѣстѣ, всегда вмѣстѣ, неразлучны, какъ человѣкъ съ своею тѣнью. О! зачѣмъ я осужденъ видѣть, какъ разбиваютъ въ глазахъ моихъ всѣ привязанности моего сердца; всѣми оставленный, я осужденъ влачить въ безотрадномъ одиночествѣ остальные дни моей жизни. Но тише… гости идутъ; и если ты не расположенъ осушить еще бутылку, то войдемъ въ гостиную къ дамамъ и тамъ наблюдай за Гильдебрандтомъ и Отто.

ГЛАВА III.

Праздникъ начался. Знатные дамы и рыцари, пріѣхавшіе въ каретахъ и верхомъ, толпились въ большой пріемной залѣ замка, великолѣпно-иллюминованной.

Слуги, въ богатыхъ ливреяхъ голубаго цвѣта, разносили различные прохладительные напитки и угощенія на серебряныхъ подносахъ. Кофе, недавно введенный въ употребленіе въ Европѣ Петромъ-Пустынникомъ, по возвращеніи его изъ Аравіи, подавали въ дорогихъ китайскихъ фарфоровыхъ кувшинахъ.

Печальное расположеніе духа маркграфа не было никѣмъ замѣчено — такъ мало веселая толпа обращаетъ вниманія на скорбь, терзающую душу тѣхъ, которые даютъ праздники.

Маркграфиня была очень-блѣдна; но женщины умѣютъ скрыть свои страданія; она казалась веселою, была любезнѣе обыкновеннаго съ гостями, хотя рѣчь ея была принужденная, а смѣхъ насильственный.

— Они снова вмѣстѣ, шепнулъ маркграфъ, ударивъ по плечу Лудвига: — смотри же теперь!

Лудвигъ повернулся къ кадрили, въ которой Гильдебрандтъ и Отто стояли рядомъ. Дружба ихъ поразила его. Подозрѣніе маркграфа невольно мелькнуло въ умѣ его.

— Ясно, какъ дважды-два-четыре, сказалъ маркграфъ — прочь отсюда товарищъ, пойдемъ сядемъ за карты.

Они усѣлись въ будуарѣ графини и начали играть. Хотя игра была значительная и маркграфъ выигрывалъ, онъ не могъ, однакожь, сосредоточить на ней своего вниманія, потому-что былъ слишкомъ взволнованъ ужасной тайной, тяготившей его душу. Въ срединѣ игры покорный, вкрадчивый Готфридъ подошелъ къ маркграфу и сказалъ ему на ухо нѣсколько словъ, которыя привели его въ такое тревожное состояніе, что съ нимъ едва не сдѣлался ударъ; но маркграфъ успѣлъ скоро побѣдить свое волненіе.

— Въ какое время? сказалъ онъ Готфриду.

— Съ разсвѣтомъ дня, у внѣшнихъ воротъ.

— Я тамъ буду.

— И я тоже подумалъ Лудвигъ, храбрый рыцарь гомбургскій.

ГЛАВА IV.

Какъ часто человѣкъ, по свойственной ему самонадѣянности, разсчитывая на будущее, воображая подчинить своей водѣ неумолимую судьбу, забываетъ, что въ ея рукахъ мы только игрушки! Сколько разъ можно поскользнуться, пока донесешь ко рту уже поднятый бокалъ!.. Какъ часто, по нашимъ соображеніямъ, мы предполагаемъ лечь на мягкій пуховикъ, и вдругъ видимъ себя на жесткой землѣ; тогда мы вынуждены сказать, какъ лисица въ баснѣ: «что зеленъ виноградъ», потому-что не можемъ достать его; или, того хуже, должны сердиться на судьбу за свои собственныя ошибки.

Лудвигъ Гомбургъ на разсвѣтѣ дня не былъ, однакожь, у внѣшнихъ воротъ: онъ проспалъ до десяти часовъ, усталость отъ дороги и вліяніе напитковъ вечерняго праздника были этому причиной; скажемъ еще въ его оправданіе, что онъ спалъ какъ солдатъ, для котораго пуховая постель находка и который привыкъ просыпаться только подъ барабанный бой. Проснувшись, Гомбургъ увидѣлъ возлѣ себя маркграфа. Карлъ, въ ожиданіи пробужденія своего друга, просидѣлъ возлѣ него болѣе четырехъ часовъ, погруженный въ тяжкія размышленія, подъ вліяніемъ самыхъ горькихъ впечатлѣній.

— Который часъ? былъ первый и очень-естественный вопросъ Гомбурга.

— Думаю, часовъ пять, сказалъ Карлъ, хотя въ-самомъ-дѣлѣ было ужь десять. Еслибъ было двѣнадцать, два, четыре съ половиной, или двадцать минуть шестаго, Маркграфъ все-таки сказалъ бы: «теперь пять часовъ: Несчастные не заботятся о времени; оно не летитъ для нихъ; оно неподвижно.

— Завтракъ готовъ? спросилъ крестоносецъ.

— Спроси у дворецкаго, отвѣчалъ маркграфъ, покачивая головой, дико смотря во всѣ стороны, дико улыбаясь.

— Что съ тобой? спросилъ рыцарь: — на моихъ часахъ десять, а между-тѣмъ ты еще не брился, на тебѣ тотъ же нарядъ, въ которомъ ты былъ на вечернемъ праздникѣ; воротникъ измятъ, да ты вовсе и не ложился, кажется? Что жъ это значитъ, другъ мой, что случилось?

— Обыкновенный случай, отвѣчалъ маркграфъ: — встрѣчающійся ежедневно невѣрная жена, невѣрный другъ и разбитое сердце. Вотъ почему я еще не ложился, вотъ что случилось.

— Что ты говоришь? вскричалъ оскорбленный графъ Лудвигъ.

Въ несвязныхъ, прерываемыхъ волненіемъ словахъ, маркграфъ объяснилъ все, что онъ подозрѣвалъ.

Замѣчанія Готфрида казались основательными и имѣли свою причину и причину ужасную. Теодора и Гильдебрандтъ были на свиданіи у воротъ. Маркграфъ видѣлъ ихъ въ объятіяхъ одинъ у другаго. Какія мученія должны были терзать тогда отца и мужа!

Наконецъ, Теодора и Гильдебрандтъ разстались. Маркграфъ вышелъ къ ней на встрѣчу и съ холодностью, выражавшею твердо-принятую рѣшимость, приказалъ женѣ удалиться въ монастырь и немедленно сдѣлалъ распоряженіе, чтобъ сынъ ея былъ также постриженъ въ монахи.

Оба приговора были исполнены.

Въ тотъ же день, подъ присмотромъ вооруженныхъ ратниковъ, Отто плылъ по рѣкѣ, по направленію къ Кёльну, въ монастырь святаго Буффо. Прекрасная Теодора, въ-сопровожденіи слуги и Готфрида, была на пути въ Поненвертскій Монастырь, извѣстный по живописному мѣстоположенію на островѣ, омываемомъ чистыми волнами Ренна.

— По какому направленію поѣхалъ Готфридъ? спросилъ рыцарь гомбургскій, внѣ себя отъ злости.

— Вы его не догоните, сказалъ маркграфъ. — Добрый Готфридъ теперь мое единственное утѣшеніе, родственникъ и наслѣдникъ всего моего имущества; онъ скоро возвратится

„Будь такъ“, подумалъ Лудвигъ, — но до возвращенія его я переговорю съ нимъ кое-о-чемъ».

И соскочивъ съ постели, рыцарь, съ поспѣшностью одѣлся въ полное походное вооруженіе, торопливо умылся, надѣлъ шлемъ вмѣсто обыкновенной шапки и сильно дернулъ звонокъ.

— Стаканъ кофе, скорѣй! сказалъ онъ слугѣ, вбѣжавшему на звонъ.

— Прикажи повару завернуть для меня въ бумагу кусокъ жаренаго и хлѣба, и вели сѣдлать моего коня — намъ предстоитъ далекій путь.

Приказанія эти были мгновенно исполнены.

Гомбургъ вскочилъ на коня и поскакалъ во весь опоръ. Маркграфъ не обращалъ ни милѣйшаго вниманія на происходившую кругомъ него суматоху, по милости пріятеля, и погруженный въ горестное молчаніе, неподвижно сидѣлъ у опустѣвшей кровати Гомбурга.

ГЛАВА V.

Гомбургъ спускался съ горы, гдѣ стоялъ замокъ Годесбергъ, по извилистой тропинкѣ, которая вела къ зеленой равнинѣ. Кто не видалъ этой очаровательной равнины? И кто, хоть разъ ее видѣвшій, не сохранилъ о ней вѣчнаго пріятнаго воспоминанія? Тысяча виноградниковъ и зеленыхъ полей лежатъ въ долинѣ; могучій Рейнъ во всемъ великолѣпіи струитъ близь нея свои сребристыя волны; на противоположномъ берегу семь горъ какъ-будто сторожатъ это чудо красоты природы.

Лордъ Байронъ, поэтъ забавный, описывая эту страну, сказалъ что мѣстныя сельскія дѣвушки, съ голубыми глазами, толпятся вокругъ путешественника, поднося вино и хлѣбъ и надѣляя его сельскими подарками.

Оно могло быть и такъ въ былое время, когда нашъ бардъ писалъ поэмы; ныньче поселяне этой страны ужь не тѣ, и скорѣе готовы сами взять, чѣмъ дать; а голубые глаза исчезли также, какъ и гостепріимство. Но какъ разсказываемое нами событіе происходило также очень-давно, то легко могло случиться, что Лудвигъ Гомбургскій былъ встрѣченъ на пути своемъ тою же привѣтливою толпою, хотя исторія умалчиваетъ, въ какой мѣрѣ онъ пользовался ея радушіемъ.

Гомбургъ ѣхалъ далѣе по зеленой равнинѣ, пока не достигнулъ Роландеска; отсюда могъ онъ обозрѣвать островъ Поненвертъ и видѣть все, что въ немъ происходило, потому-что островъ этотъ стоитъ среди Рейна, напротивъ того мѣста, гдѣ находился нашъ рыцарь.

Въ Роландескѣ, въ нависшей надъ Рейномъ скалѣ пробита небольшая пещера; надъ входомъ ея нынѣшній путешественникъ видитъ обветшалое изображеніе лика святаго Буффо, прикрытое благоуханными магноліями и кактусами. Лудвигъ съ благоговѣніемъ преклонилъ колѣно передъ изображеніемъ, подошелъ къ пещерѣ и громко закричалъ:

— Эй, отшельникъ, гдѣ ты?

— Кто зоветъ бѣднаго пустынника? раздался голосъ въ пещерѣ и вслѣдъ затѣмъ изъ-подъ гераніевъ и магнолій показалась сѣдая голова почтеннаго старца.

Бѣлая, какъ снѣгъ, борода придавала ему особенную, невыразимую важность. Ряса изъ голубой шерстяной матеріи темнаго цвѣта, опоясанная ремнемъ, составляла всю его одежду; толстые сандаліи защищали ноги отъ колючихъ растеній и камней; голова ни чѣмъ не была покрыта.

— Святый пустынникъ, сказалъ Гомбургъ торжественнымъ голосомъ: — приготовься исполнить твою обязанность, потому-что, кому-то здѣсь придется умереть.

— Гдѣ, сынъ мой?

— Здѣсь, на этомъ мѣстѣ, отецъ мой.

— Гдѣ же тотъ, которому предстоитъ такая участь?

— Можетъ-быть и здѣсь, отвѣчалъ суровый воинъ.

Между-тѣмъ, Гомбургъ увидѣлъ лодку, отплывавшую отъ Поненверта; въ ней стоялъ какой-то рыцарь; Лудвигъ тотчасъ узналъ въ немъ Готфрида Годссберга.

— Будь же готовъ, святый отецъ, повторилъ онъ, указывая на приближавшуюся лодку.

Рыцарь Гомбургъ сдѣлалъ пустыннику знакъ рукою, вскочилъ, безъ дальнихъ разсужденій на коня, отъѣхалъ нѣсколько шаговъ въ сторону, повернулъ коня на одномъ мѣстѣ и остановился неподвижно на дорогѣ. Длинное копье его чернѣло въ воздухѣ, каска и латы блестѣли на солнцѣ; голова и грудь коня были покрыты стальною сбруей.

Готфридъ, также верхомъ (конь былъ оставленъ имъ на берегу до возвращенія), вооруженный такимъ же образомъ, подъѣзжалъ къ Гомбургу и вдругъ остановился передъ нимъ,

— Вы не владѣлецъ ли этой дороги, господинъ рыцарь? высокомѣрно спросилъ Готфридъ: — и не заграждаете ли ее отъ всѣхъ проходящихъ, вѣроятно, въ честь или въ угоду вашей возлюбленной?

— Я не владѣлецъ этой дороги. Я заграждаю ее не отъ всѣхъ проходящихъ, но отъ одного только — измѣнника и клеветника"…

— Такъ-какъ это до меня не касается, то прошу васъ пропустить меня.

— Это относится именно до тебя, Готфридъ Годесбергъ: ты клеветникъ и измѣнникъ, а можетъ-быть еще и трусъ.

— Что я слышу! вскричалъ пустынникъ (который въ свое время былъ также воиномъ не изъ послѣднихъ); онъ, какъ старый боевой конь, который слышитъ звукъ трубы, предчувствовалъ что быть бою.

Любопытство его было возбуждено въ высшей степени; онъ сѣлъ на ближайшій камень и сталъ смотрѣть на противниковъ съ мнимымъ равнодушіемъ.

Какъ только слово «трусъ» было выговорено Лудвигомъ, противникъ его осадилъ коня, взялъ копье и приготовился къ бою.

— Га! вскричалъ онъ, Алла умдилла, (условный крикъ рыцарей въ Палестинѣ при вступленіи въ бой).

— Берегись, рыцарь, и проси пощады у неба, а отъ меня не жди ея.

— Слушайте знакъ! закричалъ пустынникъ, будьте готовы, разъ — два — три! впередъ!

Съ этимъ словомъ всадники бросились другъ на друга; пыль столбомъ взвилась подъ ними, щиты засверкали, отражая падавшіе на нихъ удары; наконецъ противники схватились лицомъ къ лицу, рванулись — и тысяча осколковъ ихъ копій разлетѣлись въ разныя стороны. Кони ихъ, осаженные силою натиска поднялись на задніе ноги, дрожали, храпѣли и стояли въ такомъ положеніи неподвижно нѣсколько времени.

— Лихая схватка! сказалъ пустынникъ, хотя летѣвшій осколокъ чуть не задѣлъ его.

— Вотъ они опять дерутся! теперь пошли и мечи въ дѣло! Славно бьешь сѣрой! лихо отводишь пѣгой! Смѣлѣе пѣг… Старикъ не договорилъ и вдругъ упалъ на колѣни, закрывъ лицо руками, творя молитву Потомъ онъ вскочилъ на ноги и подбѣжалъ къ сражавшимся.

Бой кончился. Какъ ни быль храбръ Готфридъ, но силы его и искусство не могли одолѣть Лудвига Гомбурскаго, на сторонѣ котораго была справедливость Кровь лилась изъ-подъ латъ Готфрида. Мечъ Гомбурга нѣсколько разъ пронзилъ его насквозь. Ударъ, направленный въ голову, котораго Готфридъ не успѣлъ отразить, разрубилъ ему шлемъ, изъ дамасской стали, и раскроилъ черепъ. Глаза, налитые кровью, посинѣвшее лицо, клубившаяся изо рта пѣна, размозженная голова — все это представляло зрѣлище самое ужасное, какое только можно себѣ вообразить.

Послѣдній натискъ Гамбурга, отъ котораго Готфридъ свалился съ сѣдла, отразился также и на конѣ его; онъ взвился на дыбы, заржалъ, захрапѣлъ, оперся ногами въ грудь умиравшаго наѣздника, бросился-въ сторону и помчался безъ сѣдока во весь опоръ по горамъ, равнинамъ, полямъ, скаламъ и оврагамъ, по дорогамъ и не по дорогамъ, непереводя духа и неостанавливаясь ни передъ какою преградою. Онъ летѣлъ отчаянно, дико, съ быстротою молніи и прискакалъ покрытый пѣною, въ Кёльнъ, прямо въ то самое стойло, въ которое ставилъ его обыкновенно сѣдокъ его.

ГЛАВА VI.

Возвратимся къ умиравшему рыцарю:

Пустынникъ, осмотрѣвши раны на всѣхъ частяхъ его тѣла, сталъ на колѣни передъ побѣжденнымъ и сказалъ: «Рыцарь, я считаю своею обязанностью доложить вамъ, что вы находитесь въ весьма-опасномъ положеніи и легко можете умереть…»

— Вы полагаете, святой отецъ? въ такомъ случаѣ, примите мою исповѣдь; а вы, рыцарь, кто бы вы ни были — выслушайте ее.

Глубоко-тронутый этимъ, Лудвигъ привязалъ коня къ ближайшему дереву.

— Готфридъ, сказалъ онъ, открывая свой наличникъ. — я другъ твоего родственника маркграфа Карла, счастье котораго ты разрушилъ; я другъ чистой и непорочной жены его, которую ты оклеветалъ; я крестный отецъ молодаго Отто, наслѣдство котораго ты желалъ себѣ присвоить; поэтому я вступилъ съ тобой въ смертельный бой и побѣдилъ тебя. Теперь твоя очередь говорить.

— Да, я признаю себя виновнымъ во всемъ этомъ и на краю гроба раскаиваюсь въ моихъ поступкахъ. Теодора непорочна, Отто сынъ маркграфа, Гильдебрандтъ не любовникъ ея, а родной братъ.

— О небесное правосудіе! сказалъ Лудвигъ, всплеснувъ руками.

— Да, Гильдебрандтъ дядя Отто, онъ не могъ быть признанъ родными принадлежащимъ къ роду ихъ, потому-что въ гербъ его вкралась геральдическая ошибка, помрачающая сіяніе ихъ происхожденія. Вотъ почему Теодора (хотя они воспитывались вмѣстѣ), не могла признать его родственникомъ въ глазахъ свѣта.

— Могу ли я передать свѣту твое признаніе?

— Если хочешь, передай его только маркграфу Карлу и попроси простить меня. Еслибъ здѣсь былъ судья, я просилъ бы васъ обоихъ засвидѣтельствовать мои слова и охотно подписалъ бы собственное показаніе… Съ этими словами онъ задрожалъ всѣмъ тѣломъ, захрипѣлъ, предсмертная улыбка озарила его лицо и кровь хлынула изо рта.

— Онъ уже не будетъ болѣе грѣшить! произнесъ торжественно пустынникъ.

— Да не отвергнетъ его небо, проговорилъ Лудвигъ; онъ былъ храбрый рыцарь, умеръ съ оружіемъ въ рукахъ и съ правдою на устахъ. Лудвигъ Гомбургскій не желаетъ для себя лучшей смерти.

Спустя часъ послѣ этого, благородный Лудвигъ, полной рысью въѣзжалъ во дворъ замка Годесберга, къ немалому удивленію многочисленной прислуги, встрѣтившей его. Позади его верхомъ, на его же лошади сидѣлъ почтенный пустынникъ.

Онъ ловко соскочилъ съ сѣдла; Лудвигъ взялъ его подъ-руку, бросилъ строгій взглядъ на челядинцевъ, чтобъ заставить ихъ быть почтительными и приказалъ провести путешественника къ маркграфу.

— Что такое случилось? спросилъ любопытный слуга. Конь Готфрида только-что промчался мимо воротъ; маркграфъ не выходилъ изъ комнаты вашей, господинъ Гомбургъ и сидитъ все на томъ же мѣстѣ, точно на него нашелъ столбнякъ.

— Молчи, болтунъ, и провели насъ къ нему.

Пустынникъ и рыцарь вошли въ комнату, въ которой, по словамъ слуги, несчастный маркграфъ сидѣлъ, какъ окаменѣлый. Лудвигъ взялъ убитаго горемъ маркграфа за руку, пустынникъ за другую, и въ такомъ положеніи, снисходя къ лѣтамъ его, стали передавать ему, разными обиняками, описанное нами происшествіе.

Предоставляю читателю вообразить себѣ, какъ, во время разсказа пустынника, блуждавшій взоръ маркграфа постепенно озарялся внимательностью, и какъ первые проблески радости постепенно стали оживлять его. Онъ вскричалъ, зарыдалъ и, въ припадкѣ неистоваго восторга, такъ крѣпко прижалъ къ груди своей вѣстника счастія, что старый отшельникъ былъ этимъ нѣсколько смущенъ.

— Бѣги сейчасъ къ маркграфинѣ, скажи, что я оскорбилъ ее, что все разъяснилось, что я прошу ее возвратиться сюда, скажи, что я ее прощаю., нѣтъ, что я прошу у нее прощенія. И тотчасъ написанное секретаремъ его посланіе было отправлено съ нарочнымъ гонцомъ.

— Теперь пиши еще къ настоятелю монастыря въ Кёльнѣ, чтобъ онъ не медленно прислалъ мнѣ моего сына, моего любимаго, дорогаго Отто, моего яснаго сокола!

Въ порывѣ отцовской нѣжности, въ первый разъ въ жизни маркграфъ позволилъ себѣ такую пестроту рѣчи.

Но на что не способна родительская любовь! Секретарь улыбнулся при этомъ послѣднемъ эпитетѣ, написалъ другое письмо, и послалъ, съ другимъ гонцомъ, на другой лошади, по другому направленію.

— Теперь, сказалъ, развеселясь. Лудвигъ, не мѣшаетъ закусить; вы, святой отецъ, конечно сдѣлаете намъ компанію?

Отшельникъ не могъ отказаться; всѣ трое сѣли за столъ; веселая бесѣда, вкусныя блюда и старое вино скоро заставили рыцарей забыть о минувшемъ горѣ.

— Они, навѣрное, будутъ здѣсь къ обѣду, говорилъ восхищенный отецъ; — и до-тѣхъ-поръ, господа, мы не встанемъ изъ-за стола.

Но, увы! не сказали ли мы въ началѣ послѣдней главы, что можно споткнуться не разъ, пока донесешь до рта ужь поднятый къ нему стаканъ; что надежды наши часто, слишкомъ-часто остаются тщетными!

Спустя три часа послѣ отправленія, первый гонецъ возвратился, съ вытянутымъ лицомъ преклонилъ колѣно предъ маркграфомъ и подалъ ему записку слѣдующаго содержанія:

Монастырь Ноненвертъ, въ пятницу пополудни.

«Милостивый государь!

«Я слишкомъ-долго сносила наше дурное обращеніе и рѣшилась не подвергаться ему болѣе. Я не хочу долѣе быть предметомъ вашихъ оскорбительныхъ насмѣшекъ и дерзостей. На прошлой недѣлѣ вы грозили мнѣ палкой; въ прошедшій вторникъ вы бросили въ меня графинъ съ виномъ; ныньче утромъ, вы прогнали меня изъ дому по нелѣпому подозрѣнію, и отправили въ этотъ монастырь, чтобъ я въ немъ кончила жизнь свою. Да будетъ такъ! Я не возвращусь потому только, что вамъ вздумалось измѣнить вашъ приговоръ. Всякое положеніе предпочтительнѣе того, чтобъ жить съ человѣкомъ, подобнымъ вамъ. Я остаюсь здѣсь навсегда и краснѣю отъ того, что должна подписаться

«Теодора фон-Годесбергъ.

P. S. Надѣюсь, что вы не удержите моихъ нарядовъ и брильянтовъ, хотя не сомнѣваюсь, что вы желали избавиться отъ меня для того, чтобъ водворить у себя другую женщину, которой я чистосердечно желала бы выцарапать глаза.