Сухая любовь

I

Лето 1848 года Рамзаевы решились провести в деревне. Заграницу ехать было неудобно: там происходили известные волнения; в Петербурге душно и беспокойно. И вот в селе Большая Рамза, немедленно по получении известия о приезде господ, растворились окна широкого барского дома, все было выметено, из оранжерей принесены растения, десять баб ежедневно наряжались в сад мести дорожки, и в июне три экипажа по шоссейным и другим непроездным дорогам привезли владельцев. Сначала въехала карета; в ней сидели барыня с барином, собачка из крысоловок с облезлой шерстью и несколько болезненный мальчик лет шести. Затем, коляска, где помещались две дочери, одна лет семнадцати, другая — двенадцати, гувернантка-француженка и горничная; сзади, в тарантасе, домоправительница, повар и еще горничная на грудах разной поклажи. Барская жизнь немедленно закипела в барском доме.

Был август; вечерело; жара только что спала; уставленные зеленью окна с опущенными маркизами все были растворены, и первая передвечерняя свежесть тихо вливалась в недвижную теплынь комнат.

Небольшой кружок сидел в боскетной. Во всех старинных барских домах есть так называемая боскетная. Здесь это была продолговатая, довольно большая комната, лицом к северу, с дверями и окнами выходящими на террасу и в сад; она была оклеена обоями с нарисованными на них деревьями; на задней стене, кроме деревьев, было изображение какого-то, увитого зеленью, круглого храма, за которым вдали виднелся олень, преследуемый собаками и англичанами-охотниками в красных куртках: от этих, почти везде одинаковых обоев, комната и получила свое название.

Среди комнаты стоял ломберный стол, на котором, вероятно, во времена оны, игрывали действительно в ломбер. В краях его верхней доски, порыжевшего красного дерева, были сделаны лоткообразные углубления для мелков, а бока её были обиты бронзовыми полосками; но свежее зеленое сукно видимо принадлежало позднейшим временам. За столом сидели две пожилые женщины и мужчина: они играли в преферанс.

Старшая женщина, сидевшая боком к окнам, была полная, лет под пятьдесят, помещица-соседка в темном платье; пестрый, так называемый французский платок от жары, был спущен с плеч и обнажал не только красные плечи, но и пятна под мышками, образовавшиеся просочившимся сквозь платье погонь. Лицо простое, с легкими рябинами, раскраснелось более, кажется, от волнения игры, чем от жары; это же волнение обличал и съехавший несколько на бок чепец с пестрыми лентами, концы которых слегка трепетали; в серых глазах игрицы — звали ее Клавдией Петровной — светился тот огонек жадности и скупости, который слегка появляется почти у всех женщин и изредка у мужчин, когда они проигрывают в карты. Клавдия Петровна сильно ремизилась; игра была копеечная и не могла быть чувствительна для её состояния; в жизни вообще она была не скупа, но никогда мелочность мелкого женского характера не выступает с такой яркостью, как во время игры, а Клавдия Петровна была вовсе не из тех натур, которые могли бы быть исключением.

Против неё сидел высокий молодой человек с длинными, подвитыми волосами; он одет был в темную визитку, серенькие жилет и брюки из летней материи, белье было тонко и чисто; видно, что на одежду было обращаемо внимание; она обличала достаточность средств, — но несмотря на то, на всей этой одежде лежала печать провинциализма, этой робкой подражательности и совершенного отсутствия легкости, гармонии и независимости вкуса, которые никак не даются даже самым отъявленным губернским франтам.

Но молодой человек не принадлежал к этим франтам. Лицо его — правильное, довольно красивое, с широко расставленными мягкими серыми глазами, добросовестными, во все всматривающимися, но не быстрыми глазами, с своим гладким лбом, спокойным ртом, с довольно полными губами, — ясно обличало человека доброго, неглупого, но не подверженного никаким крайностям: на этом лице не было никакой игры нервов и морщинок, ничего загадочного и обещающего; оно говорило: «я недурной, обстоятельный и честный человек, но я весь тут». — Молодой человек назывался Еспер Иванович Евлев; это был тоже сосед Рамзаевых, зажиточный помещик. Он кончил курс в провинциальном университете и начал было служить в губернском городе, но в это время у него умер отец и он немедленно вышел в отставку, поселился в имении и занялся хозяйством. Евлев принадлежал к тем взросшим в деревне барчатам, которые пристращаются к ней с детства, всюду вне её скучают и при первой возможности отдаются ей всецело, со всеми её хозяйственными заботами, дворянскими интересами, псовой охотой, родней-соседями и постепенным отупением.

— Ах, Еспер Иванович, можно ли так играть! раздражительно говорила Клавдия Петровна: — За что вы отыграли короля Александре Семеновне? Как будто не могли сходить с треф!.. А я — ставь ремиз по вашей милости! Вот извольте сами его поставить! Извольте ставить, — а я не поставлю ни за что.

— Я боялся вас под сюркуп подвести, отвечал Евлев.

— Совсем нет, а вы просто Бог знает о чём думаете: в голове-то у вас совсем не сюркуп! злонамеренно заметила Клавдия Петровна. Евлев при этом несколько покраснел, но на красноту его, кажется, никто не обратил внимания. Клавдия Петровна дрожащей рукой ставила ремиз, прибавив при этом чуть не плача: «Ну, что же это такое? у меня еще ничего не сыграно!» — А другая дама прилежно смарывала ремиз и была в приятном волнении от счастливо разыгравшейся игры.

Дама эта — Александра Семеновна — хозяйка дома, принадлежала к тем бледным, слабым и нервным женщинам, которые имеют привычку родить каждый год. У Рамзаевых было человек одиннадцать детей, из которых, впрочем, осталось в живых только пятеро, и хотя Александре Семеновне было уже за сорок лет и года два, как, по-видимому, её плодородие приостановилось, но она и теперь не была уверена, что не принесет еще какого-нибудь Вениамина.

По мелким чертам худощавого и бледного лица Рамзаевой можно было догадываться, что смолоду она принадлежала к миловидным блондинкам; но теперь худые, слегка подергивающиеся, тонкие губы, недовольные морщинки по краям рта и особенно взгляд небольших глаз изобличали только мелкий раздражительный и эгоистический характер.

Карты опять начали шелестить, опять пошли переговоры «куплю-куплю, куплю-куплю, — пас», когда вдруг послышался голос мужчины, читавшего у окна газеты.

— Эге! да там опять что-то начинается! Мадам Легро, послушайте-ка, что творится у вас в прекрасной Франции! не без злобы и иронии громко прибавил он по-французски, обращаясь к террасе.

Это говорил Рамзаев, только что получивший почту и читавший «Journal des Débats». Рамзаев был невысокий, пухлый, круглый барин лет за пятьдесят, с красноватым мясистым лицом и коротенькой шеей, свободно покоившейся в тонких батистовых воротничках рубашки, в ожидании апоплексического удара. На голос его с террасы отозвалось:

— Me voilà, Monsieur! и вслед затем вошла гувернантка Рамзаевых, худенькая, черненькая и немолодая француженка с глазами, начинающими уже от лет мокнуть и слезиться, как у старой болонки. Мадам Легро лет пятнадцать жила в доме Рамзаевых и была уже почти своя.

— Ecoutez! сказал Рамзаев. Он отставил подальше от глаз развернутый лист газеты, на котором в одном месте цензорскими ножницами было вырезано окошечко, а в другом, под рубрикой «Russie», за словами «D’après les dernières nouvelles de St. Petersbourg», вместо ожидаемых новостей оттиснута была какая-то черная сетка в полстолбца, — и начал читать нижеследующее с тем изысканным произношением, которое употребляют иногда русские, чтобы щегольнуть своим французским языком.

Вот перевод статьи:

Несколько парламентарных столкновений в Национальном собрании и известия из Италии произвели некоторое впечатление, которое занимает умы, не смущая общественной безопасности. Это возбуждение не представляет ничего важного, потому что страна питает справедливое доверие к патриотизму и мудрости правительства, которое сумеет достойно исполнить свое призвание». Гм! гм! А ловко пишут канальи, заметил Рамзаев как бы про себя.

«Республика может только укрепиться — и возвыситься посреди испытаний, которые небо ей ниспосылает», продолжал Рамзаев с некоторою торжественностью: «Один бурный день ниспровергает трон, но всякое внутреннее или внешнее нападение может только обнаружить ныне неотразимое могущество власти, которая господствует во всех».

— На! На! nous verrons encore! заметила мадам Легро в качестве легитимистки, несочувствующая республике.

— «Останемся спокойны и доверчивы» заключил Рамзаев внушительно, как будто он в самом деле обращался к сонмищу волнующихся парижан, а не к одной щедушной и весьма мирной легитимистке, — «и будем без страха взирать на будущее, которое будет, я в том убежден, самой славной страницей в нашей истории!» Гм! Самой славной страницей! повторил Рамзаев, — хороша страница! иронически заметил он.

— Et croyez moi, Mr. Ramzaff, — с убеждением сказала мадам Легро, невыучившаяся в пятнадцать лет выговаривать правильно фамилию Рамзаевых, — que ça finira par le retour de notre chèr roi.

Chèr roi в понятиях мадам Легро был, разумеется, не изгнанный Луи-Филипп, а Генрих V, граф Шамбор.

— Madame Legros, faites nous du thé! капризно сказала Александра Семеновна; она поставила ремиз, огорчилась и вообразила себе, что приход гувернантки принес ей несчастье.

— Bien, madame! кротко ответила мадам Легро и вышла.

По уходе мадам Легро, Рамзаев с огорчением прочел о неудаче, понесенной Гарибальди (по странной, но свойственной многим русским логике, Рамзаев был революционером для Италии и консерватором для Франции). Потом он отложил газету и подошёл к играющим.

— Ну, как ты поигрываешь? спросил он жену.

Александра Семеновна, дела которой были блистательны, боялась, чтобы муж ее не сглазил.

— Видишь: вот сейчас ремиз поставила! сказала она неприязненно.

— Ты, может, утомилась, дружок? Не хочешь ли я за тебя сыграю игры две! сказал Рамзаев с участием.

Участие это, впрочем, было особенно сильно потому, что Рамзаеву самому до страсти хотелось поиграть. Он играл обыкновенно по более крупной цене, но, за неимением партии, рад был играть по всякой, и когда в виду была одна только партия, — то между мужем и женой возникла легкая борьба, т. е. спор: кому из них сесть. В этой борьбе, однако ж, муж почти всегда должен был уступать победу слабому полу.

— Нет, благодарствуй! сказала жена: — я нисколько не утомилась.

У Рамзаева сжалось сердце от огорчения, но он мужественно затаил это и с улыбкой обратился к Клавдии Петровне.

— Ну, а вы как?

— Ах, уж пожалуйста, не мешайте! раздражительно сказала она. — Александре Семеновне валит счастье непомерное, — а вот этот молодой человек только путает, да меня же ремизит!

— Не хотите ли сыграть за меня, Константин Васильич! сказал Евлев: — я в самом деле что-то не в ударе сегодня.

Евлев, с тех пор как ушла с балкона мадам Легро, сидел как на иголках.

— Пожалуй! отвечал, по-видимому, довольно равнодушно Рамзаев. «А славный малый, этот Евлев», подумал он в то же время и почувствовал к нему прилив влечения.

Евлев уступил место Рамзаеву и, заметив вслух, что в комнате очень душно, пошел на балкон, расправляясь после долгого сиденья.

II

Широкая терраса, крытая полосатым розово-белым тиком, была уставлена зеленью и цветами; несколько ступеней против входной двери вели в сад, где, на газоне, младшие дети Рамзаева мальчик и девочка играли в веревочку; у балюстрады, которою окаймлена была терраса со стороны сада, стоял столик с женским рукодельем, а за ним сидели молодой человек и девушка, составлявшие, по-видимому, причину рассеянности и волнения Евлева.

Девушка — старшая дочь Рамзаевых, Ольга, в легком летнем платье соломенного цвета, сидела за работой. Красиво склоненный, молодой, стройный стань её обличал нервный склад. На нежной, открытой и наклоненной шее отчетливо обрисовывался густой засев темно-каштановых волос. Когда она, приподняв голову, обратилась к своему собеседнику, то можно было увидать бледное, — но не болезненной бледности — лицо с тонкой сквозившей кожей, небольшой гладкий и чистый лоб, небольшой прямой нос, рот маленький с приветливой улыбкой и серые, мягкие, несколько мечтательные и задумчивые глаза. Все вместе было более чем миловидно, почти прелестно, по нежно до хрупкости. На вид это была изящная, в искусственной атмосфере вырощенная девушка, но природные задатки, казалось, были у неё хорошие. Говорила она не торопливо как бы вдумываясь, хотя в красивой головке более работало, кажется, воображение, нежели мысль. нервный склад допускал присутствие силы, может быть, страдательной, но упругой. Вообще она подходила под разряд тех несколько восторженных девушек, которые не всегда ладили с обыденной практической жизнью, стояли на искусственной почве, но тем не менее были честные девушки, способные на высокий подвиг и еще более на высокое чувство. В то время такие девушки отвечали идеалам минуты.

Ольге Рамзаевой было лет восемнадцать; училась она дома; воспитывалась, или, лучше сказать, просто выросла и развилась как Бог послал, под надзором мадам Легро, читала много и французских романов, и русских повестей, — но только романов и повестей. Из них ей дозволялось читать все, какого бы то ни было направления и содержания, но только прилично изложенное, без так называемых грязных сцен и подробностей: на этом чтении, собственно говоря, и основалось все её развитие. Ольга вязала «антимакассар», т. е. подзатыльник на кресло и, изредка отвечая своему собеседнику, не поднимая головы, взглядывала на него исподлобья, и в этой манере говорить — помимо самого выражения взгляда (а взгляд её умных глаз был вдумчивый и светился приветным чувством) — было нечто влекущее и короткое, заставляющее придвинуться ближе и высказывать все, что есть на душе: притом же головке, наклоненной над работой, можно говорить смелее.

Молодой человек, который сидел возле девушки, был тоже соседом Рамзаевых, по фамилии Авзянцев. Он был среднего роста, с густоволосой, светло-русой, несколько курчавой головой; худощавый стан его был жидок, загорелое лицо с тонкими, красивыми чертами, подвижное и выразительное, оттенялось небольшими усами и — что тогда еще было редко и обличало большую смелость — небольшой подстриженной бородкой; темные глаза, живые, легко отражающие внутреннее движение, и вспыхивали, и смеялись, и были вкрадчиво нежны, смотря по случаю: они только редко были устойчиво спокойны. Авзянцев был человек небогатый, братьев и сестер у него не было; он был того мятежного и неудовлетворяющегося характера, который не укладывается в обыденную рамку и, беспокойно ища чего-то, если не прокладывает себе дороги, то всегда старается попасть на самую новую и еще малоторную. Авзянцев был умен, впечатлителен, или, лучше сказать, раздражителен — признак некрепкого здоровья; но было ли в нём призвание к чему-нибудь и угадает ли он его — в то время определить было трудно. Такие люди, особенно в пору исканий, легко увлекаются словом и делом минуты, а иногда это увлечение длится и до старости. Наша жизнь, особенно тогдашней поры, мало представляла дорог таким людям и их участь вообще была незавидная. Практические мудрецы, установившиеся на средине, таких людей не любят и называют беспокойными, но эти «беспокойные» нравятся молодежи, нравятся женщинам, видящим в них нечто новое и романическое и большей частью нравятся в обществе, которое оживляют если не умом, то подвижностью и своеобразностью.

Евлев заметил, что как скоро мадам Легро ушла с террасы, Авзянцев ближе подсел к Ольге, а Ольга, слушая его, еще ниже наклонила голову. Евлев был неравнодушен к девушке и ревность мучила его. Авзянцев и он были единственные молодые люди, которые ездили, и ездили часто к Рамзаевым. Евлев видел, что родители принимали его с большим радушием (он составлял часто их партию), но внутренний голос говорил ему, что едва ли такой же успех имеет он у дочери. Эти ненавистные карты, которые впрочем он в другое время очень любил, — эти карты, прокладывающие ему дорогу к родительскому сердцу в то же время отдаляли его от дочери и очищали путь сопернику: пока он составлял партию отцу или матери, Авзянцев оставался с девушкой.

Когда Евлев подошел к молодым людям, Авзянцев, который что-то говорил перед этим Ольге, вдруг замолчал. Чувство задетого самолюбия шевельнулось в Евлеве и он хотел пройти прямо в сад; но, вместе с тем, ему так больно было оставить любимую девушку в полном влиянии Авзянцева, что он нерешительно остановился. В это время молодая хозяйка обратилась к нему.

— Что, вы кончили партию? спросила она.

«Зачем она меня спрашивает о картах?» подумал Евлев.

«Как будто со мной по о чём больше говорить».

— Нет! отвечал он — я передал игру Константину Васильичу: душно в комнате.

— Подсаживайтесь к нам! отвечала Ольга.

Евлев все еще подумывал уйти, однако взял стул и сел к столу. Авзянцев молчал и вертел папироску.

— Так куда же вы думаете ехать? спросила Ольга Авзянцева.

— Да пока в Петербург, а если позволят власти и деньги, так и заграницу.

— Вы разве едете? спросил Евлев Авзянцева.

Это известие так обрадовало его, что он почувствовал в то же время какое-то влечение к своему сопернику, и эта радость и прилив добродушия послышались в его голосе.

— Да, если одно обстоятельство не удержит, отвечал Авзянцев, нахмурясь и как будто нехотя.

Упоминание о каком-то обстоятельстве несколько охладило Евлева, «впрочем, если это деньги — так я предложу ему их», подумал он.

Ольга, казалось, углубилась в работу, молчала и разговор снова прервался.

Евлев подумал, что он виновник молчания и потому должен прекратить его.

— Как это вы оставляете деревню в такую пору? спросил он Авзянцева.

— Вот именно в такую-то пору я и не вижу возможности усидеть в деревне! отвечал Авзянцев, прямо посмотрев в глаза Евлеву.

Евлев несколько смутился.

— Я не понимаю, сказал он, — что же это за особенная пора? Лето отличное, жнитво в самом разгаре и, мне кажется, теперь-то именно и нужно сидеть в деревне.

— Да! Если заботиться об урожае, отвечал Авзянцев, по видимому, добродушно и снисходительно.

— Конечно, если у кого есть другие важные заботы, так для них все бросишь, почувствовав обиду, сказал Евлев. — Но я не знал, что они у вас есть, прибавил он не без едкости.

— Да вот я именно от этого и еду, сказал Авзянцев, — что у меня здесь нет никаких забот, а хозяйство мое такое пустое, что его можно вручить и старосте.

Авзянцев относился к Евлеву действительно без всякой враждебности и снисходительно; но именно эта-то снисходительность и уязвляла Евлева. Он видел в ней пренебрежение к себе, видел, что его, как соперника, в грош не ставят.

— Я тут все-таки никакой особенной поры не вижу, упрямо сказал Евлев, — отчего же именно теперь вдруг понадобилось вам занятие, или открылось оно?

Авзянцев с недоумением посмотрел прямо в лицо Евлеву. «Не думал я, однако, что ты так глуп», казалось, говорил этот взгляд.

— А Франция? А движение во всей Европе? сказал Авзянцев. Он, кажется, хотел продолжать еще, но остановился.

Евлев несколько покраснел, как будто был пойман в непростительном невежестве.

— Что ж вы помогать им, что ли, думаете? сказал он насмешливо.

Авзянцев пожал только плечами.

— Я полагаю, продолжал Евлев, — что они и без нас справятся. Они волнуйся, коли это им нужно, а у нас, кажется, все идет своим порядком и никаких волнений не предвидится.

— Ну и слава Богу, коли не предвидится, сказал Авзянцев.

Евлев видел, что с ним пренебрегают и спорить. Он чувствовал себя ужасно неловко и желчь волновалась в нём; он готов был сказать что-нибудь колкое, но его вывел из затруднения шум отодвигаемых стульев и приход играющих на террасу.

Дело в том, что слуга перед тем внес чай и Александра Семеновна предложила приостановиться и пойти пить его на террасу; сделала это она вовсе не из желания подышать свежим воздухом, но у неё была примета, что когда что-нибудь пьешь или ешь, то в это время нейдет игра. Клавдие Петровне эта приостановка не нравилась; ей хотелось поскорее отыграться, но делать было нечего: она согласилась — и карты были отложены.

Разговор зашел было о соседях, но Евлев нарочно упомянул об отъезде Авзянцева.

— Как, вы собираетесь в Петербург? спросила хозяйка.

— Да, у меня там есть дело, сказал неопределенно Авзянцев, — впрочем ничего еще не решено.

Евлев был удивлен переменой тона Авзянцева. Давеча он так положительно говорил об отъезде, а теперь отозвался как о чём-то еще очень неверном. Но разговор переменился, и ничего более о любопытном для себя предмете Евлев не узнал.

III

Чай был отпит. Рамзаев должен был выйти к управляющему, который, по заведенному порядку, приходил в это время с дневным докладом; дамы снова пошли за карты и увлекли Евлева.

— Пойдемте в сад, пока не вышла Легро, торопливо сказал Авзянцев, как только в гостиной, усаживаясь, зашумели креслами.

Ольга не ответила ни слова, но сложила работу, встала, не выказывая никакой торопливости, подала руку Авзянцеву и медленно, спокойно сошла вниз.

Была ли Ольга гораздо холоднее Авзянцева или привычка сдерживать себя и не выказывать своих чувств сильнее привилась к ней, но её неторопливость уколола Авзянцева, в котором накипела потребность высказаться и поговорить откровенно.

— Как вы умеете хорошо не выказывать своих желаний! сказал Авзянцев с усмешкой.

— А лучше, если все заметят, что я с радостью бегу с вами в сад? спросила Ольга, легко улыбаясь. — Ведь не вам, а мне maman или мадам Легро будут читать наставления, а Евлев делать намеки.

— Да-нет! Я только хотел сказать — какая вы благовоспитанная.

Девушка быстро обратилась к нему одной головой, и этот поворот головы на тонкой, нежной шее имел какой-то красиво энергичный характер. Она взглянула серьезно на Авзянцева и сказала:

— Если бы я была благовоспитанна, я бы не пошла сюда за вами.

Большой цветник пестрел перед домом разноцветными георгинами и разными красными, голубыми и желтыми однолетними цветами; зеленый бордюр его куртин был правильно изрезан желтыми дорожками; молодая пара пересекла его и вошла в густую, наискось от дома идущую аллею.

Солнце закатывалось. Ярко-малиновым светом обливало оно зеленую массу деревьев сада, и деревья, распустив свою мелкую зеленую листву, казалось, отрадно купали ее в начинающейся прохладе вечера и остывающем золоте заката. Пологие, малиновые лучи света наискось пересекли аллею, ярко окрасили песок дорожки, точно голубоватой занавесью протянулись от деревьев к деревьям, разрезали аллею на светлую и темную половину и ушли, как стрелы, в зеленую чащу, дробясь в ней меж стволов, ветвей и листьев и обливая их золотом.

Ольга и Авзянцев вступили в отененную полосу. Авзянцеву сильно хотелось.переговорить с Ольгой о многом, что им было необходимо порешить, а между тем с странным раздражением он продолжал колоть ее.

— Вы находите очень неблагоразумной и безнравственной прогулку со мной? спросил он.

— Не безнравственной, но неблагоразумной и вредной — да! отвечала грустно Ольга.

— Что же, она может повредить вашей репутации, например, во мнении Клавдии Петровны, а?

— Нет! сказала Ольга, вздохнув, — гораздо хуже: она только глубже заводит меня по пути, из которого я не вижу никакого выхода. Не имя мое она подрывает, а надежды на счастье!

— Счастье? с горечью сказал Авзянцев. — Да я разве ни люблю тебя? Разве не готов сделать для тебя все, что угодно? Но на что решиться? Хочешь, я останусь, и завтра же буду просить твоей руки?

— И получишь отказ! грустно сказала Ольга.

Авзянцев язвительно усмехнулся.

— Конечно, какой я зять для твоих родителей! сказал он. — Ни состояния, ни чина, ни имени!.. Хм!.. — Он презрительно пожал плечами.

Ольга ничего не отвечала.

Вдруг какая-то иная, и радостная, и злая мысль пробежала в голове Авзянцева и мгновенно переменила все выражение его лица. Он быстро обернулся к Ольге.

— Бежим! сказал он, и глаза его весело заиграли.

Для Ольги это предложение, казалось, было или совсем неожиданное, или давно и тайно жданное. По её бледному лицу пробежало что-то радостное и стыдливый румянец вдруг облил его; но это было только мгновение. Румянец стал сбегать и, вместе с бледностью, все лицо снопа точно худело от печальной мысли. Ольга опустила глаза, чуть слышно вздохнула и отрицательно покачала головой.

Авзянцев вспыхнул и злой огонек засветился у него в глазах.

— Или вы обо мне разделяете мнение родителей? сказал он.

Эти слова, кажется, переполнили чашу. По лицу девушки вдруг хлынули слезы.

— Да за что вы мучите меня! сказала она. — Неужели и без этого… (рыдание прервало её голос) и без этого у меня мало горя… Уезжайте, пожалуйста, поскорей! прибавила она.

Подвижное и красивое лицо Авзянцева опять точно передернуло. Он быстро схватил руку Ольги и горячо стал целовать.

— Милая моя! моя добрая! прости меня, говорил он и, отрываясь от руки, глядел на Ольгу таким взглядом, из которого словно лились и раскаяние, и страсть, и жалость. — Я не знаю, что я говорю. Ведь я сам страшно страдаю. Ведь все во мне болит, все оскорблено и страдает. Подумай, мы молоды, любим друг друга и я… я… человек свободный, ничего не могу сделать для этой любви, — ничего не могу тебе дать кроме страданий!.. Ведь от этого с ума можно сойти!.. Ну, успокойся… Ну, прости меня, ангел мой!..

— Сядь здесь, сказал он, подводя Ольгу к скамейке, которая поставлена была между деревьями так, что они скрывали сидящих. — Ну, прости меня, моя добрая! — Авзянцев стал на колени перед Ольгой, целовал её руку и нежно, и грустно глядел ей в глаза.

— Сядьте, увидят! сказала Ольга; но раскаяние и горячие слова Авзянцева, кажется, были ей отрадны.

Авзянцев встал, встряхнул песок с колен и сел возле неё.

— Ну, отчего ты не хочешь, чтобы я тебя увез? сказал он. — Правда, я тебе могу дать немного, но с голоду не умрем! Что же делать, моя прелестная, если я не могу ничего предложить тебе кроме моего труда, головы, сердца… Он опять взял её руку и нежно целовал.

Слезы Ольги затихали под эти слова, дышащие любовью, но выражение тихого сосредоточенного горя сменило слезы.

— Нет, Гриша! сказала она, — не только бежать с тобой и связать тебе руки, но если б мать и отец согласились на нашу свадьбу… я… я не знаю, согласилась ли бы я сама.

Авзянцев, не говоря ни слова, вопросительно смотрел на нее.

— Да! продолжала она, — я много об этом думала. Конечно, если бы за мной что-нибудь дали, ты бы не обязан был трудиться, чтобы меня кормить, — но тебе нельзя еще жениться: женитьба свяжет тебя не в одном денежном отношении; что станется с твоими мечтами, предположениями? Молод, способен, самолюбив, ты ничего не сделал и рвешься к делу, ты, с своими понятиями и характером, захочешь и должен весь отдаться ему. Скромная жизнь, тихая семья — не по тебе теперь: они тебе будут обузой… Нет, я не хочу стать на твоей дороге… После… может быть… а теперь — поезжай, Гриша! и чем скорее, тем лучше!

Ольга опять закрыла глаза рукой и тихо заплакала.

Слова Ольги отрезвили Авзянцева. У него был живой характер; препятствия раздражали его, но у него был ясный и здравый смысл. Если б Ольга ему говорила о сопротивлении родителей, если бы на предложение его обвенчаться тайком она противоставляла гнев отца и матери, мнение света, даже потерю состояния — он бы оспаривал ее, он бы еще долго настаивал. Но она ему говорила о его предположениях, мечтаниях, надеждах, о тех, может быть, несбыточных надеждах и недостижимых мечтаниях, о которых они так долго и часто говорили с Ольгой. Авзянцев в этих предположениях видел цель жизни. Они были так возвышенны, так честны, что самое стремление к ним возвышало его в глазах Ольги — делало его героем. Он не мог не сознаться, что жена, семья, при недостатке средств, окончательно подрывали все его планы, подрезывали крылья. Что ожидает его в 24 года, с женой изнеженной и привыкшей к роскоши? Искание средств к жизни, местечка на службе с порядочным жалованьем? Нельзя сказать, чтобы это и прежде не приходило ему в голову, но он, по правде говоря, и не имел никогда в виду жениться на Ольге. Сначала по прибытии Рамзаевых он стал ездить к ним как к старым знакомым, которые его знали с детства; ему было приятно и отрадно толковать с молоденькой, красивой девушкой, развивать ее, сообщать ей свои планы — может быть, невольно порисоваться ими перед ней. У Ольги Рамзаевой был, как мы сказали, несколько мечтательный, способный к восторженности характер. Взгляды и предположения Авзянцева были новы для неё и, по самой неопределенности своей, казались ей великими, делали из проповедника и поклонника их нечто в роде героя. После этого немудрено, что между молодыми людьми явилось сочувствие, не успели оглянуться — явилась любовь: в их годы она не заставляет долго ждать себя! И они предались этому сладкому занятию, не уясняя себе целей: они любились, потому что любили. Мужчины над этим не задумываются. Девицы, по положению своему, осторожнее мужчин отдают свое сердце и в самом начале задают себе вопрос: «чем это кончится, и может ли кончиться свадьбой?» Вероятно, и Ольга Рамзаева задавала себе эти вопросы, но, кажется, на брак с Авзянцевым, по крайней мере, на брак немедленный — она и сама не рассчитывала. Тихо и незаметно вкралась любовь в её сердце, а когда вкралась, то Ольга увидела непрактичность её, но слабо боролась с ней. Любовь так хороша сама по себе, что даже любовь несчастная имеет какую-то горькую прелесть, а любовь Ольги не была несчастная: она была разделена, она имела хоть отдаленную, но определенную цель. И, потом, разве не отрадно быть любимой человеком, который столько обещает! разделять его замыслы, поддерживать его веру? Ольга отдалась течению, которое, впрочем, так было сдержано и присмотром, и самым воспитанием светской девушки, что только затрагивало первые и самые идиллические берега чувства.

Так развивались эти чувства влюбленных, пока толчок извне не заставил их оглянуться. Накануне Авзянцев встретил в городе своего университетского товарища из Петербурга. Приятель говорил ему о социальном учении, начинавшем тогда пробиваться в Россию, о великом движении в Европе, о необходимости дела и предложил ему ехать с собою — но решиться надо было скоро: приятель ехал через день.

Слова и предложения старого товарища взволновали Авзянцева. Он не знал сам хорошенько, да вероятно и приятель его тоже, что именно предстоит делать; но молодая кровь не могла течь спокойно, она требовала движения, деятельности; пробуждение Европы, как буря, гремело близко, и смущало, и волновало. Имение и семья не держали Авзянцева, одна только любовь к Ольге привязывала его, и потому только объяснение с Ольгой и должно было, казалось, решить все: но это только «казалось»: там, в глубине сознания, у Авзянцева лежала уже полная решимость на отъезд.

В присутствии мадам Легро молодые люди, конечно, не могли говорить откровенно. Авзянцев только сказал Ольге о предложении, которое было ему сделано его приятелем. Вопрос о том, в какой мере их взаимное чувство долженствовало влиять на решение, чем практически должно разрешиться оно — не был и не мог быть поднят, но с первых слов и Ольге, и Авзянцеву стало ясно, что их любовь тут ни при чём, что у этого чувства нет практического грунта, нет цели в настоящем. В самом деле, Авзянцев не имел в виду жениться на Ольге; сама Ольга должна была сознаться себе, что выйти ей теперь за мечущегося и еще неустановившегося молодого человека без состояния и положения — крайне неблагоразумно. Но у Авзянцева, кроме любви, была, по крайней мере, надежда на деятельность в будущем; у Ольги — ничего, кроме этой любви. Ольге было особенно грустно, именно потому, что теперь только уяснялась для неё невозможность счастливого исхода её привязанности в настоящем.

Ольга совладала с собою в присутствии посторонних, и когда она с Авзянцевым сошла в сад, она уже чувствовала, что разлука неизбежна. Правда, предложение Авзянцева — жениться на мгновение отуманило ее надеждой, но только на мгновение. Здравый смысл взял свое и, чтобы усладить горечь решения, обратился к самопожертвованию. В самом деле, ей ли, Ольге, встать на дороге милого в то время, как он намерен сделать первый шаг на пьедестал, который должен возвысить его над дюжиной, когда он только что берется за дело, какое-то ей смутно понятное (да и Авзянцеву тоже), но большое и хорошее дело. Нет! пусть лучше будет страдать одна Ольга, пусть она будет одна коротать бесцельные дни, трепетно следить и томительно ждать, но не мешать своему избранному — и Ольга отказалась так или иначе в настоящее время обвенчаться с Авзянцевым.

IV

Отказ Ольги и убеждения её однако ж, как водится, огорчили Авзянцева. Огорчаясь, он в то же время чувствовал, что этому так и следовало быть, что этот отказ распутывал дело и снимал с него какую-то тяжесть. Но Авзянцев опечалился, потому что ему было грустно расстаться с Ольгой; он не дал себе времени вдуматься, что бы было, если б она согласилась выйти за него замуж; он сделал ей это предложение, повинуясь общепринятому обычаю и чувству несколько рыцарского и самоотверженного долга; но если бы Ольга приняла его предложение — он не говорил этого себе прямо, почувствовал, — что был бы поставлен в затруднительное положение. Они оба, Ольга и Авзянцев как будто сыграли какие-то роли, свершили какую-то обрядность, и теперь, когда она свершена, они могли отдаться острой и приятной горечи несчастной и исполненной жертв любви.