Военные поселения сербов в Австрии и России

Front matter

Военные поселения сербов в Австрии и России.

Народные переселения вообще играют видную роль в истории. Все племена, имевшие хоть какое-нибудь значение, подвергались роковой необходимости, заставлявшей их покидать места, древнего своего поселения и менять на новые. Весьма часто общие движения какого-либо народа были вместе с тем и первым шагом его в истории, начинавшим собою завоевательный период народной жизни. В народах, стоявших на высокой степени развития, подобное движение было вызываемо стремлением к колонизации каких-либо новых стран, иногда, весьма дальних, и к подчинению их туземного населения предприимчивым выходцам. С другой стороны, история знает переселения народов внутри их собственной земли, не редко служащие признаком появления новых начал во внутренней жизни предавшегося такому движению народа. Новые начала, изменившиеся взгляды и только-что народившиеся потребности нуждаются в свежей, нетронутой почве, и вот народная жизнь отливает от своих старых центров и стремится к новым, принимая иное направление. Наконец, в весьма многих случаях, целый народ или часть его покидает свою родину вследствие внешнего гнета, занимает земли соседних народов и там устраивает свое существование при более обеспеченных условиях. Но подобные переселения не всегда благоприятны для сохранения национальности выходцев, оставивших свои прежние земли, хотя такая же опасность может грозить и племени, успевшему завоевать какую-либо страну, но не имевшему на своей стороне необходимого численного перевеса над туземцами: так германские франки выродились среди галлов, скандинавские варяго-руссы среди восточных славян, волжские болгары среди славян южных. Из этого видно, что народные переселения приводили к весьма различным последствиям, смотря по тем побуждениям, из которых они вытекали, и по тем условиям, которыми они сопровождались.

Мы здесь имеем дело с движением сербского народа, значительные части которого двукратно покидали земли Балканского полуострова, и потом еще раз вынуждены были отделить от себя немалую часть новых переселенцев, которые двинулись из только-что занятых ими австрийских областей в южную Россию.

1

В весьма длинном примечании к своему сочинению, занимающем около 16 листов, Пишчевич изложил борьбу венгров против австрийских императоров, тянувшуюся с 1629 по 1712 год и указал при этом на сношения мадьяр с турками. К последним годам этой войны он приурочил и первые сношения венгров и австрийцев с сербами. Пред походом великого визиря Кара-Мустафы, Эмерик Теккели соединился при Осеке с турками, имея под своим начальством тридцати-тысячный мадьярский отряд, и сопровождал турецкую армию до самой Вены. «Таковая венгерская хитрость, замечает автор, состояла в том, чтобы отрешить себя из-под власти императорской, и потому предались туркам, воображая себе тем получить свободу и быть самовластными, а вместо того сковали себе цепи железные на свою шею. Они, соединившись с турками, приглашали и сербов, в области цесарской состоящих, чтоб к ним приступить и быть с ними одного союза, обещая им свою вечную дружбу и самовластие; о каковой их, господ венгров, просьбе свидетельствуют их оригинальные письма, кои и поднесь хранятся в общенародном архиве в карловацкой митрополии. Однако сербы таковых увещаний не приняли, не взирая ни мало и на то, что им венгры обещали, а почитали за лучшее себе счастие быть хотя и без самовластия, чем остаться под именем бунтовщиков, и для того совокупились все, где кто после разорения прежних лет от турок в Среме, Славонии и по тогдашней границе на реке Тиссе остался в живых, и не взирая на свое разорение и на то, что многие не только своего имущества, но и фамилий лишились, пошли к своему государю Леопольду на помощь, поднялись все из доброй своей воли и усердия; хотя тогда от них по бедственному их состоянию никто службы не требовал, однако сами они по своей верности пошли добровольно и оказали свою услугу с усердием, и были при армии до конца той войны, при которой везде как против турок, так и против венгров бунтовщиков действовали, великие и храбрые дела делали, чем и заслужили себе и породе своей честь и славу и доверенность великую».

Война кончилась изгнанием турок из Венгрии. Император Леопольд, не доверяя мадьярам, решился заселить Срем и Славонию, пограничные с Турцией, сербами. Но прежних сербских поселенцев, остававшихся в венгерских областях, было недостаточно для такой цели; а потому император обратился с вызовом к сербскому народу, жившему на юг от Дуная и еще находившемуся под турецкой властью. Только река Сава разделяла турецких и венгерских сербов и не могла служить препятствием к переселению первых. Император обратился к сербскому патриарху, проживавшему на турецкой стороне, Арсению Черноевичу, увещевая его, «чтобы он своею особою выехал и народ сербский к выходу пригласил, обещав при переходе учинить им вспоможение и подкрепление от войска своего». Патриарх обещался постараться об этом деле, и потом «вскоре зачал к тому выходу, но весьма секретно, делать свои приуготовления, объявив первейшим из народа особам и духовенству свое намерение, под присягою тайну хранить, дабы турки о том не уведали, к чему все единодушно согласились и были к выходу готовы». С одной стороны желание избавиться от варварского порабощения, а с другой желание соединиться с своими единоплеменниками, поселившимися в Венгрии в прежние времена, побуждало турецких сербов принять приглашение императора. Итак «по сему намерению при удобности времени изобрели к переходу свободный случай, как на то время по границе к Сербии, с правой стороны берега Савы реки, от турок на тех открытых местах стражи не было, а состояли все при главной своей армии и внутри земли в крепостях, чем и был путь к переходу довольно свободен». Переселение совершилось в 1790 году с полным успехом. При помощи императорских войск сербский патриарх перевел в южную Венгрию «многочисленный народ со всеми их фамилиями»; но числа переселенцев Пишчевич, как и другие сербские историки, точно не определяет. Переселенцам отведены были земли, опустошенные долгими войнами, в Славонии и Среме, а также по рекам Тиссе и Марошу, т.-е. в нынешнем Банате. Туда же устремились и потомки прежде поселившихся в Венгрии сербов, рассыпавшиеся во время турецкого владычества по разным краям ее.

Пишчевич в своем сочинении приводит, также в извлечении, те первые условия, на основании коих Леопольд приглашал сербского патриарха к переселению. Латинский текст этих условий так изложен в переводе нашего автора: «Мы, Леопольд, Божиею милостию римский император, всегда пребывающий Германии, Унгарии и Богемии король и проч., народу сербскому (расцийскому) состоящему в стране и области турецкой, обещаем вам всем, предреченному народу, вашу императорскую милость на сохранение вашего благочестия во удовольствие ваше в будущее на всегда время, всякую свободу и правду мы восстановим вам, дани никакой давать не будете, а по природе вашей военными останетесь, воеводы избранные своих иметь будете, и на все то привилегия от нас жалована вам будет; сотворите за Бога, за благочестие, за спасение, за освобождение, за утешение ваше без всякого страха в страны наши ступайте, и отечество ваше наследите, земледелий и угодья примите, друзей и собратьев ваших к выходу приглашайте и на образец сей от Бога и от нас данный вам приступите и примите, что никогда пременено иначе не будет, а останется вам и сынам вашим в пользу, если хотите на последок благополучия возлюбленному отечеству своему, и спасения собственного приобресть, в прочем мы нашу императорскую королевскую милость вам объявляем в лето 1690, в царствующем граде нашем Вене апреля месяца, в шестый день. — Леопольд».

Патриарх Черноевич избрал местом своего пребывания Карловцы, откуда он сам вместе с несколькими старейшинами отправился в Вену, где и получил привилегию для сербского народа подписанную императором 21 августа 1690 года.

Удача переселения, множество пустопорожних земель в Венгрии и упомянутые привилегии были причиною того, что к первым переселенцам ежегодно присоединялись новые, приходившие из-за Дуная и Савы. Всем этим переселенцам, дано было название сербской ландмилиции, делившейся по полкам, которые носили имена от рек, ими заселенных: ландмилиция Посавская, Подунайская, Поморишская и Потисская. Тогда по этим рекам тянулась турецкая граница, ибо Темешвар со всем Банатом находился еще под властью турок. Таким образом, охранение границ прежнего венгерского королевства поручено было сербам, а не мадьярам. Сербские поселенцы устроили вдоль всей границы шанцы, из коих каждый занят был особой компанией или ротой, состоявшей из 200, а иногда и более служилых людей. Компании и ландмилиции имели сербских начальников; а для военного управления всем народом избран был Иван Монастырлия, происходивший «от старинного дворянства сербского, хотя и не состоял он из тех новых выходцев, а был из тех сербов, кои еще до того выхода в цесарской державе находились и жительство имел в верхней Венгрии в городе Коморне, где еще (замечает Пишчевич) издревле некоторые наши сербские фамилии жительствуют». Император пожаловал Монастырлию генеральским чином с титулом вице-дуктор или первенствующий вождь народный.

Находясь в постоянных сношениях с Веною, сербские военные поселения были в то же время предметом искательств со стороны мадьяр, старавшихся втянуть их в свои интересы; но и при Леопольде 1 и при его преемниках, Иосифе 1 и Карле 6, оставались верны венскому правительству. Таким образом, происки мадьяр «остались втуне, понеже сербы, не смотря на их просьбы держались ненарушимо своею верностию на службе императору; и потому что они к тому венгерскому союзу не хотели быть сообщники, то и осталась с того времени на них и поднесь злоба и ненависть велика: однако злоба таковая не могла в то время сделаться сербам вредима, так как венгерский бунт уж кончился и они императору покорились, а сербы остались в милости под покровительством и с своими ландмилициями единственно в зависимости от императора».

Затем автор прямо переходит к вторичному переселению сербов из Турции в Венгрию, которое случилось 47 лет спустя после первого. Император Карл 6, по примеру своего предшественника, во время войны с Турцией обратился в 1737 году к патриарху Арсению Иоанновичу Шакабенту с приглашением возбудить остальной сербский народ к переселению. «И потому предпринял патриарх сие к исполнению, говорит Пишчевич, учинил первее скрытным образом народу сербскому известно, а также в Албанию по соседству и в Болгарию в ближние пограничные места дал тамошним жителям знать, из коих множество фамилий, к такому выходу приуготовивши себя, ожидали только к выступлению удобного времени. Патриарх, будучи сведом о собрании в ту страну в турецкую область цесарских войск, предпринял свое с народом движение, поспешая как бы удобнее перебраться к состоящей еще тогда в руках цесарских пограничной крепости Белеграду, и там бы учинить чрез наведенные для армии на Саве реке мосты с народом переправу, и вступить свободно на другую сторону державы цесарской в провинцию Срем, что и было зачалом движения благополучного успеха; но как турки о том уведали и учинили за ними погоню, то и пропало народу много, иных догнавши изрубили на месте, а других с собою увели в неволю, а цесарская армия хотя и находилася тогда в той турецкой стране, но по несчастию в самое то время, как народ движение учинил, имела ниже Белеграда под Гроцкою в 1739 году баталию и осталась от турок разбита, и урон понесла велик, а затем еще вскоре и крепость пограничная столь важная Белеград туркам отдана, и так по сим случаям и не могли командующие цесарские генералы сему народу при выходе никакого учинить подкрепления, и тем народ будучи на пути несчастие таково понес, и принуждены были к охранению своих фамилий сами уже из отчаяния сколько могли вооруженною рукою от той напавшей на них турецкой силы отбиваться, и так волею путь продолжая едва могли с теми своими фамилиями, сколько их еще в живых осталось, до границы к оставшемуся от разбития и бегущему за Саву реку цесарскому войску достигнуть, при чем и сам патриарх мало свою жизнь там не оставил».

По словам Пишчевича, с Арсением Иоанновичем вышло в цесарскую державу более десяти тысяч обоего пола. Переселение это сопровождалось однакож меньшим порядком, чем прежнее, хотя и было многочисленнее его. Пришельцам не успели с разу отвести места для поселения; их расположили вдоль Савы по луговому берегу ее «на пустых полях между лесами и дубравами в разных урочищах, и то только на время для перезимовки». Причиною того был несчастный исход войны и необходимость позаботиться прежде о расположении и обеспечении быстро отступившей армии. Вопрос о новых переселенцах решен был уже позднее. Из них образовали новую границу вдоль реки Савы, и выходцы жили в ней «без точного распределения, колониями в разных местах под колебами и шалашами, чтоб только по нужде преклониться где было можно, и те свои колонии называли они сбегами».

Более года прожил в Вене новый патриарх, ходатайствуя об интересах своего народа. В это время умер Карл 6, и его место заняла Мария-Терезия. При ней уже издано было повеление о новой границе с более точным распределением населенных мест. Кроме выходцев, пришедших с патриархом из глубины Старой Сербии, бежали в Австрию и те сербы, которые жили в белградском округе, принадлежавшем до последней войны Австрии. Там они жили с семействами своими домами, но несли обязанности военной службы и назывались сербианцами, а перейдя чрез Саву, по отдаче Белграда туркам, также расположились вдоль левого берега этой реки от Землина до Митровиц и даже далее до хорватских поселений, образовав из себя пограничный кордон против турок. «Между сими выходцами, прибавляет наш автор, было невеликое число болгар и те не поселились с прочими и не остались военными, а пошли по городам в Землине, в Карловце и в Новом Саде, как и купцы-сербы, бывшие прежде в Белграде, которые по переходе своем на сей берег сделали тоже как люди, промышляющие купечеством, то есть вступили в городовые цехи и позаписывались в мещане».

Была и еще отдельная колония между новыми переселенцами, состоявшая из людей албанского происхождения, называвшихся клементинами. Их было до 500 семейств, — все «люди роста великого, при том от природы злые и нрава весьма сурового». Упомянув о их албанском происхождении и несходстве языка их с другими европейскими народами, Пишчевич замечает, что они по-сербски говорили мало и весьма дурно, так что понимать их было трудно, что они были охотники до овцеводства и более склонны служить в пехоте, чем в коннице, имели свои земледельческие обычаи и сеяли преимущественно пшеницу, были от природы не ленивы, но без всякого просвещения и грамоты собственной не имели, а потому никто из них не умел ни читать ни писать, отличались характером постоянным и не обнаруживали ни малейшей наклонности к разбойничеству и воровству». Хотя они и принадлежали к закону римской церкви, который введен был к ним еще в древности, но были не тверды в нем и содержали неправильно, а более оказывали наклонность к суеверию и к турецкой ереси; хотя к ним и приставлен был священник из францисканцев, но они ни слова не понимали из церковной службы и молитв, совершавшихся на латинском языке; считаясь христианами и нося крестное имя, они в то же время давали своим детям на своем языке имена, подобные турецким, например Ассан-Лека и Ассан-Дрека, и т. п. При их переселении были между ими двое начальных старейшин, первый Фата, другой Деда, и оба были «люди отменные» представляя своею позитурою нечто великое; при переселении им даны были капитанские чины. Автор сам знавал их лично. Все эти клементины поселились отдельными деревнями, хотя и в той же местности, где помещены были сербы. Таких клементинских селений были три, и главное из них называлось Ртковцы. Они сохранили свою отдельность и свои обычаи до позднейших времен, не выдавали своих девиц и вдов ни за кого из посторонних людей, так что перероднились между собою до ближайших степеней. Отличаясь храбростью, они привыкли постоянно носить с собою оружие, дома, за работою и в поле. «Мне случалось, говорит Пишчевич, будучи еще в цесарской службе, видать их несколько раз, когда я проезжал чрез их селения. Так однажды видел я близ пути, что девка уже рослая и в летах в чудной пестрой своей одежде ходит в поле за овечками одна, и поет песни во весь голос, а за поясом у ней такой длинный нож, а на плече ружье». Эти клементины отделились от своих албанских соплеменников и ушли в Венгрию потому, что, живя в своем отечестве на самой границе с сербским населением, были увлечены общим движением сербского народа.

Переселение патриарха Арсения Шакабента сопровождалось и другим эпизодом, связанным с историческими судьбами Старой Сербии. В провинции, называемой обыкновенно средневековыми учеными Расцией, а по народному прозванию Старый Влах или Старивля, главными городами коей были Новый Пазар и Призрен, управляла по привилегиям, полученным от султанов, фамилия Рашковичей. Она вела свое происхождение от одной из старинных княжеских фамилий сербского происхождения; от деспота Лазаря Гребляновича и вдовы его королевы Милицы власть над Расцией перешла по милости султана Баязета, имевшего в числе своих жен дочь Милицы, к ее сыновьям; но при этом Баязет назвал их землю по речке Рашке провинцией Рашак, а правителей Рашакли, что по-сербски должно было звучать Рашковичи, — слово вполне отвечавшее и древнему и новому названию края. Право владения признаваемо было за Рашковичами и последующими султанами; владетели утверждались султаном и великим визирем. Последним владетелем пред выходом Арсения Шакабента был старый Ново-Пазарский князь Хаджи-Братуль Рашкович, имевший трех сыновей. Старший впрочем скончался в молодости, оставив на руках старика маленького сына своего. Второй сын, Афанасий, женатый на сестре патриарха, по желанию одряхлевшего отца своего ездил в Царьград и получил там грамоту на звание владетеля при жизни отца; третий сын назывался Иваном. Когда открылась последняя война Карла 6 с турками, начавшаяся успешно для императорских войск, и появились воззвания главнокомандующего о переходе под цесарское владычество, старик Рашкович, убежденный патриархом, и надеясь на успех императорского оружия, позволил сыновьям своим Афанасию и Ивану принять участие в переселении, расчитывая, при дальнейших успехах австрийцев и переходе всех сербских земель под покровительство Карла 6, иметь ходатаев при императоре и получить от него грамоту на владение Расцией в качестве вассала. Старик ошибся в своем расчете. Императорские войска были разбиты при Гроцке, и связь между Хаджи-Братулем и его сыновьями была навсегда прервана. Он однакож не потерялся среди такого бедствия: поспешил в лагерь к великому визирю и первый принес ему известие об удалении своих сыновей, обвиняя во всем императорских генералов, принудивших будто бы сербов силою к переселению. Представив при этом дары великому визирю, состоявшие преимущественно из жизненных припасов, в которых так нуждалась турецкая армия, он был обласкан визирем, получил от него кафтан и новую грамоту на владение Расцией, которая и перешла потом к его внуку, от старшего сына. Ушедшие же в Австрию Афанасий и Иван Рашковичи, с которыми Пишчевич был в свойстве, не оставили по себе мужского потомства. Афанасий, по свидетельству своего родственника, был человек весьма видный и «как ростом так и позитурою своею представлял из себя человека, каковых в подобии ему другого не только в то время, но и ныне (sic!) редко случится видеть, к тому-ж еще и природа его столько одарила, что от натуры был умен и добронравен». Он получил от Марии-Терезии чин полковника и титул вице-палатина с пожизненною пенсиею в 3,000 гульденов кроме полковничьего жалованья. Афанасий Рашкович стал главным военачальником новых переселенцев и в этом звании принимал участие в силезской и семилетней войнах.

Борьба Марии-Терезии с Фридрихом Великим подняла мадъярское влияние при венском дворе. Венгерские магнаты выставили девять полков и обещали дальнейшую помощь императрице, если только она подчинит им заселенные сербами земли по Тиссе, Морошу, Дунаю и Саве, входившие до турецких нашествий в состав венгерского королевства. Венское правительство поставлено было в безвыходное положение; оно нуждалось в венгерской помощи, боялось раздражать мадьяр отказом в их требованиях, но опасалось также возбудить неудовольствие в сербах подчинением их земель венгерскому правительству. Несколько лет велись переговоры, и наконец в 1747 году решено было отдать земли по Тиссе и Морошу венграм, кассировать сербские ландмилиции подунайскую, потисскую и поморишскую, переселивши их в Срем и Славонию и вместе с ландмилициями посавскою, бродскою и градишканскою, обратить в правильные граничарские полки. Для приведения этого проекта в исполнение составлена была коммиссия, членами которой были: от венского министерства фельдмаршал-лейтенант барон фон-Энгельсгофен и генерал граф Кароли, а со стороны венгерской гражданской администрации, президент камеры граф Вражалкович и два члена палаты магнатов граф Патачич и барон Ваяй. В 1748 году эта коммиссия прибыла в Арад, бывший главным городом поморишской ландмилиции. Туда же приглашены были штаб и обер-офицеры сербской ландмилиции и выборные от нижних чинов. Барон Энгельсгофен обратился к ним с речью, в которой объявил о повелении императрицы и перенесении военных поселений из земель, отданных под власть Венгрии. При этом он пояснил: «ее величество императрица и королева наша никоим образом службу сербского народа не опорочивает, а паче похваляет оную, и по вашей верной и всегдашней добропорядочной службе остается ее величество с великим ее удовольствием и о том всемилостивейшее свое благоволение вам изъявляет; и не помыслить бы вам, говорил генерал, что сие кассирование ваших ландмилиций учинено из чего другого, а точно есть по тому резону, что сии места в то время как после разорения турецкого заселялись вами сызнова, то и граница была с турками здесь, а ныне оная состоит отделена в Славонии и Среме по реке Саве, следовательно и должно по той новой границе учредить поселенное войско, а сии старые места, остающиеся уже внутри земли, уничтожить; для чего ее величество, повторял генерал депутатам, изволила возложить учреждение новых регулярных поселенных полков из вас же сербов на меня, и таковое учреждение сих новых полков будет приносить вам больше чести, нежели прежде. А потому дается вам на волю: кто пожелает впредь быть военным, тот должен перейти на ту нынешнюю границу и селиться там, где новые места назначены, в которых кто пожелает и удобными себе найдет; а кои туда переселиться не пожелают, таковые должны остаться при своих домах и грунтах, на прежних жилищах, но в подданстве короны венгерской. А потому вы, заключил генерал, должны вам посланным коммиссионерам на сие от нас вам объявление к которой-нибудь стороне приступить и свою мысль и склонность объявить, для донесения о том ее величеству императрице и королеве».

Депутаты сербского войска встретили предложение коммиссии крайне враждебно. Они ссылались на привилегии, данные сербскому народу императором Леопольдом, назначившим все заселенные сербами земли в их потомственное владение; говорили о защите, которую оказали империи сербские милиционеры во время венгерского мятежа и турецких войн; упоминали об участии сербов в недавних дальних походах, французском, баварском, прусском и испанском. Они говорили: «Сербы еще и слез своих не обтерли за погибших на войне сынов и братьев своих, от коих остались жены во вдовстве, а дети их малолетные в сиротстве, вопиющие и впавшие в последнее убожество, а у других остались родители с своею печалью и старостью без помощи. Нам бы и сия утрата погибших наших братьев и сынов еще не столь была несносна, поелику мы на том остаемся долге, что быть на службе до конца жизни нашей, сколько ныне огорчительно нам то, как слышим, что за всю нашу верную службу напоследок или войти к венграм в подданство или разорять домы свои и преходить на такое дальнее расстояние за Дунай к Саве и заселять там новые по границе военные места, к чему никак приступить не можем; а просим, дабы, в рассуждении нашей службы, учинить с нами милость, и по силе наших привилегий, оставить нас на сих местах военными так, как мы и всегда были». Члены коммиссии представили объявление народных депутатов ко двору и потом, за исключением Кароли, заболевшего от старости, выехали в потисскую ландмилицию, где также собрали народных депутатов, но и там сербы стояли на своем: к венграм в подданство не шли, а желали по-прежнему остаться на своих местах военными. Коммиссия и об этом донесла в Вену, откуда пришел приказ возвратиться коммиссии ко двору.

В Вене не хотели раздражать сербов, не хотели и менять слова, данного мадьярам: решились испытать средний путь; составили проект новой ландмилиции в Темешварском Банате, все еще находившемся под непосредственным управлением генерал-губернатора, присылаемого из Вены и придворной канцелярии. Банат, ограниченный Дунаем, Тиссою и Морошем, представлял много удобных земель для поселения в нем милиций потисской и поморишскои и соединения их с подунайскою. Перейдя чрез Тиссу и Морош сербы по-прежнему могли оставаться военными; но желающие могли переселяться и в новые граничарские полки, поселенные в Славонии и Среме. Сроком для такого переселения назначены были три года. Но еслибы по истечении их кто-либо из сербов остался на прежних местах жительства, то таковые должны были поступить в подданство венгерской короны. Однакож и этот проект не обещал успеха. Мадьярам вовсе не хотелось выселения сербов из новоприписанных к Венгрии областей; они опасались, что плодоносный Банат привлечет к себе сербских милиционеров и стали интриговать в Вене против нового проекта. Но против их искательств восстал сам император Франц 1, муж Марии-Терезии. Мадьяры напрасно опасались; сербы вовсе и не думали о переселении. Когда коммиссия снова явилась в поморишскую и потисскую ландмилиции с полною уверенностию в своем успехе, среди сербов вспыхнуло волнение, усилившееся еще от того обстоятельства, что венгерским магнатам удалось разными обещаниями склонить некоторых из штаб и обер-офицеров сербских остаться в венгерском подданстве. Часть народа соглашалась идти на юг; другая часть объявила, что не желает более оставаться в военной службе, не хочет быть и в венгерском подданстве, а просит паспортов для переселения в Россию. Первые открыто заявили такое желание между поморишскими милиционерами, полковник Иван Самойлович Хорват и брат его подполковник Димитрий с их семействами; их примеру последовали подполковник Иван Юрьевич Шевич и его сыновья капитаны Живан и Петр, со всеми их родственниками, капитаны Николай и Федор Чорбы с семействами, поручики Стефан Сабов (скорее карпаторусская фамилия), Живан и Игнат Миоковичи с их родственниками и многие другие офицеры и нижние чины с семействами. В потисской ландмилиции высказали тоже самое желание майор Максим Зорич и его племянники Симеон и Давид Неранджичи, из коих первый по смерти бездетного дяди принял его фамилию, капитаны Петр Вуич с братьями Павлом и Василием и дядя их Максим Вуич с тремя сыновьями, Георгий Попович и Константин Юзбаша с несколькими офицерами и рядовыми. Таким образом, сербские милиционеры разделились на три части: одни соглашались остаться под властью Венгрии, другие готовы были перейти в Банат, третьи стремились в Россию. Заявление последних было императрице и королеве Марии-Терезии «великим прискорбием; но чтобы сие дело без дальних затруднений привесть к окончанию, то и положена резолюция, чтобы сих просителей по их желанию, как они уже от своего намерения не отставали и по всем увещеваньям переменить свои мысли не хотели, отпустить и дать им паспорты, к чему и господа венгры с своей стороны много способствовали, понеже сии первоначальные просители были им во всех их замыслах препоною». Хорват с товарищами и их семействами получил паспорты в Россию. Но вскоре стали поступать новые прошения о том же. Тогда Мария-Терезия объявила, что желающие остаться на прежних местах жительства офицеры вступают в состав венгерского дворянства и им выдаются грамоты на это звание и на их владения, а нижние чины остаются при своих землях и под покровительством короны. Это объявление успокоило отчасти сербов. Но все, желавшие остаться в военном звании, а таких было большинство, стали уходить в Банат и образовали там новую подунайскую милицию. Нежелавшие покинуть своих старых жилищ обращены были в обывателей венгерского королевства.

Окончив свое дело на Мороше и Тиссе, коммиссия перешла на правый берег Дуная, где находилась не малая часть прежней подунайской милиции. Здесь также произошло разделение: половина сербов предпочла остаться военными и ушла к Саве; другая половина обращена была в подданных Венгрии. После того уже не предстояло никаких затруднений для преобразования посавской, бродской и градишканской милиций в правильные граничарские полки.

Во время этих-то перемен и возник город, имевший впоследствии такое важное значение в административной и литературной жизни австрийских сербов. Этот город возник на левом берегу Дуная против Петроварадинского шанца, служившего до тех пор местопребыванием начальника подунайской милиции. Шанец переименован был в крепость, весьма грозную в настоящее время; а против него владевшие в этой местности обширными садами и загородными домами сербы, преимущественно купцы, выставлявшие за себя прежде рекрутов по найму, заложили город, получивший название Нового Сада, а вместе с тем и все преимущества вольного королевского города, т.-е. самоуправление во внутренних делах при непосредственной зависимости от государя. В начале он заселен был только сербами и в нем считалось не более шестисот дворов; но потом явились переселенцы из Греции, Болгарии и Боснии, а также промышленники и торговцы, немецкие, мадьярские, армянские, еврейские и цинцарские.

Граничарские полки, расселенные по границам Славонии и Хорватии с Турцией, получили регулярное устройство. В Славонии их было пять: два гусарских, сремский и славонский, и три пехотных, петроварадинский, бродский и градишканский. Сремский гусарский и петроварадинский пехотный полки получили начальников сербского происхождения, Афанасия Рашковича и Иосифа Монастырлию; полковником славонского гусарского полка назначен был хорват Иван Петранды, а остальными полками командовали немцы Пек и барон Янус. Остальные офицеры в них были сербы, но в 1751 году начальником всего пограничного войска назначен был генерал от кавалерии граф Цербеллени, который наполнил эти полки немецкими и мадьярскими офицерами, а оба гусарские полка соединил в один. Кроме того, полки эти получили немецких шефов. За этими сербскими полками следовали полки чисто хорватские, восемь пехотных и три гусарских, и располагались вдоль турецкой границы чрез Лыку и Горбаву до Реки (Фиуме), будучи устроены по такой же системе. В них насчитывалось до 44,400 человек, в сербских же 16,400, а в переселенных в Банат только 2,850 и батальон чайкистов в местечке Тителе, лежащем при впадении Тиссы в Дунай, в 1,113 человек, так что всего граничарского войска славянского происхождения после реформ, произведенных по требованию венгров, в мирное время насчитывалось до 64,703 человек, но в военное время число его возрастало до 80,000.

Помимо этих регулярных войск, имевших историю и сохранившихся в Австрии до нашего времени, в начале царствования Марии-Терезии возник еще один южно-славянский полк весьма оригинальным способом. Частые войны австрийцев с турками создали на границах, куда с трудом проникали власть и влияние Вены и Константинополя, многие и значительные шайки разбойников, так-называемых гайдуков, с которыми тщетно боролась австрийская администрация. Самые строгие преследования, самые жестокие кары не достигали своих целей. Но Мария-Терезия нашла средство прекратить гайдучество, особенно сильно развившееся вдоль Савы. Она издала манифест, обещавший прощение разбойникам, если они добровольно подчинятся властям и вступят в военную службу. Знаменитому барону Тренку поручено было сформировать особый полк из этих выходцев. Много содействовали усмирению гайдуков, принадлежавших к православному исповеданию и не принимавших в свою среду католиков, сельские священники, которые, по поручению патриарха, нарочно ходили с крестом и евангелием по разным распутиям, лесам и горам, обращались к попадавшимся им шайкам с проповедью, читали им манифест в сербском переводе и склоняли вступить в полк Тренка. Это средство оказалось действительнее, чем чтение манифеста по церквам и объявление его на городских рынках при барабанном бое. Гайдуцкие шайки являлись к барону Тренку под начальством своих арамбашей и все годные из них к службе принимались бароном в полк; остальным же выдавались охранные листы для приискания постоянного места жительства. Сборным пунктом тренковой вольницы была крепость Осек. Барону некогда было подумать о снабжении своих волонтеров армейскою одеждой и он повел их к Вене в тех самых разнохарактерных костюмах, в которых они явились к нему. Во всех городах, чрез которые они проходили, жители сбегались толпами посмотреть на это диковинное войско. В Вене Мария-Терезия произвела им торжественный смотр. Гайдуки удивили ее своим ростом, свирепою наружностью и дикою живописностью наряда. Она несколько раз проехала вдоль рядов гайдуцкого полка, объявила барону Тренку свое благоволение, пожаловала его в полковники, а новобранцам его приказала раздать тут же по талеру на человека, что и было исполнено придворными служителями, таскавшими с собою целые мешки денег. Пишчевич, прибывший не задолго пред тем в Вену для изучения немецкого языка, сам присутствовал при этом смотре вместе с своим гувернером. Вот как он описал наряд Тренкова полка: «На голове были у них в том парадном наряде шапки, или как они называли колпаки, длинные из тонкого красного сукна с большою пришитою на конце к сукну плетеною из серебра, а у других из черного шелка назади по спине висячею кистью, а опушки были высокие из черного бархата с обшивкою поверху широким серебряным галуном и с кистьми на шнуре опущенными на левой стороне, а к ним подбородники, по-сербски называемые дерданы до полугруди спущенные, на коих были у некоторых навешены деньги, серебряные талеры и червонцы золотые, а за теми колпаками у каждого белое перо (знак геройства); штаны или широкие шаравары кумачные красные с многими фалдами пошитые (по-сербски димые или димлие) простеганы по швам узором топким шелком желтым, длиною только по колени, а вниз от колена по ноге узкие суконные пришивки или наподобие чулка надеваны с застежками и бляшками назади ноги серебрянными, а иные были медные, по-сербски тозлуки; обувь же у всех была одинакая и легкая по обычаю тамошнему, что по-сербски называют местве и опанки. Рубахи имели красные, а иные голубые и синие кумачные, по-сербски кошуля от мусула црвена или плаветна, обшитые по швам серебряным узким галуном, а поверх оных надеты камзольчики по пояс короткие без рукавов, иные из зеленого или красного бархата, а другие были из сукна хорошего тонкого, обложены у всех широким золотым, а другие серебряным позументом, у коих наложено на грудях множество в несколько рядов маленьких полупуговок медных вызолоченых, а некоторые имели вместо тех полупуговок бляшки серебряные (по-сербски называется дечерма с токами). Вооружены они были так, как кто имел собственное ружье, по большей части в оправе турецкой и весьма надежное, а к тому при поясе в особливо сделанном на то из желтого сафьяна чехле (по-сербски силай) пара пистолетов и нож длинный да еще сабля или меч припоясан, а при том ладунка с патронами; галстуки у всех были черные из кроны, а поясы шпурковые и плащи красные; за плечами на спине для положенья хлеба ранцы из черной тонкой кожи, у всех одним манером сделаны не слишком велики и чрез плечо ремнем на пряжке застегнуты (по-сербски тарчуг). Таковое их убранство и одежда, а особливо на солнечном светлом дне, приподавало зрителям весьма чудный и страшный вид».