Дневник 1852 года

<ДНЕВНИК 1852 ГОДА>

1 января 1852 г.

Вот и еще один год «юркнул в вечность».1 И еще год прошел; и еще годом сократилась жизнь моя! Грустно встретил я этот год, которого ждал я, можно сказать, с нетерпением. Много я надеялся на него и от него… Но вот пришел он, и при самом вступлении его надежды мои рассыпаются прахом… Грустно, невесело!.. Тяжелый день провел я ныне. Теперь (12-й час вечера) на дворе «бушует ветер, злится буря, свистит и воет, и бурлит»,2 и это довольно близко к состоянию души моей. Я не сделал ныне ничего доброго и полезного. Встречая Новый год, не хотел я спать всю ночь, но в два часа «лег полежать» — не больше — и задремал и уснул… А свеча осталась на столе непогашенная, а книга лежала раскрытая. К счастию, огарок был невелик и, вероятно, скоро догорел и погас сам собой. Впрочем, может быть, погасила и няня. Я не говорил об этом ни слова, но целое утро был в каком-то смущении. «Наделал было я дела», — подумал я, проснувшись, и прямо бросился в другую комнату к столу, свече и книге и, нашед все в целости, немало был удивлен и еще более обрадован… Потом я поздно пришел к обедне, простоял у порога, сконфузился при исполнении нелепой фантазии, пришедшей мне в голову, — поздравить в церкви А. И. Никольскую,3 которая мне только кивнула на мое приветствие и ушла, не достояв молебна. Потом вздумалось мне идти поздравить мать крестную — Л. В. Польд;4 я пошел, встретил сухой прием, проскучал лишние полчаса в жизни, был раздосадован невниманием к себе, получил поручение, которое потом позабыл исполнить, и не знаю еще — как отделаюсь!.. Дома оскорбил маменьку, но вскоре помирился. В половине 6-го пошел к одному из товарищей, хорошему знакомому, В. В. Лаврскому,5 просидел там часа два — ни скучно, ни весело, хотя смеялся очень много… Оттуда мне чрезвычайно хотелось, необыкновенно хотелось побывать у постояльцев наших Щепотьевых,6 поиграть там с их прекрасными детьми… особенно одна… Там было бы так весело!.. Все это думал я дорогой; но дома ждало меня достойное заключение этого чудного дня… Нужно было случиться, чтоб у нас в этот день сбежала со двора наша корова… Папенька и так ныне был довольно в худом расположении духа по некоторым обстоятельствам; но когда сказали ему об этом, он окончательно расстроился, и, пришедши домой, я застал его в крайне мрачном расположении, особенно потому, что это случилось в Новый год и, следовательно, предвещало несчастия в будущем — предрассудок, оказавший, однако, сильное влияние на папашу. К вящему несчастию, мамаша с старшею моею сестрой уехали к А. И. Никольской на вечер, папаша был один, и я должен был подвергнуться неприятностям. Сначала папаша пожалел о корове, побранил заочно работницу — за дело! — и принялся писать свои дела… Я подумал, что ждать мне больше нечего, взял свечу и пошел к себе в комнату. Но папаша позвал меня к себе и сказал, что «если б я мало-мальски радел отцу, жалел его, если бы у меня хотя немного было мозгу в голове, то я занялся бы этим делом, а не оставил его без внимания, будто мне все равно, хоть все гори, все распропади…» После этого нечего было ждать ласкового слова. Я таки испугался предстоящей сцены и поскорее по приказанию папаши сошел в кухню и расспросил кухарку об успехах ее поисков, которые были совсем безуспешны. Узнавши это, я в точности донес папаше. Он стал что-то говорить, и вдруг — бог весть как — разговор перешел ко мне, и тут-то я должен был выслушать множество вещей, которых теперь и не припомню в подробности. Но только главный смысл их был таков: «Ты негодяй; ты не радеешь отцу; не смотришь ни за чем; не любишь и не жалеешь отца; мучишь меня и не понимаешь того, как я тружусь для вас, не жалея ни сил, ни здоровья. Ты дурак; из тебя толку не много выйдет; ты учен, хорошо сочиняешь, но все это вздор. Ты дурак и будешь всегда дураком в жизни, потому что ты ничего не умеешь и не хочешь делать. Вы меня не слушаете, вы меня мучите; когда-нибудь вспомните, что я говорил, да будет поздно. Может, я недолго уж проживу. От таких беспокойств, тревог и неприятностей поневоле захочешь умереть; лучше прямо в могилу, чем этак жить. Ничего в свете нет для меня радостного; нигде не найду я отрады; весь свет подлец; все твои науки никуда не годятся, если не будешь уметь жить. Умей беречь деньгу, без денег ничего не сделаешь; деньги — ох! — трудно достаются; надо уметь, да и уметь, приобретать их; как меня не будет, вы с голоду все умрете; никакие твои сочинения тебе не помогут!.. Из тебя ничего хорошего не выйдет; хило-гнило, хило-гнило; не много в тебе мозгу; а еще умным считаешься». Все это, на разные манеры повторяемое, я слушал от восьми до одиннадцати часов — ровно три часа… Каково это вынести? Не в первый и не в последний раз слышал я эти упреки, но ныне они особенно были тяжелы для меня. Они продолжались три часа; произносились не с сердцем, не в гневе, но очень спокойно, только в необыкновенно мрачном и грустном тоне. Я не видел никакого повода к такому обороту разговора, хотя большею частью и сознавал относительную справедливость высказываемых замечаний. Но все это ничего бы: особенно поразили меня упреки в нелюбви, нерадении к отцу, пророческие слова о том, что из меня ничего не выйдет; всего же более эти жалобы на свои труды и беспокойства, на то, что недолго ему остается жить. Я чуть не плачу и теперь, припоминая это. Однако мне не хочется верить, и я не смею верить этим словам. Но когда папаша говорил, я не смел, я не мог произнести ни одного слова, если он сам не спрашивал меня: «так ли?» — на что я отвечал только: «так-с»… Я бы нашелся, что сказать, но у меня недоставало духу говорить… Не понимаю, что это такое. А папаше это, видимо, неприятно… Но что же делать? Не так, не так надо со мной говорить и обращаться, чтобы достигнуть того, чего ему хочется. Нужно прежде разрушить эту робость, победить это чувство приличия пред родным отцом, будто с чужим, смирить эту недоверчивость, и тогда уже явится эта младенческая искренность и простота… Впрочем, что винить папашу? Я виноват, один я причиной этого. Должно быть, я горд, и из этого источника происходит весь мой гадкий характер. Это, впрочем, кажется, у нас наследственное качество, хотя довольно в благородном значении… Однако чудный денек! Все так встречают Новый год? Не правда ли?.. Можно повеселиться!..

8 января, 4 часа утра

Вот неделя прошла нового года, а я еще только раз открывал мой дневник. А все эта неотразимая лень, сильная своей «энергией слабости».7 Она даже уверила меня, что в эти дни нечего было записывать, и еще когда-нибудь уверит, что в моей ничтожной жизни вовсе нечего записывать, и потому дневник мой надобно прекратить… Но прежде чем сделать это, я спешу — тем более что опоздал извиниться перед новым годом за мои несправедливые нарекания, которые я делал ему в стихах и в прозе.8 Право, он вовсе недурен для начала. Год как год. Ничего особенно страшного. Немножко, правда, холоден: градусов 20 и свыше, со 2-го или 3-го числа, стоит постоянно… Но это еще не великая беда. Однако не мешает припомнить что-нибудь по порядку.

2-го числа в среду корова нашлась. Папаша успокоился, был очень весел, но за обедом все-таки — не помню, по какому поводу — повторено мне было извлечение из вчерашнего нравоучения, с особенным ударением на то, что во мне мозгу нет, и с приполнением таковым, что, дескать, напрасно я написал огромную задачу, где напорол множество чуши, а между тем своего дела не знаю. Нужно сказать здесь, что перед рождеством я написал сочинение о мужах апостольских, листов в 35, опустил при этом несколько казенных задач, и уже несколько раз мне доставалось за это… В этот день вечером ходил я к Никольским, относил книгу — «Письма Святогорца», взял вторую часть их же;8 слышал там, что у них в тот день был преосвященный. Я спрашивал, не говорил ли он чего о папаше, но сказали, что ничего не поминал. Когда я, пришедши домой, сказал об этом папаше, он сказал: «Ну уж от Никольских не жди добра, опять чего-нибудь напутают, наговорят. Все зло, ежели я что получил, так от них…» Вот подозрительность! Вот преувеличение! Жаль, что пишу я эти слова… У Никольских видел я, между прочим, madame, приставленную к детям, Н. Л. Наз. Это что-то новое для меня. По романам я представлял гувернантку именно таким несчастным существом, как ее описывают; но это совершенно другое дело! Она жеманится, важничает, жалуется на угар, сердится, говорит: «я не могу», «я не хочу»; а ей все смотрит в глаза, все за ней ухаживает, все ей кланяется. Мне кажется, она весь дом заберет скоро в свои руки, если уж не забрала, Пришедши домой, я застал у нас В. И. Добролюбова, моего дядюшку, который забежал к нам на минутку, чтобы сказать, что он женится… Каких, подумаешь, глупостей не взбредет на ум человеку от нечего делать… Вот три года он на службе и два года с половиной собирается жениться. Надо заметить, что ему 21 год, и он получает 700 или 800 жалованья. Человек, напыщенный сознанием собственного достоинства, и на знати ни по знати, засылающий свах там, где бы надобно-предварительно познакомиться, войти в дом, познакомить с собой и сделать самому предложение, как обыкновенно ныне водится…10 3 января в четверг была у нас — «ангел мой! Христос с вами! душка мой! ангел мой!» — К. П. Захарьева.11 Странная женщина!.. Нежна до приторности, чувствительна до обидчивости и слезливости, деликатна до сентиментальности. Словечка в простоте не скажет: все с ужимкой…12 Раз я играл с ней в карты… Возможности нет! Только и слышишь: «позвольте мне спашевать»… или: «Николичка! ангел мой! будьте так добры, — передайте мне прикупку»… или: «а мне повистовать позвольте?»… И все с такой раздирающей душу приторно-жеманной гримасой, таким рассыпающимся нежным голосом, с такой кисло-сладкой улыбкой, что я едва удерживался, чтоб не воскликнуть: «прошу тебя, не мучь меня!..» Часто она пишет письма к папаше, такие же, как и она сама; так и веет от них Катериной Петровною, как от аптеки лекарствами. Признаюсь, и впечатление они на меня производят такое же, как аптека. Начинает она обыкновенно очень рома-

16 января

(Вот как я ленив! Когда я дописал тот лист, под рукой не было другого. — Я поленился встать и вынуть его и таким образом провел более недели!.. Каково?..)

нически, например: «Хижина в селе Борцове» — так называет она свой господский дом.

Папашу обыкновенно зовет она в письмах вместо — милостивый государь такой-то — «всегда благородный и никогда незабвенный духовник мой!..» или: «всегда мне милый! благодетель мой!»… Кроме того, в конце или в начале каждого письма обыкновенно пишет: «целую драгоценные ручки ваши и детей-ангелов целую». Весьма приятная и очень образованная женщина!.. Впрочем, мне еще придется поговорить о ней… Она обещала прислать мне книгу — «Апостолы», по духу очень похожую на нее. На другой день я получил эту книгу и прочитал уже. Дрянная книжонка какого-то г. Яковлева, впрочем очень хорошая для подобных К. П. Захарьевой. Может быть, автор на них и рассчитывал.13

4-го был я у Л. Ив. Сахарова. Заговорили о Н. А. В.,14 отправившемся в нынешнем году в университет, и Леонид Иванович сказал, что он пишет к нему, что экзамен сдал хорошо и легко, что заниматься там легче, чем даже в семинарии. А уж чего легче заниматься в семинарии. Я нисколько не занимаюсь, и все-таки из первых не выхожу. Я сказал, что и мне хотелось бы поступить туда же. Леонид Иванович даже обрадовался этому, очень охотно стал со мной говорить об этом, сам вызвался написать к Н. А. о моем желании и сказал даже, что «он (то есть Н. А.) и программой может послужить». Кроме того, он давал мне несколько советов, как вести себя в семинарии, чтобы успеть приготовиться и чтобы меня не стали удерживать в семинарии, и еще сказал: «Нет ли из ваших прихожан кого-нибудь знакомого с Погодиным?15 Он может одним благосклонным словом сделать для вас многое». Это надо принять к сведению. Мы разошлись, и Леонид Иванович сказал, что мы еще об этом потолкуем… Но после я был у него раза два, и нам еще «потолковать» не удавалось… Впрочем, с тех пор я начал серьезно об этом подумывать. Главное затруднение теперь в том, что я плохо знаю языки: латинский довольно хорошо, греческий плохо, немецкий — еще хуже, а французского вовсе не знаю. А учителя для меня теперь нельзя нанять, потому что я учусь на фортепиано, а платить двум учителям вдруг тяжело… Впрочем, с чего можно я готовлюсь.

5-го числа был я у Никольских, отнес вторую часть «Писем Святогорца» — очень хорошая книга, вторая часть хуже первой — и взял первый том истории Карамзина, за которую еще и доселе не принялся. В сочельник за вечерней я увидел какого-то гимназиста: лице очень мужественное, прекрасное и благородное. Хотелось бы узнать, кто это, и, если можно, познакомиться. В этот же день от верных людей услыхал я, что у Ив. Ив. Лебединского был сговор дочери с смотрителем печерского училища Степаном Алексеевичем Добротворским, но после узнал, что это неправда, что он только еще сватает, но торгуется в приданом. Иные говорят — просит он 5000 р., а дают 1500, иные же уверяют, что просит 3000, а еще иные утверждают, что просит 7000, а дают 5000. Пришедши от вечерни в сочельник, я имел случай отнести к Щепотьевым святую воду, которая прислана была из церкви с нашей Афросиньей, видел Феничку — все такая же хорошенькая. В крещенье была у нас Анна Федоровна,18 говорила со мной о книгах, хвалила «Полину Бутлер», «Ветку фуксии», «Семейную тайну», бранила «Вечного жида», «Парижские тайны», «Мертвое озеро», восхищалась «Тремя мушкатерами». Видно образование женщины, получившей это образование из романов же!.. Она взяла у меня две книжки «Отечественных записок». Вечером я ходил к ним, отнес взятую у них V часть ист. нар. и взял XI-ю. Анна Федоровна уже прочла Оливера Твиста в «Отечественных записках» и говорит, что в нем нет ничего хорошего.17 Старшие барышни спали. Они, говорят, ложатся в девять и встают в три часа поутру, для учения уроков. Это очень жаль — для меня.

21 января

7-го числа был именинник Ив. Ал. П.18 и еще за несколько дней убедительно звал нас к себе. Повечеру в этот день, часов в 6, я пошел к нему один, потому что мамаша отказалась… Но только я вышел за ворота, как навстречу мне попался папаша, ехавший на лошади домой. Я воротился; и потом решили, после некоторого несогласия и упорства со стороны мамаши, что прежде я отъеду на этой лошади, а потом и они, то есть папаша с мамашей, приедут, может быть. Я приехал туда… Ив. Ал. П. живет в доме Фавсты Васильевны Благообразовой, моей тетеньки… Приехавши туда, я вошел прямо в комнаты тетеньки, а не к Ив. Ал., и увидал там madame et mesdemoiselles Lebedinsky. Странное обстоятельство, подумал я. Ив. Ал. живет у тетеньки на хлебах, он не имеет с Лебединскими никакого знакомства; еще накануне говорили, что у них никого не будет посторонних, и вдруг в его именины… Впрочем, меня это не так много заняло. Истинная трагикомическая сцена началась с приездом папаши и мамаши. Папаша по известным отношениям имеет весьма основательные причины бояться, как ножа вострого, этих Лебединских. И вдруг, нежданно-негаданно, явились перед ним эти интересные дамы. Слава богу, что еще «самого» не было! Описывать встречу их нечего, нужно только заметить à propos, что Лебединские поздоровались с ними как самые искренние приятельницы, даже больше — почти как родные. Мамаша должна была сидеть с ними и заниматься приятными разговорами. Но папаша и я ушли к Ив. Ал. — имениннику, — и потом, через маленького Володю,19 который тоже был с нами, довольно тонко, но, кажется, понятно для них, объявили, что мы приехали к имениннику, но они нам помешали. Вообще папаша умел показать им свое невнимание; я также не смотрел и не обращал на них внимания, только гораздо с меньшим успехом, так что от этого только мне становилось как-то неловко. Скоро папаша и мамаша уехали, а я остался и ужинал у Ив. Ал., причем за столом мне казалась крайне неуместной излишняя веселость моего двоюродного братца, Михаила Ивановича Благообразова. На его нахальные шутки я довольно спокойно отвечал очень пристойными — хоть и не совсем острыми — остротами и непременно с ним поссорился бы, если бы он был несколько в менее веселом расположении духа. Я же, напротив, — в этот вечер был очень недоволен как потому, что Лебединские — мои личные враги, так и потому, что дурное расположение духа, в которое папаша приведен был их появлением, высказалось отчасти и на мне.

8-го ходил я в семинарию, и все было очень неудачно. Не помню теперь, на чем именно, но помню, что на чем-то я все резался, как в 7-м (у А. И. Лилова), так и в 8-м No (у Н. А. Н.).20 В этот день слушал я в семинарской церкви молебен перед учением, заметил, что о. Паисий служить не умеет, очень много был облит водой от о. Антония с приговором: «будет с тебя, будет»… Остряк, чудо какой остряк! И в монахах такой же, как в мире! Мне кажется, он и на том свете острить не перестанет… В этот же день при выходе из церкви о. Паисий сказал нам, что отец ректор А(?) Феофил21 в дороге… А между тем он и до сих пор не приехал! После молебна заходил к Л. И. Сахарову, но уже ничего не заговаривал об университете. Услышал от него, что о. Антоний представлен в адъюнкты о. ректору по кафедре богословия, и что при этом случае преосвященный Иеремия то сам старался, то не соглашался представить его, и что о. ректор Феофил прислал сюда две бумажки — одну частную к о. М.,22 где делается колкость архиерею, и другую — официальную, в семинарское правление, где делается род выговора семинарскому правлению. Это очень хорошо. Кстати о ректоре: как-то еще прежде, то есть на этих же днях, читал письмо студента Московской духовной академии М. А. Кострова к брату его И. А. Кострову,23 где он пишет, что ректор сначала покажется строгим, но потом будет лучше; что он очень любит порядок и, заметивши что-нибудь не в порядке, до тех пор не успокоится, пока не исправит всего, как ему хочется; по временам бывает вспыльчив, любит хорошеньких учеников, показывает им свое благоволение; телесному наказанию подвергать (то есть сечь!) не любит, а если не видит в ученике надежды к исправлению, то уже прямо прогоняет его из семинарии. Хорошо, если так. Впрочем, я, вероятно, буду еще иметь случай поверить все это. Только что-то долго не едет он: это меня беспокоит (немного).

9-го опять ходил я в семинарию, и на этот раз удачнее первого. С А. И. Лиловым я поговорил что-то очень интересно… В комнате H. A. H. (с которым я, впрочем, незнаком) я встретился с В. И. Соколовым и выдержал следующий разговор, дающий некоторое отрывочное понятие о его гениальном уме.

Я сидел в 7 No с братом этого В. И. Соколова — Дм. И. Соколовым — замечательный эксцентрик.24 Вошел тут же и В. И., поздоровался со мной и начал с обыкновенного у бурсаков вопроса:

— Чай, всё занимались в святки-то, Николай Александрович?

— Как же, — отвечал я каким-то неопределенным тоном.

— Да как же — без этого нельзя, — понес обычный бред мой философ — Д. И. Соколов.

— Ну да, ведь я знаю, понимаю, — отвечал В. И. — Я затем и спросил, что это вещь известная…

— Так зачем же и спрашивать, — сказал я, — если ответ известен?

— Да так, — заговорил В. И., думая блеснуть светскостью. — Я не знал, об чем спросить Николая Александровича, а завязать разговор надо было. Вот и взял вещь очень обыкновенную, чтобы хоть что-нибудь сказать…

— Притом же, — дополнил я, — тут представляется случай поймать меня

— Нет, не-е-ет, — возразил тоном убеждения В. И., — я не думал, чтобы вы могли принять слово «заниматься» в его тесном значении.

— Вопрос так странен, — заметил я на это, — что поневоле примешь его в тесном значении.

Д. И. засмеялся, а В. И. спросил с легким оттенком иронии:

— Неужели странен?

14 февраля 1852 г.

(Мне сильно хочется бросить этот дневник, или, правильнее, месячник, но я все еще стараюсь противиться искушению.)

— Очень странен в том смысле, в каком вы его предложили, — ответил я, и закончил разговор, занявшись с кем-то другим.

В. И. ответил только той полуулыбкой, полугримасой, которой обыкновенно умные люди стараются прикрыть неприятное чувство.

Признаюсь, как ни мелочно подобное обстоятельство, но мне приятно было одержать в нем верх над этим гениальным человеком, по единодушному признанию всей Нижегородской семинарии. «Так вот какими лучами светит это светило», — подумал я!..

В классе встретился я с Лаврским… Отбросив дверь в класс и увидя там несколько учеников, я сказал:

— А, да здесь, кажется, люди есть.

— Или уж вы нынче и людей не видите, — вдруг услыхал я у самого уха. Это говорил Лаврский. Теперь я не нашелся ответить и вместо ответа только поздоровался с ним, а потом и с прочими. Признаюсь, если б я не знал, что он столько же близорук, как и я, я бы не на шутку обиделся этой шуткой.

Просидев до десяти часов и не дождавшись ничего, мы с Лаврским решились идти домой. Но предварительно я решился спросить П. В. Л.,26 чередного старшего, можно ли отправляться домой. Он принял на себя чрезвычайно важную осанку, как прилично старшему, и, как на мальчика, закричал на меня, что «нет, нет, никак невозможно, надобно дождаться хоть до двенадцати часов!..» Оскорбленный его неуместной важностью, я мало обратил внимания на эту галиматью и все-таки отправился с Лаврским. На дороге попался нам А. Е. Востоков,28 наш профессор. Он ехал на лошади, но, увидя нас, остановился и махнул нам. Мы подошли, поклонились. Я хотел тут же надеть фуражку, но увидел, что Лаврский стоит без оной, и удержался. Скоро, однако, Андрей Егорович сам велел нам надеть шапки. Он спросил нас, есть ли классы. Мы сказали, что доселе не было и, кажется, нынешний день не будет (их, точно, и не было). Потом Лаврский еще что-то поговорил с Андреем Егоровичем, и вдруг тот, вероятно желая сказать какую-нибудь любезность, обратился ко мне и сказал:

— Ну, прислал ты мне… кипу…

Дело шло о моей задаче, которую я принес к Андрею Егоровичу и, не застав его дома, отдал жене его. Я отвечал довольно резко:

— Я не прислал, а сам принес.

— Да, ну без меня оставил, все равно, — сказал Андрей Егорович и прибавил: — Извини, что я не так сказал.

Видимо — он обиделся… Я мало тужил об этом, хотя дорогою Лаврский и давал мне наставления, что это не годится, что он так и сельскому священнику не сказал бы…

Дома все было хорошо.

10-го, не предполагая, что будут серьезные классы, я пошел в семинарию часам к девяти. Пришел, а у нас уже сидит Андрей Егорович в классе. Я не пошел на первые часы, а ушел в комнату к А. И. Лилову и там пролежал, читая Апостолов. В десять часов я просил П. В. Л. вычеркнуть меня из журнала, и он согласился, с привычной важностью и покровительственным тоном… Подлый дурак или глупый подлец!.. В этот день я начал терять надежду, что И. М. Сладкопевцев27 будет учить у нас немецкому языку.

Потом ничего не помню до 14-го числа, в которое был у нас А. А. С., священник собора, переведенный туда от печерского училища. Он сказал нам, что у И. И. Лебединского действительно сватает дочь С. А. Добротворский,28 но что они еще торгуются… Он дает 1500 ассигнациями, а жених просит 1500 серебром… А между тем моя тетушка, очень хорошо и близко знакомая с Лебединскими, спрашивала их об этом деле, и они сказали, что удивляются, с чего берутся эти слухи о сватовстве! В этот же день в три часа пополудни присылали к папаше, чтобы он готовился служить в соборе с владыкой, по случаю баллотировки дворянства. Папаша был чрезвычайно рад и всем, даже мне, сказывал, что его преосвященный назначил служить с ним. Вечером папаша послал Авксентия Васильевича, пономаря, к Лебединскому известить его, что завтра, 15 января, будет у нас заутреня в шесть часов и потому не угодно ли ему будет прийти в церковь, если хочет служить заутреню. Это часто случалось прежде, и потому папаша и послал к нему. Приходит Авксентий Васильевич и говорит, что И. И. Лебединский велел сказать, что преосвященный все меняет, кого служить назначил, и что, может быть, папаше служить не велит, что Лебединский идет сейчас к преосвященному и если папаше нужно служить, то он повестит, а если не повестит, то чтобы он и не готовился… Папаша ужасно расстроился и начал обычную филиппику против Лебединского, сравнивая его с Нероном, тираном и пр., и пр.... Правду сказать, впрочем, дело очень подлое!..

15-го числа служил с архиереем вместо папаши А. А. В. Мирские священники и прочие остались те же… В классе у меня все хорошо. С учениками в мире и добром согласии. Андрей Егорович все косится на меня, и я отвечаю ему тем же.

16-го (помнится) вздумали мы с папашей съездить в Кунавино, к дяденьке,29 у которого мы не были целую зиму и который на святках нарочно заезжал к нам, чтобы побранить, что долго не были.

22 февраля 1852 г.

Приехавши туда, мы нашли у них Ф. М. М. с женой М. П. и наших родных — Фавсту Васильевну с Михаилом Ивановичем.30 Встретили и приняли нас хорошо, против нашего ожидания. Меня засадили играть в карты с Ф. М. и Михаилом Ивановичем. Как сел я играть, в первую же игру Михаил Иванович обремизился, и Ф. М. записал за ним консоляцию, несмотря на то, что играли втроем только. Удивленный этим, я спросил:

— Что это, — у вас консоляции разве пишутся?

— У нас все пишется, где нам побольше идет… Мы ведь что… деревня матушка… У нас все по-своему. Деревня — так деревня и есть.

Я был поражен таким заносчивым и обидчивым ответом и вспомнил, между прочим, гордость смирения К. (?) В. О!31

Однако, пробормотав что-то такое, должно быть — в извинение, хотя косвенное, я продолжал играть, наблюдая великую осторожность в словах, и по окончании игры — что же? — Ф. М. изволил прогневаться на Михаила Ивановича за то, что он очень часто повторял: «да ну же», «скорее», «чего тут думать-то», и пр., и т. п. «Нет, нет, нет — вы спешите», — кричал упрямый старик и не пустил его играть вторую пульку. Сначала мы принимали все это за шутку, но он начал довольно громко кричать: «Нет, вам некогда, вы спешите», и во избежание соблазна Михаил Иванович отступился от старика, который даже и не извинился потом, хоть бы шутя. Впрочем, на вторую пульку сел сначала сам папаша и дядюшка, а потом, когда они ушли за каким-то делом, то сел пришедший потом Э. А. Васильков,32 другой священник в Кунавине, и я… Следовательно, как бы то ни было, а я поправил первую ошибку…

У Эльпидифора Алексеевича взял я книг творений св. Василия две части и жизнь Василия Великого, которая у него переплетена отдельно от прочих прибавлений к творениям святых отцов. Все было хорошо. Папаша поторопился оттуда, потому что дал слово мамаше приехать домой пораньше. Действительно — в девятом мы выехали оттуда и в десять были дома. Но у нас есть очень хорошие часы, которые постоянно бывают впереди и которые на этот раз ушли более часа вперед. По этим часам мы приехали в одиннадцатом уже часу, и папаша подвергся от мамаши нареканиям, что поздно воротился. Папаша расстроился, не ужинал, кажется, не спал ночь, и вообще все это было очень дурно.

17 января папаша снова назначен был служить с преосвященным и на этот раз служил действительно. Преосвященный же служил в этот день по случаю начатия выборов у купечества; с его стороны, говорят, это очень похвально и выгодно.

В этот же день, пришед из класса, я пошел в дворянское собрание на хоры, чтобы посмотреть на выборы. Отыскав там Василия Ивановича, моего почтеннейшего дядюшку, я пошел с ним и долго не мог ничего видеть, потому что сначала не счел за нужное надеть очки, а тут, при таком многочисленном обществе, было совестно. Наконец пришел ко мне сам Василий Иванович и, когда я поведал ему свое горе, посоветовал мне надеть очки, уверяя, что это ничего и что тут можно посмотреть на очень хорошенькую форму одного гусара, Мяс. Я послушался — впрочем, когда уже народу стало поменьше — и не раскаялся: воистину — в очках увидел я новый свет!.. Это, должно быть, очень хорошо — быть человеком с хорошим зрением!.. Гусар М. действительно заслуживает того, чтобы посмотреть на него, как по костюму, так и по физиономии. Здесь же видел я Мах. (?) и узнал, что он уже не учится в гимназии, а исключился и числится на службе в дворянском собрании. Сколько можно было видеть, я смотрел — и любовался Львом А. Фостиковым.33 Как он хорошо держит себя: именно «лев», в фешьонабельном значении этого слова!.. Да, хорошо, что я очки надел… Здесь пробыл я часов до трех и в класс после обеда уже не пошел.

18-го 17 июня34

Пора возобновить забытый мой дневник, излить в нем новые живые впечатления, которые я ныне получил. Да — это стоит того, чтобы записать, и я займусь этим теперь же, пока еще не прошел первый пыл моего восторга, который — надо заметить — проходит необыкновенно скоро. Оставлю все свои воспоминания и заметки: теперь не до них; когда-нибудь в другое время. Я слишком занят настоящим. Нынешний день я познакомился с Иваном Максимовичем Сладкопевцевым — давнишнее мое желание и цель, к которой я стремился с пламенной ревностью, но которая никогда бы не была, вероятно, достигнута без особенно счастливого стечения обстоятельств. Вот в чем дело. Иван Максимович после пасхи нынешней стал учить у нас немецкому языку вместо Порфирия Асафьевича,35 который отказался по случаю определения своего в попы к Покрову. По этому случаю Иван Максимович немного узнал меня, особенно потому, что он уже познакомился с папашей на свадьбе (у Лебединского, у которого таки взял дочь С. А. Добротворский. Потом женился товарищи <нрзб> б. (?) друг Ивана Максимовича А. А. Крылов, и взял дочь гордеевского священника, в которой-то степени родственницу моей тетушке В. В. Колосовской).

Иван Максимович был шафером; тетушка была на свадьбе: они познакомились. После того как-то Иван Максимович был и у них, то есть у моего дядюшки Л. И. Колосовского с тетушкою Варварою Васильевной, и тут-то был разговор обо мне. Тетенька, которой я уши прожужжал Иваном Максимовичем, сказала ему о моей чрезвычайной привязанности к нему; Иван Максимович очень ловко отклонил от себя это довольно щекотливое обстоятельство, похвалил меня, заговорил о моих занятиях и сказал даже, что он бы желал со мною познакомиться. Все это было довольно давно, но он с тех пор не переменил со мной своего обращения и на немецких классах не подавал ни малейшего вида, что отличает меня от других. Поэтому я боялся, или, лучше, совестился, — ни с того ни с сего идти к нему и ожидал все, не представится ли случая обратиться к нему как к наставнику. Но такового не представилось, и я все не был знаком с ним, хотя и пламенно желал этого, то есть так пламенно, как только могу я желать, а у меня натура довольно холодная. Наконец представился довольно благовидный предлог, под которым мог я явиться к Ивану Максимовичу и по крайней мере посмотреть, что из этого будет? Я спрашивал в семинарской библиотеке книгу; мне сказали, что она у Ивана Максимовича, что он взял ее очень давно и что я могу попросить эту книгу у него. В самом деле — не было ничего проще, и к кому-нибудь другому я бы, ни минуты не задумавшись, сходил и взял. Но при мысли, что нужно идти к Ивану Максимовичу, мне было как-то неловко, как-то боязно, и я все не мог решиться сходить к нему и, вероятно, не пошел бы вовсе, если бы не помогли тут особенные счастливые обстоятельства, которые как-то вообще довольно ко мне благосклонны, особенно во всем, что касается внешности. В самое время моего глубокого раздумья, которое обыкновенно начиналось во мне всякий раз, как мне было нечего больше думать, — моя тетушка сообщила мне о своем разговоре с Иваном Максимовичем, дядюшка сказал мне о желании его, чтобы я пришел к нему, а с другой стороны И. А. Веселовский 36 как-то сообщил мне, что идти к наставнику и выпросить книгу, взятую им из семинарской библиотеки, нет ничего легче, что это делается очень часто и вообще всеми принимается как вещь самая обыкновенная. Я наконец решился (NB: надо заметить, что г-н Ив. Г. Журавлев37 прежде отговаривал меня от этого, представляя, что это неловко); но, решившись, просбирался с неделю и наконец ныне зашел к нему почти нечаянно, почти не думая идти к нему. Вот судьба! Впрочем, некогда, некогда — спрятать скорее, завтра окончу рассказ о своих похождениях.