С 1852 (ДО)

ДОМЪ О СЕМИ ШПИЛЯХЪ

Романъ

НАТАНІЕЛЯ ГОТОРНА

(HAWTHORNE)

САНКТПЕТЕРБУРГЪ

ВЪ ТИПОГРАФІИ ЭДУАРДА ПРАЦА

1852

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА I.

СТАРЫЙ РОДЪ ПИНЧОНОВЪ.

Въ одномъ изъ городовъ Новой Англіи, стоитъ посреди улицы старый деревянный домъ съ семью остроконечными шпилями, или, лучше сказать, фронтисписами, расположенными по направленію къ разнымъ странамъ свѣта, вокругъ тяжелой трубы. Улица называется Пинчоновой, домъ тоже называется Пинчоновымъ домомъ, и развѣсистый вязъ, стоящій передъ входомъ, извѣстенъ каждому мальчишкѣ въ городѣ также подъ именемъ Пинчонова вяза. Когда мнѣ случается бывать въ этомъ городѣ, я почти всякій разъ непремѣнно заверну въ Пинчонову улицу, чтобы пройти въ тѣни этихъ двухъ древностей — раскидистаго дерева и избитаго бурями дома.

Видъ этого почтеннаго зданія производилъ на меня всегда такое впечатлѣніе, какъ человѣческое лицо: мало того, что я видѣлъ на его стѣнахъ слѣды внѣшнихъ бурь и солнечнаго зноя, — онѣ говорили мнѣ о долгомъ кипѣніи человѣческой жизни въ ихъ внутреннемъ пространствѣ и о превратностяхъ, которымъ подвергалась ихъ жизнь. Если бы разсказать намъ о ней со всѣми подробностями, такъ она бы составила повѣсть на только интересную и поучительную, но замѣчательную, сверхъ того, и нѣкоторымъ единствомъ, которое пожалуй могло бы показаться дѣломъ художника. Но такая исторія обняла бы цѣпь событій, протянутую мало не черезъ два столѣтія, а подробности ея наполнили бы толстый томъ или такое количество томиковъ въ двѣнадцатую долю листа, какое едвали было бы благоразумно посвятить лѣтописямъ всей Новой Англіи, въ теченіе подобнаго періода. Поэтому намъ необходимо какъ можно болѣе сжать преданія о старомъ Пинчоновомъ домѣ, иначе называемомъ Домомъ о Семи Шпиляхъ. Мы приступимъ къ развитію настоящаго дѣйствія нашей повѣсти въ эпоху не очень отдаленную отъ нашего времени, а покамѣстъ разскажемъ, въ краткомъ очеркѣ, обстоятельства, посреди которыхъ положено было основаніе дому, и бросимъ бѣглый взглядъ на его странную наружность и на его почернѣвшія — особенно отъ восточнаго вѣтра — стѣны, по которымъ мѣстами проступила уже, такъ же, какъ и на кровлѣ, мшистая зелень. Все, однако же, повѣсть наша будетъ имѣть связь съ дѣлами давно минувшихъ дней, съ людьми, правами. чувствами и мнѣніями, почти совершенно забытыми. Если намъ удастся передать все это читателю въ достаточной ясности, то онъ увидитъ, какъ много стараго матеріала входитъ въ самыя свѣжія новинки человѣческой жизни. Мало того: онъ выведетъ важное нравоученіе изъ маловажной истины, что дѣда прошедшаго поколѣнія суть сѣмена, которыя могутъ и должны дать добрый или дурной плодъ въ отдаленной будущности; что вмѣстѣ съ временными посѣвами, которые обыкновенно называются средствами къ жизни, люди неизбѣжно сѣютъ растенія, которымъ предназначено развиваться и въ ихъ потомствѣ.

Домъ о Семи Шпиляхъ, несмотря на свою видимую древность, не былъ первымъ обиталищемъ, какое построилъ цивилизованный человѣкъ на этомъ самомъ мѣстѣ. Пинчонова улица носила прежде болѣе смиренное названіе «Молева переулка», по имени своего первоначальнаго поселенца, мимо хижины котораго шла тропинка, проторенная коровами, естественный источникъ чистой и вкусной воды — рѣдкое сокровище на морскомъ полу-островѣ, гдѣ была расположена пуританская колонія — заставилъ Матѳея Моля построить свою хижину, съ косматою соломенною кровлею, на этомъ мѣстѣ, нужды нѣтъ, что оно было слишкомъ удалено отъ того, что называлось тогда центромъ деревни. Когда же, лѣтъ черезъ тридцать или сорокъ, деревня разрослась въ городъ, это мѣсто, занятое грубо сплоченною лачугою, чрезвычайно какъ приглянулось одному статному и сильному человѣку, который и предъявилъ благовидныя притязанія на владѣніе какъ згимь участкомъ, такъ и обширною полосою окрестныхъ земель, — въ силу пожалованія ему оныхъ отъ правительства. Этотъ претендентъ былъ полковникъ Пинчонъ, извѣстный намъ, по нѣсколькимъ чертамъ характера, которыя сохранены преданіемъ, какъ человѣкъ энергическо-непреклонный въ своихъ намѣреніяхъ. Матѳей Моль, съ своей стороны, несмотря на низкое свое званіе, тоже отличался особеннымъ упорствомъ въ защитѣ того, что онъ почиталъ своимъ правомъ, и, въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ, былъ въ состояніи отстаивать одинъ или два акра земли, которые онъ собственными руками очистилъ отъ первоначальнаго лѣса подъ усадьбу. Намъ не извѣстенъ ни одинъ письменный документъ, касающійся этой тяжбы. Свѣдѣнія наши обо всемъ событіи основаны большею частію на преданіи. Поэтому было бы слишкомъ смѣло и пожалуй несправедливо дѣлать рѣшительное заключеніе о законности или незаконности дѣйствій обѣихъ сторонъ, хотя, впрочемъ, преданіе оставило подъ сомнѣніемъ, не перешелъ ли полковникъ Пинчонъ за границу своихъ правъ, чтобы присвоить себѣ небольшое владѣніе Матѳея Моля. Это подозрѣніе потверждается всего болѣе фактомъ, что споръ между двумя столь неравными противниками — и притомъ въ періодъ, когда личное вліяніе имѣло гораздо больше вѣсу, нежели нынѣ — оставался нѣсколько лѣтъ нерѣшеннымъ и окончился только смертью владѣльца оспориваемаго участка земли. Родъ смерти его также поражаетъ умъ иначе въ наше время, нежели полтора столѣтія назадъ. Онъ придалъ незнатному имени владѣльца хижины какое-то ужасное значеніе, такъ что послѣ казалось дѣломъ весьма отважнымъ — вспахать небольшое пространство, занятое его жилищемъ, и изгладить слѣдъ этого жилища и память о немъ въ народѣ.

Старый Матѳей Моль, однимъ словомъ, былъ казненъ за колдовство. Онъ былъ одною изъ жертвъ этого ужаснаго суевѣрія, которое, между прочимъ, доказываетъ намъ, что въ старинной Америкѣ сословія сильныя, стоившія во главѣ народа раздѣляли въ такой же степени всякое фанатическое заблужденіе своего вѣка, какъ и самая темная чернь. Духовенство, судьи, государственные сановники — умнѣйшіе, спокойнѣйшіе, непорочнѣйшіе люди своего времени — громче всѣхъ одобряли иногда кровавое дѣло и послѣдніе сознавали себя жалко обманутыми. Столько же мрачную сторону поведенія ихъ составляетъ странная безразборчивость, съ которою они преслѣдовали не только людей бѣдныхъ и дряхлыхъ — какъ это было въ болѣе отдаленныя времена — но и лицъ всѣхъ званій, преслѣдовали равныхъ себѣ, преслѣдовали собственныхъ братьевъ и женъ. Неудивительно, если посреди такой мѣшанины несчастный, человѣкъ, столь незначительный, какъ Моль, очутился на мѣстѣ казни, почти незамѣченный въ толпѣ своихъ товарищей по участи. Но впослѣдствіи, когда миновалъ фанатизмъ этой эпохи, вспомнили, какъ громко полковникъ Пинчонъ вторилъ общему крику, чтобы участокъ земли былъ очищенъ отъ колдовства. Говорили въ тихомолику и о томъ, что онъ имѣлъ свои причины добиваться съ такимъ ожесточеніемъ осужденіи Матѳея Моля. Каждому было не безъизвѣстно, что несчастный протестовалъ противъ жестокости личной злобы своего преслѣдователя и объявилъ, что его, Моля, ведутъ на смерть изъ за его имущества. Въ минуту самой казни — когда уже ему надѣли петлю на шею, въ присутствіи полковника Пинчона, который, верхомъ на конѣ, смотрѣлъ съ угрюмымъ видомъ на ужасную сцену — Моль обратился къ нему съ эшафота и произнесъ предсказаніе, котораго точныя слова сохранены какъ исторіею, такъ и преданіями у домашняго очага: «Богъ — сказалъ умирающій, указывая пальцемъ и вперивъ зловѣщій взглядъ въ безчувственное лицо своего врага — Богъ напоитъ его моею кровью!»

По смерти мнимаго чародѣя, убогое его хозяйство сдѣлалось легкою добычею полковника Пинчона. Но когда разнесся слухъ, что полковникъ намѣренъ построить себѣ домъ — обширный, крѣпко срубленный изъ дубовыхъ брусьевъ домъ, расчитанный на много поколѣній впередъ — на мѣстѣ, которое прежде было занято лачугою Матѳея Моля — деревенскіе кумовья часто покачивали между собой головами. Не выражая положительно сомнѣнія въ томъ, чтобы могущественный пуританинъ дѣйствовалъ добросовѣстно и справедливо, ко время упомянутаго нами процесса, они, однакожь, намекали, что онъ хочетъ строить свой домъ надъ могилой, не совсѣмъ покойной. Домъ его будетъ заключать въ своихъ стѣнахъ бывшее жилище повѣшеннаго колдуна слѣдовательно дастъ нѣкоторое право духу Матѳея Моля разгуливать по новымъ покоямъ, гдѣ будущія молодыя четы устроятъ свои спальни и гдѣ будутъ рождаться на свѣтъ потомки Пинчона. Ужасъ и отвращеніе, внушаемыя преступленіемъ Моля, и страшное воспоминаніе о его казни будутъ омрачать свѣжую штукатурку стѣнъ и заранѣе сообщатъ имъ запахъ стараго, печальнаго дома. Странно, что, имѣя въ своемъ распоряженіи столько земли, усѣянной листьями дѣвственныхъ еще лѣсовъ, полковникъ Пинчонь выбралъ для своей усадьбы именно это мѣсто!

Но пуритянинъ-воинъ и вмѣстѣ судья былъ не такой человѣкъ, чтобы отказаться отъ своего обдуманнаго плана изъ страха привидѣній или изъ пустой чувствительности, каково бы ни было ея основаніе. Еслибъ ему сказали о вредномъ воздухѣ, — это, пожалуй, еще сколько нибудь подѣйствовало бы на него; что же до злого духа, то онъ готовъ былъ сразиться съ нимъ во всякое время. Одаренный массивнымъ и твердыми смысломъ, какъ кусокъ гранита, и укрѣпленный сверхъ того, какъ желѣзными связями, непоколебимою стойкостью въ своихъ намѣреніяхъ. онъ, что бы ни задумалъ, оставался до конца вѣренъ своему замыслу, не допуская и мысли, чтобы можно было возражать противъ него. Что касается до деликатности или какой нибудь щекотливости, происходящей отъ утонченнаго чувства, то полковникъ былъ совершенно къ нимъ неспособенъ. Итакъ, ничто не мѣшало ему рыть погребъ и закладывать глубоко основанія своего дома на томъ самомъ мѣстѣ, которой, нѣсколько десятковъ лѣтъ назадъ, Матѳей Моль очистилъ впервые отъ лѣсныхъ листьевъ. Замѣчательно — а по мнѣнію нѣкоторыхъ, даже знаменательно — обстоятельство, что не успѣли работники приняться за дѣло, какъ упомянутый выше источникъ совершенно потерялъ прекрасныя свойства своей воды. Были ли его водяныя жилы нарушены глубиною новаго погреба, или здѣсь скрывалась болѣе таинственная причина, только извѣстно, что вода въ Молевомъ источникѣ — какъ продолжали называть его — сдѣлалась жосткою и солоноватою.

Она и до сихъ поръ остается такой, и каждая старуха въ сосѣдствѣ будетъ увѣрять насъ, что отъ нея зарождаются разныя внутреннія болѣзни.

Странно, можетъ быть, покажется читателю, что хозяинъ плотниковъ, работавшихъ новый домъ, былъ не кто другой, какъ сынъ того самого человѣка у котораго отнята была его собственность. Вѣроятно, онъ былъ лучшій мастеръ въ свое время: а можетъ быть, полковникъ считалъ нужнымъ — или подвинутъ былъ какимъ нибудь лучшимъ чувствомъ — отвергнуть при этомъ случаѣ всю вражду свою противъ поколѣнія павшаго соперника. Впрочемъ, такова была спекулятивность тогдашняго вѣка, что сынъ готовъ былъ заработать честныя деньги, или, лучше сказать, порядочное количество фунтовъ стерлинговъ, даже у смертельнаго врага своего отца. Какъ бы то ни было, только Томасъ Моль былъ архитекторомъ Дома о Семи Шпиляхъ и исполнилъ свое дѣло такъ честно, что дубовая постройка, сплоченная его руками, держится до сихъ поръ.

Итакъ, огромный домъ былъ выстроенъ. Сколько я его помню, онъ всегда былъ старъ, — а я помню его съ дѣтства: онъ уже и тогда былъ предметомъ моего любопытства, какъ лучшій и прочнѣйшій образецъ давнопрошедшей эпохи и вмѣстѣ какъ сцена происшествій, исполненныхъ интереса, можетъ быть, гораздо въ большей мѣрѣ, нежели приключенія сѣрыхъ феодальныхъ замковъ; онъ всегда былъ для меня древнимъ домомъ, и потому мнѣ очень трудно представить блескъ новизны, въ какомъ озарило впервые его солнце. Впечатлѣніе настоящаго его положенія, до котораго дошелъ онъ въ теченіе ста-шестидесяти лѣтъ, неизбѣжно будетъ омрачать картину, въ какой мы бы желали представить себѣ наружность ею въ то утро, когда пуританскій магнатъ зазвалъ къ себѣ въ гости весь городъ. Въ домѣ имѣло совершиться освященіе вмѣстѣ съ праздникомъ новоселья. Послѣ молитвы и проповѣди почтеннаго мистера Гиггинсона и послѣ пѣнія псалма соединенными голосами собранія, для чувствъ болѣе грубыхъ готовилось обильное возліяніе пива, сидра, вина и водки, и, какъ извѣстно было кой отъ кого, надобно было ожидать также зажареннаго цѣликомъ быка или по крайней мѣрѣ разрѣзанныхъ искусно частей говядины, въ количествѣ, равномъ вѣсомъ и объемомъ цѣлому быку. Туловище козы, застрѣленной въ двадцати верстахъ, доставило матеріалъ для обширнаго пастета. Треска въ шестьдесятъ фунтовъ, пойманная въ заливѣ, разварена была въ прекрасную уху. Словомъ, труба новаго дома, выбрасывая на воздухъ кухонный дымъ, наполняла всю окрестность ароматомъ говядины, дичи и рыбы, обильно приправленныхъ душистыми травами и лукомъ, такъ что одинъ уже запахъ такого праздника, долетая до каждаго носа въ городѣ, былъ вмѣстѣ и приглашеніемъ и возбужденіемъ аппетита.

Молевъ переулокъ, или, какъ его назвали теперь — гораздо великолѣпнѣе, Пинчонова улица въ назначенный часъ была наполнена народомъ: каждый, подойдя къ дому, осматривалъ снизу до верху величавое зданіе, которое съ этого времени должно было занять свое почетное мѣсто между жилищами всего рода. Оно нѣсколько удалилось отъ черты улицы, но скорѣй изъ гордости, нежели изъ скромности. Весь фасадъ его былъ украшенъ странными фигурами, произведеніемъ грубой готической фантазіи, вылѣпленными выпукло или врѣзанными на блестящей штукатуркѣ изъ глины, кремней и битаго стекла, которая одѣвала деревянную работу стѣнъ. По всѣмъ угламъ семь остроконечныхъ фронтоновъ со шпилями возносились къ небу и представляли видъ цѣлой семьи строеній, дышавшей посредствомъ одной огромной трубы. Многочисленныя перегородки въ окнахъ, съ своими мелкими, вырѣзанными алмазомъ стеклами, пропускали солнечный свѣтъ въ залу и въ другіе покои, между тѣмъ какъ второй этажъ, высовываясь впередъ надъ первымъ, бросалъ тѣнь и меланхолическую мрачность въ нижнія комнаты. Деревянные шары, украшенные рѣзьбою, были прикрѣплены подъ выступами верхняго этажа. Небольшія желѣзныя спирали украшали каждый изъ семи шпилей. На треугольникѣ шпиля, глядѣвшаго на улицу, въ тоже самое утро утверждены были солнечные часы, на которыхъ солнце показыпало все еще первый свѣтлый часъ исторіи, которой не суждено было продолжаться также свѣтло. Вокругъ дома земля была еще завалена щепками, обрѣзками дерева, досками и битымъ кирпичомъ; все это, вмѣстѣ съ недавно взрытою почвою, которая не успѣла еще порости травой, усиливало впечатлѣніе странности и новости, какое производитъ на насъ домъ, не совсѣмъ еще занявшій свое мѣсто въ повседневной человѣческой жизни.

Главный входъ, почти равнявшійся шириною церковной двери, находился въ углу между двумя передними шпилями и былъ прикрытъ открытымъ портикомъ, подъ которымъ устроены были скамейки. И вотъ подъ сводомъ этого двернаго навѣса, задѣвая ногами за необтертый еще порогъ, прошли церковный причтъ, старѣйшины конгрегаціи, судьи и все, что было аристократическаго въ городѣ или въ околоткѣ. Туда же повалили и плебейскія сословія, съ такой же свободой, какъ и ихъ старшины, только въ гораздо большемъ числѣ. Впрочемъ, въ домѣ, у самого входа, стояло двое слугъ, указывая нѣкоторымъ гостямъ дорогу въ сосѣднюю кухню и пропуская другихъ въ лучшія комнаты. Гостепріимство здѣсь оказывалось всѣмъ, но съ строгимъ наблюденіемъ высшаго или низшаго званія каждаго. Въ ту эпоху, бархатныя одежды — мрачнаго цвѣта, но богатыя — густо сложенные брижи и банты, шитыя перчатки, почтенныя бороды и выраженіе повелительности въ лицѣ давали возможность легко отличать знатнаго господина отъ купца съ его хлопотливою наружностью или отъ ремесленника въ его кожаной жакеткѣ, боязливо пробирающагося въ домъ, который онъ, можетъ быть, самъ помогалъ строить.

Одно обстоятельство, не предвѣщавшее ничего добраго, возбудило въ нѣкоторыхъ, болѣе нежели другіе щекотливыхъ, посѣтителяхъ съ трудомъ скрываемое неудовольствіе. Основатель этого великолѣпнаго дома — джентльменъ, извѣстный своею строго размѣренною и тяжелою учтивостью — долженъ былъ, согласно съ обычаемъ, непремѣнно стоять въ своей залѣ и первый привѣтствовать каждаго изъ множества важныхъ гостей, почтившихъ своимъ присутствіемъ его торжественный праздникъ. Но онъ до сихъ поръ не показывался, и самые дорогіе изъ его гостей все еще не видали его. Такая грубость со стороны полковника Пинчона сдѣлалась еще загадочнѣе, когда второе, по значенію, лицо въ провинціи, явясь въ домъ, также не удостоилось болѣе почтительнаго пріема. Лейтенантъ-губернаторъ, несмотря на то, что его визитъ былъ самымъ желаннымъ украшеніемъ праздника, слѣзъ съ своего коня, помогъ своей лэди спуститься съ ея дамскаго сѣдла, перешагнулъ черезъ порогъ полковникова дома и встрѣченъ былъ только главнымъ служителемъ.

Эта особа — сѣдой человѣкъ, спокойной и весьма почтенной наружности — сочла нужнымъ объяснить знатному гостю, что господинъ его еще не выходилъ изъ своего кабинета или особеннаго покоя, куда онъ, съ часъ назадъ, удалился, отдавъ приказаніе, чтобъ ни подъ какимъ видомъ не безпокоили его.

— Развѣ ты не видишь, любезный, сказалъ главный шерифъ графства, отведя слугу въ сторону: — что это ни больше, ни меньше, какъ самъ лейтенантъ-губернаторъ? Доложи тотчасъ полковнику Пинчону! Я знаю, что онъ сегодня получилъ изъ Англіи письма и за ними для него пожалуй часъ пролетитъ незамѣтно. Но онъ, я увѣренъ, будетъ досадовать, если ты допустишь его сдѣлать невѣжливость передъ однимъ изъ главныхъ нашихъ начальниковъ, который, за отсутствіемъ губернатора, представляетъ, можно сказать, особу самого короля Вильгельма. Доложи тотчасъ твоему господину!

— Не могу, съ позволенія вашей милости, отвѣчалъ слуга въ большомъ смущеніи, но съ твердостью, которая ясно обнаруживала строгость домашней дисциплины полковника Пинчона: — полковникъ отдалъ самыя точныя приказанія, а нашей милости извѣстно, что онъ не терпитъ въ своихъ слугахъ ни малѣйшаго неповиновенія. Пускай кто угодно отворитъ эту дверь, только это буду не я, хоть бы мнѣ приказалъ самъ губернаторъ!

— Полно полно, господинъ главный шерифъ! вскричалъ лейтенантъ-губернаторъ, который слышалъ предшествовавшій разговоръ и не боялся уронить свое достоинство. — Я возьму на себя это дѣло: пора уже доброму полковнику выйти къ друзьямъ; иначе мы готовы подумать, что онъ слишкомъ усердно отвѣдалъ своего канарійскаго, выбирая, которую бочку лучше начать въ честь нынѣшняго дня! Но такъ какъ онъ ужь черезчуръ запоздалъ, такъ я самъ ему напомню о гостяхъ!

Съ этими словами, онъ зашагалъ по полу съ такимъ шумомъ, что его можно было слышать въ отдаленнѣйшемъ изъ семи шпилей, подошелъ къ двери, на которую указывалъ слуга, и потрясъ ея половинки громкимъ, безцеремоннымъ стукомъ. Потомъ, оглянувъ съ улыбкою собраніе, онъ ожидалъ отвѣта. Но какъ отвѣта никакого не было, то онъ постучалъ снова; только и на этотъ разъ результатъ былъ тотъ же. Тогда лейтенантъ-губернаторъ, будучи нѣсколько холерическаго сложенія, взялъ тяжелую рукоятку своей шпаги и загремѣлъ ею такъ сильно въ дверь, что, по словамъ присутствовавшихъ, которые при этомъ перешепнулись между собою, грохотъ ея могъ бы разбудить и мертваго. Какъ бы то ни было, но на полковника Пинчона онъ не произвелъ никакого возбудительнаго дѣйствія. Когда умолкнулъ стукъ, въ домѣ царствовало глубокое, страшное, тяготившее душу молчаніе, несмотря на то, что у многихъ гостей языки поразвязались уже одною или двумя рюмками вина, или спиртуозныхъ напитковъ, выпитыми не въ зачетъ будущаго угощенія.

— Странно, право! очень странно! вскричалъ лейтенантъ-губернаторъ, перемѣнивъ свою улыбку на угрюмое выраженіе лица. — Но такъ какъ нашъ хозяинъ подаетъ намъ примѣръ несоблюденія приличій, то я тоже отложу ихъ въ сторону и безъ церемоній войду въ его особую комнату!

Онъ повернулъ ручку — дверь уступила его рукѣ и вдругъ отворилась настежъ внезапно ворвавшимся вѣтромъ который, подобно долгому вздоху, прошелъ отъ наружной двери чрезъ всѣ проходы и комнаты новаго дома. Онъ зашелестѣлъ шолковыми платьями дамъ, взвѣялъ на воздухъ длинныя кудри джентльменскихъ париковъ и заколыхалъ занавѣсями у оконъ и постельными сторами спаленъ, произведя вездѣ странное трепетаніе, которое было еще поразительнѣе тишины. Неопредѣленный ужасъ, отъ какого-то страшнаго предчувствія, палъ на душу каждаго изъ присутствовавшихъ.

Несмотря на то, гости поспѣшили къ отворенной двери, тѣсня впередъ, въ нетерпѣливомъ своемъ любопытствѣ, самого лейтенанта-губернатора. При первомъ взглядѣ, они не замѣтили ничего чрезвычайнаго. Это была хорошо убранная комната, умѣренной величины, немного мрачная отъ занавѣсокъ: на полкахъ стояли книги; на стѣнѣ висѣла большая карта и какъ можно было догадаться, портретъ полковника Пинчона. подъ которымъ сидѣлъ самый оригиналъ, въ дубовыхъ покойныхъ креслахъ, съ перомъ въ рукѣ. Письма, пергамены и чистые листы бумаги лежали передъ немъ на столѣ. Онъ, казалось, смотрѣлъ на любопытную толпу, впереди которой стоялъ лейтенантъ-губернаторъ: брови его были нахмурены и на его смугломъ, массивномъ лицѣ замѣтно было неудовольствіе, какъ будто онъ сильно оскорбился вторженіемъ къ себѣ гостей.

Небольшой мальчикъ, внукъ полковника, единственное человѣческое существо, которое осмѣливалось фамильярничать съ нимъ, протѣснился въ эту минуту сквозь толпу гостей и побѣжалъ къ сидѣвшей фигурѣ; но, остановясь на половинѣ дороги, онъ поднялъ крикъ испуга. Гости вздрогнувъ всѣ разомъ, какъ листья на деревѣ, подступили ближе и замѣтили въ пристальномъ взглядѣ полковника Пинчона ненатуральное выраженье; на его манжетахъ видны были кровавыя пятна, и серебристая борода его была также обрызгана кровью. Поздно было уже подавать помощь. Жестокосердый пуританинъ, неутомимый преслѣдователь, хищный человѣкъ съ непреклонною волею былъ мертвъ! мертвъ въ своемъ новомъ домѣ! Преданіе, едва ли стоющее упоминанія, потому что оно придаетъ оттѣнокъ суевѣрнаго ужаса сценѣ, можетъ быть, и безъ него уже довольно мрачной, — преданіе утверждаетъ, будто бы изъ толпы гостей поднялся чей-то громкій голосъ, напомнившій послѣдніе звуки голоса стараго Матѳея Моля, казненнаго колдуна: «Богъ напоилъ его моею кровью!»

Такъ-то рано смерть — этотъ гость, который непремѣнно явится во всякое жилище человѣческое — перешагнула черезъ порогъ Дома о Семи Шпиляхъ!

Внезапный и таинственный конецъ полковника Пинчона надѣлалъ въ то время много шуму. Довольно было разныхъ толковъ — изъ которыхъ нѣкоторые, въ неопредѣленномъ видѣ, дошли до нашихъ дней — о томъ, что, по всѣмъ признакамъ, онъ умеръ насильственною смертью, — что на горлѣ у него замѣчены были слѣды пальцевъ, а на измятыхъ манжетахъ отпечатокъ кровавой руки, и что его остроконечная борода была всклочена, какъ будто кто-то, крѣпко схватя, теребилъ ее. Принято было также въ соображеніе. что рѣшотчатое окно подлѣ креселъ полковника было на ту пору отворено, и что только за пять минутъ до рокового открытія замѣчена была человѣческая фигура, перелѣзавшая черезъ садовую ограду позади дома. Но было бы нелѣпо придавать какую нибудь важность этого рода исторіямъ, которыя непремѣнно выростутъ вокругъ всякаго подобнаго происшествія, и которыя, какъ и въ настоящемъ случаѣ, иногда переживаютъ цѣлыя столѣтія, подобно грибамъ-поганышамъ, указывающимъ мѣсто, гдѣ свалившійся и засохшій стволъ дерева давно уже превратился въ землю. Что касается собственно до насъ, то мы придаемъ имъ такъ же мало вѣры, какъ и баснѣ о костяной рукѣ, которую будто бы видѣлъ лейтенантъ-губернаторъ на горлѣ полковника, но которая исчезла, когда онъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ впередъ по комнатѣ. Извѣстно только, что нѣсколько докторовъ медицины держали долгую консультацію и жарко спорили о мертвомъ тѣлѣ. Одинъ, но имени Джонъ Сниппертонъ — особа, по видимому, весьма важная — объявилъ, если только мы ясно поняли его медицинскія выраженія, что полковникъ умеръ отъ апоплексіи. Каждый изъ его товарищей предлагалъ особенную гипотезу, болѣе или менѣе правдоподобную; но всѣ они облекали свои мысли въ такія темныя, загадочныя фразы, которыя должны были свести съ ума неученаго разсматривателя ихъ мнѣній. Уголовный судъ освидѣтельствовалъ тѣло и, состоя изъ людей особенно умныхъ, произнесъ заключеніе, противъ котораго нечего было сказать: «Умеръ скоропостижно.»

Въ самомъ дѣлѣ, трудно предполагать, чтобы здѣсь было серьёзное подозрѣніе въ убійствѣ или малѣйшее основаніе обвинять какое нибудь постороннее лицо въ злодѣяніи. Санъ, богатство и почетное мѣсто, какое занималъ покойникъ въ обществѣ, были достаточными побужденіями для производства самаго строгаго слѣдствія ко всякомъ сомнительномъ обстоятельствѣ. Но какъ документы не говорятъ ни о какомъ слѣдствіи, то и можно основательно думать, что ничего подобнаго не существовало. Преданіе — которое часто сохраняетъ истину, забытую исторіею, но еще чаще передаетъ намъ нелѣпые современные толки, какіе въ старину велись у домашняго очага, а теперь наполняютъ газеты — преданіе одно виною всѣхъ противоположностей въ показаніяхъ. Въ надгробномъ — послѣ напечатанномъ и уцѣлѣвшемъ донынѣ — словѣ почтенный мистеръ Гиггинсонъ, между разными благополучіями земного странствія сановитаго своего прихожанина, упомянулъ о тихой, благовременной кончинѣ. Покойникъ исполнилъ всѣ свои обязанности — юная отрасль его и грядущій родъ утверждены имъ на незыблемомъ основаніи и поселены подъ надежнымъ кровомъ на цѣлыя столѣтія: какая же еще оставалась высшая ступень для этого добраго человѣка, кромѣ конечнаго шага съ земли въ златыя небесныя врата? Нѣтъ сомнѣнія, что благочестивый проповѣдникъ не произнесъ бы такихъ словъ еслибъ онъ только подозрѣвалъ, что полковникъ переселенъ въ другой міръ рукою убійцы.

Семейство полковника Пинчона, въ эпоху его смерти, по видимому, было такъ обезпечено на будущее время, какъ только это возможно при непостоянствѣ всѣхъ дѣлъ человѣческихъ. Весьма естественно было предполагать, что съ теченіемъ времени благосостояніе его скорѣе увеличится, нежели придетъ въ упадокъ. Сынъ и наслѣдникъ его не только вступилъ въ непосредственное владѣніе богатымъ имѣніемъ, но — въ силу одного контракта съ индѣйцами. подтвержденнаго послѣ общимъ собраніемъ директоровъ — имѣлъ притязаніе на обширное, еще неизслѣдованное и неприведенное въ извѣстность пространство восточныхъ земель. Эти владѣнія — ихъ почти можно уже было назвать этимъ именемъ — заключали въ себѣ большую часть такъ называемаго графства Пальло, въ штатѣ Менѣ, и превосходили объемомъ многія герцогства въ Европѣ. Когда непроходимые лѣса уступятъ мѣсто — какъ это и должно быть неизбѣжно, хотя, можетъ быть, черезъ многія сотни лѣтъ — золотой жатвѣ, тогда они сдѣлаются для потомковъ полковника Пинчона источникомъ несмѣтнаго богатства. Если бы только полковникъ пожилъ еще недѣлю, то весьма вѣроятно, что онъ, своимъ политическимъ значеніемъ и сильными связями въ Америкѣ и въ Англіи, успѣлъ бы подготовить все, что было необходимо для полнаго успѣха въ его притязаніи. Но, несмотря на краснорѣчивое слово добраго мистера Гиппитона по случаю кончины полковника Пинчона, это было единственное дѣло, котораго покойникъ, при всей своей предусмотрительности и умѣ, не могъ обдѣлать окончательно. По отношенію къ будущности этихъ земель, онъ, безспорно, умеръ очень рано. Сыну его не только недоставало высокаго мѣста, какое занималъ въ обществѣ его отецъ, но и способностей и силы характера, чтобы достигнуть этого мѣста. Поэтому онъ не могъ ни въ чемъ успѣть посредствомъ своего личнаго вліянія на дѣла, а простая справедливость или законность была совсѣмъ не такъ очевидна послѣ смерти полковника, какъ при его жизни. Изъ цѣпи доказательствъ потеряно было одно звѣно, — одно только, но его нигдѣ нельзя было теперь найти.

Пинчоны, однакожъ, не только на первыхъ порахъ, но и въ разныя эпохи всего слѣдующаго столѣтія, отстаивали свою собственность. Прошло уже много лѣтъ, какъ права полковника были забыты, а Пинчоны все еще продолжали справляться съ его старою картою, начерченною еще въ то время, когда графство Вальдо было непроходимою пустынею. Гдѣ старинный землемѣръ изобразилъ только лѣса озера и рѣки, тамъ они намѣчали разчищенныя пространства, чертили деревни и города и вычисляли возростающую прогрессивно цѣнность территоріи.

Впрочемъ, въ роду Пинчоновъ въ каждомъ поколѣніи появлялась какая нибудь личность, одаренная частью твердаго, проницательнаго ума и практической энергіи, которые такъ отличали стараго полковника. Его характеръ можно было изучать во всей нисходящей линіи потомковъ съ такой же точностью, какъ если бы самъ онъ, нѣсколько только смягченный, по временамъ снова появлялся на землѣ. Уже во время упадка рода Пинчоновъ было двѣ или три эпохи, когда наслѣдственныя свойства ихъ появились во всей яркости, такъ что городскіе кумовья шептали между собой: «Опять показался старый Пинчонъ! теперь Семь Шпилей засіяютъ снова!» Отъ отца къ сыну всѣ Пинчоны привязаны были къ родовому дому съ замѣчательнымъ постоянствомъ. Впрочемъ, разныя причины и разныя, слишкомъ неясныя для изложенія на бумагѣ, впечатлѣнія заставляютъ автора думать, что многіе — если не большая часть наслѣдственныхъ владѣльцевъ этого имѣнія — смущались сомнѣніями на-счетъ своего владѣнія имъ. О законности владѣнія тутъ не могло быть и вопроса; но тѣнь дряхлаго Матѳея Моля отъ эпохи казни его до нынешняго времени тяжело налегала на совѣсть каждаго Пинчона.

Мы уже сказали, что мы не беремся прослѣдить, событіе за событіемъ, всю исторію Пинчоновъ, въ непрерывной ея связи съ Домомъ о Семи Шпиляхъ, не беремся также изображать, какъ бы въ магическихъ краскахъ, старость и дряхлость, отяжелѣвшія надъ самимъ домомъ. Что касается до жизни внутри этого почтеннаго зданія, то въ одной изъ комнатъ всегда висѣло большое, мутное зеркало и, по баснословному преданію, удерживало въ своей глубинѣ всѣ образы, какіе только когда либо отражались въ немъ, — образы самого полковника и множества ею потомковъ. Нѣкоторые изъ нихъ были въ старинной дѣтской одеждѣ, другіе въ цвѣтѣ женской красоты, или въ мужественной молодости, или въ сѣдинахъ пасмурной старости. Если бы тайна этого зеркала была въ нашемъ распоряженіи, то намъ бы только стоило сѣсть противъ него и переносить его образы на свои страницы. Но преданіе, которому трудно найти какое нибуль основаніе, гласитъ, что потомство Матѳея Моля имѣло тоже какую-то связь съ таинствами зеркала и могло, посредствомъ какой-то месмерической процедуры, наполнить всю его внутретною область покойными Пинчонами — не въ томъ видѣ, въ какомъ представлялись они людямъ, не въ лучшіе и счастливѣйшіе часы ихъ, но въ кризисѣ жесточайшей житейской горести. Народное воображеніе долго было занято дѣломъ стараго пуританина Пинчона и колдуна Моля: долго вспоминали предсказаніе съ эшафота, дѣлая къ нему разныя прибавлѣнія, и если у кого нибудъ изъ Пинчоновъ случалась только перхота въ горлѣ, то уже сосѣдъ его готовъ былъ шепнуть другому ни ухо полу шутя, полу-серьёзно: «Онъ мучится молевою кровью!» Внезапная смерть одного изъ Пинчоновъ, лѣтъ сто назалъ, съ обстоятельствами, напоминавшими конецъ полковника, принята была за подтвержденіе справедливости общепринятаго мнѣнія объ этомъ предметѣ. Сверхъ того непріятнымъ и зловѣщимъ казалось обстоятельство, что изображеніе полковника Пинчона — въ исполненіе, какъ говорили, его духовнаго завѣщанія — оставалось неприкосновенно на стѣнѣ той комнаты, въ которой онъ умеръ. Эти суровыя неумолимыя черты, казалось, символизировали грустную судьбу дома.

Впрочемъ, Пинчоны существовали болѣе полутора столѣтія, подвергаясь, но видимому, меньшимъ бѣдствіямъ, нежели большая часть другихъ современныхъ имъ фамилій Новой Англіи. Отличаясь свойственными только имъ особенностями, они, несмотря на то, запечатлѣны были общимъ характеромъ небольшого общества, посреди котораго жили. Родной ихъ городъ извѣстенъ былъ своими воздержными, скромными, порядочными и приверженными къ домашнему очагу обитателями, такъ же какъ и ограниченностью ихъ чувствъ; но зато надо сознаться что въ немъ встрѣчались такія странныя личности и необыкновенныя приключенія, какія едва ли случалось вамъ видѣть и слышать гдѣ нибудь. Въ войну съ Англіею, Пинчоны той эпохи, поддерживая сторону короля, должны были бѣжать изъ родины; но потомъ явились опять въ отечество, чтобы спасти отъ конфискаціи Домъ о Семи Шпиляхъ. Въ теченіе послѣднихъ семидесяти лѣтъ, самое замѣчательное событіе въ семейной хроникѣ Пинчоновъ было въ то же время и самымъ тяжкимъ бѣдствіемъ, какому только когда либо подвергался ихъ родъ, именно: насильственная смерть — по крайней мѣрѣ такъ о ней думали — одного изъ членовъ семейства отъ руки другого. Нѣкоторыя обстоятельства этого ужаснаго событія рѣшительно заставляли считать убійцею племянника погибшаго Пинчона. Молодой человѣкъ былъ допрошенъ и обвиненъ въ преступленіи; но, или показанія не были вполнѣ убѣдительны, такъ что въ душѣ сулей осталось тайное сомнѣніе, или одинъ изъ аргументовъ обвиненнаго — его знатность и обширныя связи — имѣлъ больше вѣсу, только смертный приговоръ его былъ перемѣненъ на постоянное заключеніе. Это печальное событіе случилось лѣтъ за тридцать до того момента, въ который начинается дѣйствіе нашей исторіи. Въ послѣднее время носились слухи (которымъ вѣрили немногіе и которые живо интересовали развѣ одного или двухъ человѣкъ) что будто бы этотъ столь давно погребенный заключенникъ по той или другой причинѣ, былъ вызванъ на свѣтъ изъ своей могилы.

Кстати сказать здѣсь нѣсколько словъ о жертвѣ этого, теперь почти забытаго, убійства. Это былъ старый холостякъ, имѣвшій большой капиталъ, независимо отъ дома и помѣстья, оставшихся отъ стариннаго имѣнія Пинчоновъ. Будучи эксцентрическаго и меланхолическаго характера, любя рыться въ старыхъ рукописяхъ и слушать старинныя преданія, онъ, какъ увѣряютъ, дошелъ до заключенія, что Матѳей Моль, колдунъ, потерялъ жизнь и имущество совершенно несправедливо. Когда онъ въ этомъ убѣдился, то, какъ утверждали знавшіе его ближе другихъ, онъ рѣшительно принялъ намѣреніе отдать Домъ о Семи Шпиляхъ представителю потомства Матѳея Моля, и только тревога, возбужденная между его родней одною догадкой о такой мысли старика, помѣшала ему привести въ исполненіе это намѣреніе. Онъ не успѣлъ въ своемъ предпріятіи; но послѣ его смерти осталось опасеніе — не существуетъ ли гдѣ нибудь его духовное завѣщаніе, составленіе котораго старались предупредить при его жизни. По смерти старика, его хоромы, вмѣстѣ съ большею частью другихъ богатствъ, достались въ наслѣдство ближайшему законному родственнику.

Это былъ племянникъ, кузенъ молодого человѣка, обвиненнаго въ убійствѣ дяди. Новый наслѣдникъ, до самого вступленіи своего во владѣніе имѣніемъ слылъ за большого повѣсу, но теперь исправился и сдѣлался самымъ почтеннымъ членомъ общества. Дѣйствительно, онъ обнаружилъ въ себѣ многія свойства полковника Пинчона и достигнулъ большаго значенія въ свѣтѣ, нежели кто либо изъ его рода со временъ стараго пуританина. Занявшись, во второй уже порѣ молодости, изученіемъ законовъ и чувствуя природную склонность къ гражданской службѣ, онъ долго работалъ въ какомъ-то второстепенномъ присутственномъ мѣстѣ, и это наконецъ доставило ему на всю жизнь важный санъ судьи. Потомъ полюбилъ онъ политику и два раза засѣдалъ въ конгресѣ. Независимо отъ того, что онъ представлялъ такимъ образомъ довольно значительное звѣно въ обоихъ отрасляхъ законодательства Соединенныхъ Штатовъ, судья Пинчонъ безспорно былъ украшеніемъ своего рода. Онъ выстроилъ себѣ деревенскій домъ въ нѣсколькихъ миляхъ отъ родного города и проводилъ въ немъ все время, остававшееся ему отъ служебныхъ занятій, «въ гостепріимномъ общеніи и въ добродѣтеляхъ, свойственныхъ христіанину, доброму гражданину и джентльмену.»

Но изъ Пинчоновъ оставались въ-живыхъ немногіе, которые могли воспользоваться плодами благоденствія судьи. Въ отношеніи естественнаго приращенія, поколѣніе ихъ сдѣлало мало успѣховъ; скорѣе можно сказать, что оно вымерло, нежели пріумножилось. Состоявшіе на лицо, члены фамиліи были: во первыхъ, самъ судья и его единственный сынъ, путешествовавшій по Европѣ; во вторыхъ, тридцатилѣтній уже заключенникъ, о которомъ мы говорили выше, и сестра его, провождавшая чрезвычайно уединенную жизнь въ Домѣ о Семи Шпиляхъ, который достался ей въ пожизненное владѣніе, по завѣщанію стараго холостяка. Ее считали совершенно нищею, и она, по видимому, сама избрала себѣ такой жребій, хотя кузенъ ея — судья, не разъ предлагалъ ей всѣ удобства жизни, или въ старомъ домѣ, или въ своемъ новомъ жилищѣ. Наконецъ послѣдняя и самая юная отрасль Пинчоновъ была маленькая деревенская дѣвочка лѣтъ семнадцати, дочь другого кузена судьи, женатаго на молодой незнатной и бѣдной женщинѣ и скончавшагося рано, въ бѣдственныхъ обстоятельствахъ. Вдова его недавно вышла въ другой разъ замужъ.