Мещанская семья

Действующие лица

, еще бодрая и неглупая старуха, лет 65-ти, хлопотунья, резка и скупа (одета по-мещански, голова повязана платком).

, её сын, лет под пятьдесят, невысокого роста, средней полноты, в свободном платье английских негоциантов, манеры мягкие и уклончивые русского откупщика.

, жена его, барыня лет сорока пяти, из роду раззорившихся дворян, до крайности озабоченная, чтобы ее не приняли за мещанку, и потому соблюдающая всякий этикет с точностью китайца и подмечающая всякую модную новинку.

, их старшая дочь, замужем за бароном Штернфельдом, хорошенькая блондинка, лет 22-х, любящая и впечатлительная.

, вторая дочь, лет девятнадцати, темно-русая, красивая и стойкая.

, их сын, кавалерийский офицер, лет 25-ти, здоровый и ленивый.

, по неблагозвучию тщательно скрывающая свою фамилию, худая и сильно запаленая дева, лет тридцати, дальняя родственница Кондрашова приживалка, на правах компаньонки, добрая, смешная и вместе жалкая, с любовными помыслами, картавит не выговаривая буквы р.

, красивый, с рыцарским пошибом, но поиздержанный молодой человек, лет под 30, рыжеватый, вспыльчивый, где и насколько нужно, и мазурик в душе.

, технолог, высокий, недурной собою, холостяк лет 28, развитой, несколько желчен и эгоистичен.

, его мать, приятельница Феоктисты Григорьевны, живет у ней на квартире, смирная, сухенькая старушка, небогатая, вдова председателя уголовной палаты.

, человек лет под 50, рассеянный, озабоченный, очень богат, и очень чиновен.

, лет под 40, красивый собою светский человек, специалист и известность по части волокитства.

, прогоревший мелкий откупщик, коренастый, темный и мрачный, 45 лет.

, жена его, сдобная, еще не дурная собой модница средней руки, щурится и имеет привычку, говоря с кем-нибудь, смотреть в сторону.

, пройдоха, грек, с черными глазами и крупным носом, дальний родственник Кондрашова и управляющий его делами в уезде, лет 35.

, стряпка Кондрашовой, баба тощая, грязная, раздражительная и растрепанная, неопределенных лет.

, .

, женщина средних лет, мещанка в услужении.

Гости | 3, пожилая дама, специальностью сплетница.

3, молоденькая, черненькая, чересчур развязная львица среднего круга.

3, седой, коротко остриженный толстяк, обреченный удару.

3, ходит курочкой и всем приятно улыбается.

3, с английским пробором и pince-nez, вежлив и нахально высокомерен. (Без речей.)

3, молодой человек на прекрасной дороге, рыжий, с желтыми волосами — весь преданность и почтительность, кланяется низко, опуская руки кольцом.

3, франт мещанских домов, с гривой, ужасно развязный и довольный собой.

3, гемороидальный и желчный.

3, развязно подловатый.

3, в национальном костюме стройный крупноносый брюнет.

Оглавление

Действие I

Явление I

Ну хорошо, здесь собак уж нет. Ступай же к Канифольскому, постарайся достать счеты-то. Да там еще писарь у них Горкин есть, которого Харитон-то выгнал, так у него можно тоже многое добыть. Он всю суть знает, и пьяница горькая. Ты ему поставь полуштоф, он на Харитона-то сердит, так поможет тебе.

Ну, хорошо.

Паша! Паша! Постой Коль Горкин-то будет упрямиться, так надо выбрать время, когда ему с пьянства опохмелиться будет не на что; тогда он за вино отца родного продаст.

Ну! кончила что ли обедню то? Без тебя это знают.

Да, знают! Ты все знаешь! Как пошла недовыручка, говорила — перестань взносить. Теперь, по крайней мере, были бы с деньгами. Так нет! Тянулся до последней, пока не лопнул — и остались без откупа, и без денег.

Антоша! а Антоша!

Ну что тебе?

А ты через Анну Васильевну! Та ее слушает!

Ну хорошо, хорошо!

Явление II

Туда же учит! Эх ты скорбный! без меня совсем бы пропал! Кто придумал Харитоновы-то плутни открыть, да на его место попасть? Да! вот теперь и этому месту рад будешь. Разумеется, лучше как бы Кондрашевская компания городок какой дала! Да где! хоть бы залоги возвратила. Упасть-то легко, а подняться-то куда трудно. Посмотреть дома ли старушка-то.

Явление III

Здравствуй Лукерьюшка! Что, дома Феоктиста Гавриловна?

Вот! В базар да захотели чтоб дома была! И меня-то за посудой послала: вишни купила, да грибов.

А скоро воротится?

А кто ее знает! шляется, шляется по базару-то, а купит на медный грош! Как будто некого послать! Что от её гроша-то украдут что ли?

А почем вишни-то?

А не я покупала, не меня и спрашивайте! Я вишь и цепы не знаю. Легкое ли дело, невидаль какая на полтину всю-то её провизию искупить! Да я у становихи жила, так и та свою амбицию соблюдала, и сама на базар не таскалась: а все я, да я. И у меня, слава Богу, и копейки её не пропадало! А эта тысячница-то алтынничает! Мне её-то копейки не надо. И без её копейки проживу свой век: с голоду не умру. Под её окно не приду милостыню просить! У меня, может, и не эдакие деньги бывали на руках!

Полно Лукерьюшка! Уж это у неё привычка такая: она не хотела тебя обидеть.

Обидеть? Да чем ей меня обидеть? Да еще позволю ли я ей себя-то обидеть? Велика фря: целовальница! Я не у эдаких жила, да обиды себе не видала! Меня упрекнуть не в чем! А инфалида у меня никто не видал; еще никто не поймал инфалида-то… А бедного человека завсегда обидеть легко. Нет ты застань сперва с инфалидом, да и говори! Я на своем веку, может, и не инфалидов видала…

Явление IV

Ну, теперь пошла на весь город кричать! И что с ней это сделается? Баба бы ничего, — да вдруг ей стрельнет в голову — точно бешеная собака ее укусит, и пойдет и пойдет: хоть святых вон выноси! И какого тут еще инвалида приплела? Однако Феоктисту-то Гавриловну видно не скоро дождешься. Посмотреть: Анна Васильевна не дома ли. Нет, заперта! Разве в огороде нет ли.

Явление V

Ах, чтоб тебя тут! Тебе кого надо?

А я было тут к куме Лукерье!

Какую тебе куму Лукерью! Нет дома твоей кумы Лукерьи. Только развратничать таскаетесь. Убирайся, голубчик, убирайся: я вот твоему поручику скажу.

Чего скажешь! Уйду и без тебя.

Ах, подлец! еще огрызается! Смотрите, пожалуйста! Вишь, распустил вас поручик, — да я и батальонному пожалуюсь. Я найду дорогу! Тьфу!

Явление VI

Уйти отсюда, а то еще Лукашка эта, мерзкая, воротится, да кричать начнет. Не даром она про инвалида-то заговорила, видно знает кошка чье мясо съела…

Явление VII

Ах, Анна Васильевна! как я рада! А я было к вам заходила, да к Феоктисте Гавриловне: ан, нет никого, и дом пустой.

Да ходила я к обедне и молебен служила: сегодня день рождения моего Алеши, Антонина Григорьевна.

Ах, вот кстати-то пришлось! А я и не знала, — поздравляю вас, Анна Васильевна, с дорогим новорожденным.

Благодарю вас, Антонина Григорьевна, очень вам благодарна. Уж подлинно дорогой: одна моя опора, как перст в глазу, одна радость. Другой-то еще когда на свои ноги встанет, а теперь только тратишь на него. Конечно, и он, благодаренье Богу, мальчик добрый, да все еще молодое деревцо: неизвестно, что выйдет. Сядемте здесь в тени, Антонина Григорьевна: устала я немножко, а ключи-то Феоктиста Гавриловна, видно, унесла.

Что же, Анна Васильевна, вам грех жаловаться, дай Бог всякой матери иметь таких детей, особенно как ваш Алексей Иванович: и умен, и учен, сам себе хороший хлеб зарабатывает, — и к вам: и ласков, и почтителен.

Что говорить, Антонина Григорьевна! Ежечасно благодарю Господа за утешение, которое он послал. И любит он меня: пишет к старухе еженедельно и уж ни за что не пропустит, — опять же ведь и живу, можно сказать, на его счет: после покойника пенсии-то всего сто двадцать рублей. Ну можно ли этим жить? Дочь отдавала — он пособил, и за братнино ученье платит. Теперь, говорит, матушка, я на свои ноги стал, могу и тебе пособить. И слава Богу, говорит, хорошо получает. Вот, Василью Степановичу завод сахарный устраивал, и тот пишет: скажите, говорит, маменька, Анне Васильевне, что я очень доволен её сыном.

И много получил за устройство-то?

Не пишет он мне этого никогда-только, конечно, уж получил: завод тысяч двести, говорят, стоит. И все бы хорошо, Антонина Григорьевна, да не вижу его, моего голубчика, уж вот 4-й год. Шутка ли, даль какая? Ни мне к нему, ни ему ко мне. Подзывает меня Феоктиста Григорьевна с собой, да где же! Боюсь я в этакую даль и пуститься; а Алешу-то пожалуй стесню, дело холостое — а у чужих людей жить не хочется, — опять же здесь две дочери замужем! Потерплю уж: обещает на будущий год сам приехать, — тоже здесь, у Василья Степановича, строить что-то думает.

А который год пошел Алексею-то Ивановичу?

Двадцать девятый, Антонина Григорьевна. Двадцать девятый год сегодня пошел!! Уж жениться бы пора; писала я ему не раз: утешь меня, Алеша, устрой себя, голубчик, года-то уходят. Так нет, только посмеивается: погодите, говорит, матушка — некогда, да и невесты подходящей не нашел. А уж как бы мне хотелось видеть его, голубчика, устроенным! Вот приедет — коли Бог даст доживу, — здесь нападу на него и авось приищем кого.

Э, полноте, Анна Васильевна, какие ему здесь невесты! А вот, подумываю я, чтобы ему жениться на младшей-то дочери Василья Степановича, на Аделаиде-то Васильевне.

Что вы, Антонина Григорьевна! где же! Пойдет ли она за него!

Отчего же, Анна Васильевна? Что же, ведь Василий-то Степанович только что богат, а ведь его здесь многие помнят, как в халатишке-то за прилавком стоял! Ведь ваш-то муж штатский советник был, почти что енерал! И Василий-то Степанович за честь считал с ним знакомство вести! Опять же и Алексей-то Иванович с Аделью вместе росли, почитай с издетства дружны.

Ну, мой-то десятью годками старше её, а на руках точно носил. Да ведь тогда, мать моя, Василий-то Степанович еще только поднимался, а муж мой был председателем палаты — хоть и уголовной — ну да все человек не последний, а под час, неровен грех, и нужный. А теперь что им председательский сын; им князей, да графов надо, или чиновных! А мой-то как нарочно, — Бог его знает, — об чинах совсем и мнения не имеет. Как отправили его в Петербург, тогда дай Бог ему царство небесное, губернатор, покойник, Иван Степанович отправил и хлопотал, по дружбе с моим мужем, так предлагал его в такое училище отдать, где прямо капитанами выпускают, — и так, говорят, они потом по службе происходят и великатно держат себя, так и летят в генералы. Так нет; сам объявил желание в это свое училище — такое название, прости Господи, что и не выговоришь! И теперь, вместо того, чтобы по казенному месту где пристроиться, все у частных людей заводами занимается, и меньшого хочет либо в эдакое же какое заведение, либо в ниверситет. Уж такой странный человек вышел.

Да, это странно! А вот бы куда вам Фединьку-то: слышала я от Гаврила Гаврилыча, когда он из Москвы приехал, что там устроено, говорит, удивительное заведение: и не училище оно, и не ниверситет, а еще важнее что-то, — и живут, говорит, это начальство и учителя за городом во дворце — одна, говорит, отделка чего стоила! — И какие, говорит, сады и ранжереи — на удивленье, а для развлечения себе, говорит, и пашеньку небольшую завели и жалованье, говорит, преогромное получают. И только, говорит, и занятие их есть, что эвти цветочки, да по полям и рощам гуляют. И набирают себе, говорит, для кампании учеников взрослых, и делают вид такой, что этих учеников в управляющие готовят. Подержат их годика два и коль видят, что благонравен да почтителен, так не то что капитанами, майорами даже отпускают, да еще и наградят; просто, говорит, рай земной! Так вот, матушка, в это бы заведение вам бы Фединьку.

Полно, так ли, Антонина Григорьевна? На что же управляющих-то майорами делать? кто же майора в управляющие возмет: ведь ему какое жалованье надо дать! Разве, что это для больших бар, а у мелкой-то сошки всех-то и доходов нынче на жалованье не хватит.

А это, может, нарочно так и делают, что как теперь жалованье управляющим давать не из чего, так им чины будут идти!

Навряд ли! Опять вы говорите, Алеше жениться на Аделиньке: ведь вот старшую-то дочь Василий Степанович за знатного, говорят, какого-то выдал?

И не говорите! Правда ваша, Анна Васильевна: деньги-то, деньги-то что делают! Тогда Фисочка писала мне: вот, говорит, какое нам счастье — отдали, говорит, нашу красавицу за первого, что ни на есть кавалера. Военный, говорит, и адъютант, и знатен, и из себя красавец; а уж танцует, говорит, так танцует, что супротив его никто во всем Петербурге не станцует: за это, говорит, единственно генерал себе и в адъютанты взял! А опять же — знатен-то как, знатен-то!

Кто же он такой? сказывали мне, да забыла я: не могу я этих званий-то понять.

От немецких он рыцарей, говорят, и очень, очень что-то древней фамилии: такая древняя, Фисочка говорит, что никто и не помнит, когда зачалась! — А под Ригой, говорит Фисочка, замок у него есть, — так тот весь от древности теперь до кусочка развалился, да и камни-то все мохом обросли. И не князь он, и не граф, а что-то еще важнее…

Что же, мать моя, не немецкий же он владетельный принц какой.

А может и владетельный принц! что-то очень уж, очень важный! Вот что деньги-то значат, Анна Васильевна! Опять же, пишет мне Фисочка: зимой был, говорит, здесь бал в пользу бедных; наши красавицы были, говорит, так одеты, что просто и описать невозможно: платья им шила модистка, которая ни на кого там, ни на кого во всем Петербурге не шьет, — только на одних светлейших княгинь: на силу, говорит, умолили ее. А на голове-то у них, Анна Васильевна, вы не поверите: у брунетки-то чистым золотым песком посыпано, а у шатенки-то серебряным! Роскошь-то, роскошь-то, Анна Васильевна! Ну да что ему значит: у него ведь свои золотые-то прииски.

Экая роскошь, подумаешь! Ну, а как же, мать моя, что же это, в пользу бедных деньги что ли тут собирают?

А вот этот песок-то золотой да серебряный, что из головы-то после вычешут, так его, говорят, и пожертвовали.

Ишь, что выдумали! Ну, так где же, мать моя, моему-то тут соваться: где у него золотые-то пески, жене голову-то посыпать?

Василий Степанович даст! За старшей-то что дали приданого-то — никак полтораста, тысяч. Да и тут, говорят, жених как в церковь ехать, еще сорвал: дайте, говорит, все двести, так поеду, а то меньше, говорит, — никак не могу: мой генерал не велит! А знаете, что мне в голову пришло, Анна Васильевна? Феоктиста Гавриловна соглашается никак на просьбу-то сына, и в Петербург собирается. Ну, а как ей ехать одной в такие годы? Конечно, Харитон Харитоныч должен ее отправить, да с кем? А мне бы по нашим делам нужно было съездить, похлопотать, нельзя ли, хоть часть залогов освободить; а мой-то — сами вы знаете, как одного отпустить! Так вот, если бы мне это удалась, я уж бы, Анна Васильевна, — там коль не уладила — так все бы это разузнала. Фисочка — мне старая подруга, и мы с ней душа в душу живем, а она, вы знаете, родня им и в одном доме живет заместо компаньонки, да, говорит, и любят ее дочери-то: уж я бы все могла разузнать, а может, кто знает, и уладить. Ведь Алексей Иванович ваш — человек совестливый, деликатный; может он из мнительности только этой одной не осмеливается попробовать, а там это все можно будет увидать, как барышня, и как сам Василий Степанович на этот счет. А уж я так люблю вашего Алексея Ивановича, что за удовольствие себе поставила бы доставить ему всякое удовлетворение.

Ах, какие вы добрые, Антонина Григорьевна, право! Да нет уж, где же, чай! А знаете: вы это хорошо придумали проводить Феоктисту-то Гавриловну: ну как ей, в самом деле, одной пускаться в эдакую даль! А ведь у неё, от скупости, и горничной нет, ведь ей не с Лукерьей же ехать! Положим, горничную наймут какую, — да ведь это все народ продажный, — а уж вас чего бы лучше.

Не ловко мне только предложить это: ведь вы знаете, какая она, Бог с ней, расчётливая, да сомнительная! Василии Степанович для неё ничего не жалеет; да и какой для него расчёт, а она и над его-то копейкой дрожит — себя на старости успокоить не хочет.

Правда, правда, мать моя: уж как скупа! Дружны мы с ней, — дружны, а замедли я ей первого числа за квартиру заплатить, так ведь сколько раз намекнет да спросит! А однако я ей поговорю о вас, может и согласится. Да и с кем же ей ехать-то? Сын-то Василий Степанович пишет — надо ему отдать справедливость, примерный он сын и вообще человек родственный — всю родню свою пристроил и не забывает, — так он пишет ей: маменька, успокаивайте вы себя, не жалейте ничего; а она вот горничную себе не наймет — все со своей Лукерьей возится, да бранится.

Уж не говорите Анна Васильевна! А Лукашка-то эта… .

Явление VIII

Так ты смотри же, перемой грибы-то, откинь на решето, да дай обсохнуть, а то они отсыкнут!

Знаю, разве впервой!

То-то не первой — не первой и гноить то! А, компания какая! Здравствуйте! Уф, устала! Так разопрела, таскаясь но жаре — индо в поясницу ступило, дайте передохнуть: в холодке-то здесь хорошо продувает

Садитесь на мое место; а мне дайте ключ, я пойду кофейку сварю, да к вам сюда с ним и выйду. Здесь хорошо, а в горнице-то мух этих, — мух — так куска съесть не дадут, так в рот и лезут.

Дело, матка, дело; можно тебе нас и кофейком побаловать — сегодня у тебя праздник.

Да вот, что-то моя Устинья нейдет. Послала я ее к дочке за крендельками — та хотела мне крендельков напечь. А, да вот и она!

Явление IX

. Что долго?

Да неготовы были, Анна Васильевна; как из печи, так я и к вам.

Ну, а что дочка?

Приказали кланяться, приказали поздравить; я, говорит, к обеду приду, а теперь никак нельзя — с детишками возится.

Да, как их пятеро-то, так повозишься . Ведь вот мне жить бы, да жить на старости с дочкой, да ей помогать; так с тещей-то её не уживемся. И коротай век одна. Хоть бы Алешу-то устроить привел Господь! о, хо-хо! Ну, пойдем, Устинья

Явление X

Что, Феоктиста Гавриловна, подумываете сынка-то навестить?

Зовет он меня, больно зовет, и хотелось бы мне и его, и внучат посмотреть, да жена у него модна больно: порядки у них не по мне! Пишет он: приезжайте, маменька; я вам все устрою, как дома у вас. Да своих-то, ведь, он не переделает! Я вот видеть здесь не могу, как Лукашка моя тащит: с тех пор как замуж вышла — пятьдесят лет — всякий кусок сама куплю, да осмотрю; а там, я думаю, как воронье около него все тащит! Да у меня сердце кровью изойдет, глядя на это. Я вот здесь этого пуза греческого видеть не могу.

Какого пуза?

Ну вот Харитона-то.

А, Папандопузо.

Длинно больно! натощах и не выговорить. Так и его-то желудок мой не варит: чую я, — что он Васю-то обворовывает: глаза у него воровские.

Это вы в своей справедливости, Феоктиста Гавриловна! Слышала я, что дело его очень нечисто, и, признаться сказать, велела своему Паничке присматривать за ним. Говорю: Василий Степанович может в несчастий не оставит нас, и мы должны наблюдать за его антересом.

Это хорошо, мать моя, — да где же уж твоему-то усмотреть за ним! За своими-то усмотреть не мог!

Нет, это вы напрасно, Феоктиста Гавриловна: вы не смотрите, что он такой, его не скоро проведешь это я могу вас заверить!

Ну, как тебе этого не знать — чай, часто пыталась.

А что наши дела в упадок пришли, так это совсем от других причин: два года неурожая — у мужиков хлеба не было, не токмо что на вино; а туг казенное управление назначили, имущество описали, — и пошло все наше добро прахом! Этто к исправнику зашли, гляжу, а наши-то фортепьяны уж к нему попали. Дочка его — польку-трамблан на них так-то барабанит, а у меня, верите ли, слезы-то так и подступают к горлу, так и душат.

Это чего и говорить! Уж это последнее дело смотреть, как твое-то добро тащут. Ну, думаю себе опять: как я здесь все свое-то оставлю?

А Анна-то Васильевна на что? об этом вам и думать нечего. А вот, с кем вам ехать-то?

Вася хотел, коли соглашусь, так и горничную и человека оттуда прислать. Опять и тут трата: из Питера присылать, да еще вора какого-нибудь пришлет.

Явление XI

Бог и я управилась. Устинья, ставь сюда стол, да сбери нам тут кофейку-то.

Это вы действительно в своей справедливости: Бог весть кого еще пришлет. А дорога дальняя, мало ли чего случиться может; надо бы своего человека иметь. Вот и мы тоже раздумываем и давеча я с Анной Васильевной советовалась; нам бы, по нашим делам, тоже нужно бы в Петербурге побывать, а как этакую даль пуститься!

Да вот бы вам, Феоктиста Гавриловна, чего бы лучше — Антонину-то Григорьевну да и Павла Маркыча с собой взять: и свои люди, и компания, и услужат, коли что надо. Опять же поедете пароходами да чугунками, — там лакея не ну но — а мужчину иметь необходимо: без мужчины нельзя!

Что же, это бы можно! Вы за одну-то лошадь прогоны заплатите?

Да ведь ваши-то издержки, Феоктиста Гавриловна, Василий Степанович на себя берет, так что же вам значит.

Вот те и раз! что значит? Да разве Вася-то мне не сын? Кому же о его-то добре радеть?

Это, конечно, Феоктиста Гавриловна; да я полагаю, что Василью Степановичу это никакого расчёта не составит.

Эво на! да что же, у него деньги-то слепые что ли, бросать-то их зря и на свой счет всех развозить?

Ну, ну, как-нибудь сладитесь! Ведь Василью Степановичу горничную-то да лакея высылать дороже станет. А дело так решить: коль он потребует, так Антонина Григорьевна заплатит, а захочет уважить, так уважит.

Ну, вот, значит правда. Будьте здоровы.

И еще будьте здоровы.

Уж вы оставьте ее; она всегда до четырех раз.

Ну и баста. У меня на всякое чиханье не наздравствуешься. Сперва все по два раза чихала, потом но три пошла, а нынче до четырех дошла.

А у меня бабушка до девяносто лет дожила, так та по восемнадцати раз чихала. Может, Бог даст, и вы до этого доживете.

Нашла чего пожелать! А прогоны-то все-таки заплати, без этого не возьму!

Да уж если вы беспременно желаете этого, так можно будет и заплатить на одну лошадку. Опить же мы с Паничкой хотели и Василью Степановичу услужить. У него все, говорят недовыручка, да недовыручка, а Харитон-то Харитоныч себе все откладывает, да откладывает. Паничка писал Василью Степановичу: они левизора присылали, он и левизира обошел. Василии Степанович ему пуще верит теперь. Мы с Паничкой хотим — может удастся — подлинные его счеты достать, да нам он все не поверит, если вы сами, Феоктиста Гавриловна, не убедите его, какой это есть человек, этот Харитон, и как он его раззоряет. Уж, для этого одного, вам следовало бы повидаться с Васильем Степановичем: а то, пожалуй, ведь, не к тому будь сказано, и здешний откуп лопнуть может.

Гм! Это подумать надо. Панандопузо — вор, и говорить нечего: да поймать его трудно, хорошо, как бы твоему-то удалось счеты-то достать, да где! Блаженный он у тебя.

Напрасно вы его так понимаете, Феоктиста Гавриловна. Конечно, если кто поверхностно его будет судить, так может и все такое подумать. а если…

Явление XII

Феоктиста Гавриловна, наше наиглубочайшее! От Василья Степановича вам сыновнее почтение и поручение есть. Анна Васильевна, Антонина Григорьевна, честь имею кланяться!

А, пузо греческое! ну, что Вася-то пишет? здоров?

Благодаренье Богу! Пишет по своим делам. Между прочим поручают вновь просить вас… да вот… . Проси, говорят, маменьку и убеждай ее приехать ко мне, и порадоваться на мое житье: как я живу, и какие люди бывают у меня; а время теперь самое для сего удобное: здесь мы ее успокоим, и курятничек, коль пожелает, выстроим.

Курятничек?! А кур-то я отсюда что ли повезу? Там, чай, и куры-то такие, что на нашу братью свысока смотрят, да норовят, как бы объесть тебя… А что ты мне не скажешь: как выручка-то идет?

А! уж это верно Антоха жучка-то подпустила! Выручка ничего-с, конечно, не бойко, а идет-с. А вот, Василий Степанович, прислали мне еще штучку, и приказали всем, кто помнит его, прочитать.

Да ты штучкой-то мне зубы не заговаривай, а говори дело. Вор! вор! Уж глаза то одни так и говорят: «воровские мы».

Да я же вам докладываю, что ничего, а впрочем Василью Степановичу все известно из рапортичек. Угодно и вам подавать буду.

Очень нужно! Бумагу-то только переводить: что ты наврать-то в них что ли задумаешься? ты, чай, не только в них, да и на исповеди попу от роду правды-то не говорил. Ну, читай, что Вася-то пишет.

Прошу прислушать. Кхм! От коммерции советника и кавалера Василья Степановича Кондрашова, всем меня знающим и вспоминающим привет и повесть!

Летопись О благословении дома моего!

Родился я убог и не знатен, мещанином города Бирюча. Учился в приходском училище и с 11 лет был сидельцем в питейном заведении.

Ныне Божиим соизволением состою советником от коммерции, имею медали: серебряную на Станиславской ленте, златую на анненской, орден св. Анны 2 степени на шее. Имею откупа в трех губерниях и четыре золотые прииска. Супругу поял из древнего дворянского рода; от неё имею детей, составляющих мою гордость и на старости лет утешение: сына, служащего в кавалерии, дочь в замужестве за древнего рыцарского рода бароном, и дщерь девицу, имеющую, может быть, еще более возвысить убогий род мой. Состою членом ученых и иных обществ: испытателей природы, любителей российской словесности, Императорского вольного экономического, географического, садоводства, коннозаводства, хоругвеносства…

Явление XIII

Нет! позвольте вас спросить: что же это такое будет, что куму к куме придти нельзя! Приходит человек, а его выгоняют! Да я в благородных домах жила, и там завсегда кумовьев принимать не токма не запрещают, а и сами благородные барыни при себе их имеют, а этто: фу-ты, ну-ты! Барский дом из посконного ряда: богатые люди, — норовят как бы из блохи, голенище скроить!

Да ты что: белены что ли объелась, что так глотку-то во все ворота растворила? Чего тебе?

А того мне, что жить у тебя не хочу: подай мой расчёт! Вот тебе и весь мой сказ!

Да чего тебе недостало, что ты вдруг как курица с нашести налетела?

А всего мне недостает! Билась, билась — моченьки моей нет: ни ты купи, — ни ты возьми; — да еще родного человека в гости не принимай! У самой день деньской работа, да еще и души с добрым человеком не отводи! А кому какое дело, что кума с кумом сидела? Подай расчёт!

А вот тебе расчёт… коли так, вот тебе весь мой расчёт.

Сама им, сухим, подавись! а мне расчёт подай. Я месяц зажила, подавай мне денежки, а не то я дорогу найду: завтра губернатор проезжать будет, е́му в ноги паду, а тебе, скареду, копейки не прощу!

Что? Ты со мной тягаться вздумала?

Э, Феоктиста Гавриловна, плюньте вы на нее: что тут срамиться-то, и то народ собирается. Позвольте, я ее сейчас рассчитаю. На, тебе, твои два рубля.

Как два рубля? — Кто тебе сказал? Рубль я ей всего плачу: на, тебе, твой рубль, подавись им, убирайся!

Да ведь вы от меня два рубля на нее получаете.

А тебе какое дело: хочу — три получу, а сколько платить, это я знаю!

Так ты это на меня десятый месяц лишний рубль получала, а мне хоть бы тряпку подарила; — ай да барыня! Это ты у нищих-то суму хочешь отнять? Да подавись ты моим-то рублем, чтобы он тебе неотесанным колом сквозь все нутро прошел, чтоб ты…

Вон мразь! А ты что глаза-то, как рогатины, уставил: гони ее.

Убирайся, убирайся.

Нечего гнать — сама уйду! А тебе, чтобы за мою денежку на том свете чёрт весь век верхом ездил да не заездил, чтобы тебя…

Ай, да баба! молодец! вот так молодец!

А ты, что это, вздумал меня при всем свете, да при бабе моей усчитывать?

Помилуйте, да я разве знал…

Сам-то воруешь у сына-то, чай, обеими руками, а мне не даешь его копейки сберечь? Постой, я тебя выведу на свежую воду: чего белками-то ворочаешь? — меня не обойдешь! Пиши Васе — что еду! Завтра же еду! Антоша, собирайтесь! на пол-лошади только, прогонов возьму.

Действие II

Явление I

Вот и я управилась. И так сезон открылся!.. Ну, душечка, рассказывай про вчерашний вечер.

Да нечего рассказывать: все те же лица, та же толкотня и танцы, точно никто и не разъезжался по дачам, да по деревням.

Ну, а кто лучше всех одет был, и успех имел?

Французские актрисы, Фисочка.

Неужели они там были?

Нет, мы заезжали перед вечером в Михайловский; и когда посмотришь, Фисочка, как восторгаются мужчины актрисами — не талантом их, а просто как женщинами, так увидишь, что наши дамы никогда не имеют и десятой доли такого успеха.

А-фи! не говори мне про них. Не говори! слышать не могу про безнравственность. Нет, расскажи, кто из хорошего круга имел успех.

Да кто имел? За сестрой много увивались, за Кудасовой, что с мужем развелась, и всего больше за Ольгой Жижемской. Отчего это, Фисочка, мужчины все ухаживают за замужними, да безмужними, и чем свободнее те обращаются, тем больше успевают.

Оттого, что мужчины все безнравственны и притом же глупы. Они не знают, какой огонь горит в сердце зрелой девушки.

Только они не очень-то гоняются за нашим огнем.

Оттого, что глупы! Ну, а за тобой, душка, кто ухаживал?

Да никто особенно: кто же за девушками ухаживает.

Ну, не может быть, чтобы за тобой не ухаживали: ну, душка! душка, расскажи  — я ужасно люблю это слушать.

Да, право же, никто особенно. Так, офицерики разные, да статские петушки; есть и приятные: я с ними люблю танцевать, — да так, мелюзга, без положения, а из настоящих-то Панкратьев что-то удостоил внимания.

Ну, видишь, душка — Панкратьев! ведь это лев большего света.

Да уж это мне, видно, по сестре честь: он из её свиты. Еще полуумный князь Хилковатый что-то вертелся.

Ну, этот — старик. Нет, из молоденьких, из молоденьких… Душка, ведь не может быть, чтобы у тебя не было какого-нибудь избранного, не было одного, которого бы ты предпочитала всему свету. Душка, ну, откройся мне, откройся; душка, сделай меня поверенной твоего сердца…

Полно, Фисочка! нечего мне поверять: я тебе говорю что никого не было, кто бы мне нравился: все такие пустенькие вечно болтают все такой вздор, — какой тут избранный!

Однако ж это странно, что из всей молодежи, из всех офицеров и штатских не нашлось ни одного, кто бы тебе понравился! В твои года нора подумать, кому подарить сердце! Или, у тебя может и есть предмет, да его в хорошие дома не пускают?

А пускают в такие, как наш? Знаю, куда камешек-то летит! Такие-то лучше, Фисочка: они не скучны, по крайней мере!

Это тебя все Пенкин твой сбивает. У него вкусы хороши нечего сказать! Этто попался мне под ручку с какой-то стриженой да растрепаной! Фи! Никакого в тебе нет аристократического чувства. Ах, друг мой, осмотрительно отдавай сердце — с этим шутить нельзя, но не медли и не упускай случая: ты еще молода, ты не знаешь, что такое носить в груди огонь, которым некого согреть! Ах, не улыбайся, душка! Я знаю, — все смеются над нами, пожилыми девушками; но не дай Бог никому испытать того, что мы испытываем…

Явление II

Анфиса Алексеевна, пожалуйте в кладовую: провизии нужно.

Ах, как это скучно, и скоро ли воротится эта экономка: терпеть не могу заниматься этими мещанскими заботами.

Явление III

Аристократические то наклонности куда забрались! Сама хоронит от всех нас, как великую тайну, свою фамилию, потому что она, должно быть, не очень аристократична, а мещанством гнушается: в нашем-то доме, где бабушка мещанка еще здравствует, да и к нам катит! Ах, забавная эта Фисочка. А права она: надо подумать, кому отдать — да и не сердце, а всю себя. Да, надо замуж выходить! Что это за жизнь наша хваленая, девичья. Девичья воля? Какая тут воля! нельзя шагу ступить, свободны только замужние… Как это странно: связать себя клятвой и сделаться свободнее… А мы что? Полируют наc, да отделывают только с наружности, готовят только в невесты, и нет другого интереса в жизни: сиди и кротко пленяй, с дозволения родителей, да жди, пока кто-нибудь не ангажирует в жены, как на кадриль. А вот Фисочка тридцать лет, ждет и не дождется, и вся жизнь прахом пошла! А если сватается, да немилый? А если милый-то да не сватается? Ах, мы бедные! Хорошо еще, если есть приданое — спасибо папочке, нажил, — так хоть около него вертятся. Надо замуж выходить! а милый-то не сватается! Что же это Пенкин? И любит ли он теперь меня? Когда я была ребенком, он меня любил как сестру, а как вышла из института, стал он отдаляться и отдаляться, и вот нынче летом совсем почти не показывался. Может — разлюбил? полюбил другую? с кем это Фисочка встретила его?.. Отчего же я-то перестала ему нравиться? Отчего он когда встретится со мной становится желчен, все придирается ко мне? странно! А мне он все нравится, все так и тянет к нему: есть в нём что-то серьезное… умный он. Конечно, партию я могла бы сделать и лучше, — у него тоже нет положения, да он сумеет сделать его, особенно с моим приданым. Не такое, как барон: не светское и блестящее, но какое ни будь свое, дельнее, а сделает. Разве он боится, что откажут? Горд он! Или думает, что мне не нравится? Странно: нынче все женщины о равноправности толкуют, а никто из нас не смеет в любви объясниться. Говорят: самолюбие, а как откажут. Ну, что же! ведь у мужчин тоже самолюбия-то не меньше нашего, да им отказывают! Конечно, у нас есть способы и без предложения узнать… Однако ж надо это разъяснить и понять: что он, любит меня или нет. Ну, а если нет… надо будет другого.