Кот Васька (Гиппиус) — ДО

ГОРОДЪ И ДЕРЕВНЯ.

ПОВѢСТИ ДЛЯ ДѢТЕЙ СРЕДНЯГО ВОЗРАСТА.

АЛЕКСАНДРЫ ГИППИУСЪ,

АВТОРА РАЗСКАЗА «НЕПТУНЪ».

КОТЪ ВАСЬКА.

I.

Въ началѣ ноября по Невѣ шелъ ледъ. Въ числѣ любопытныхъ зрителей, толпившихся поэтому случаю на Дворцовой набережной, стоялъ, поднявшись на цыпочки и упираясь локтями о гранитный парапетъ, мальчикъ лѣтъ осьми. Въ сѣрой нанковой курточкѣ, годной собственно на лѣтнее только время, и въ такихъ-же панталонахъ, но въ огромной, какъ-бы доставшейся ему съ головы взрослаго человѣка, мѣховой шапкѣ, мальчикъ этотъ, не замѣчая холода, внимательно слѣдилъ глазами за огромными набѣгавшими и шумно другъ о друга разбивавшимися льдинами, какъ вдругъ глазамъ его представилось у самой лѣстницы, ведущей полукругомъ къ водѣ, что-то лежащее на льдинѣ, едва замѣтное по малости своей, но шевелящееся. Въ мальчикѣ разыгралось любопытство. Онъ подпрыгнулъ, легъ грудью на парапетъ и сталъ всматриваться. Кто-то изъ стоявшихъ подлѣ, изъ опасенія, чтобъ мальчикъ не потерялъ равновѣсія и не упалъ въ воду, ухватилъ его за куртку. Но мальчикъ тутъ-же опустился на ноги и побѣжалъ къ гранитной лѣстницѣ, ведущей къ водѣ. Спуститься съ лѣстницы, прыгнуть на льдину, начавшую уже отдѣляться отъ берега, и схватить то, что лежало на ней, было для ловкаго мальчика дѣломъ одной минуты. Стоявшій тутъ городовой, обязанность котораго была смотрѣть за тѣмъ, чтобы никто не смѣлъ спускаться на ледъ, грозно прикрикнулъ на безразсуднаго ребенка и началъ самъ было спускаться съ лѣстницы, чтобы схватить его и отвести въ полицію, но тотъ, между тѣмъ, проворно поднялся по ступенямъ, ведущимъ съ площадки на верхъ съ противоположной стороны, и, перебѣжавъ улицу, пустился бѣжать вдоль домовъ набережной. Завернувъ чрезъ Машковъ переулокъ въ Милліонную, онъ очутился вскорѣ на дворѣ того дома, гдѣ жилъ. Тутъ только остановился онъ, чтобъ перевести духъ и разсмотрѣть то, что находилось у него въ рукѣ. То былъ котенокъ, крошечный, слѣпой еще. Онъ дрожалъ отъ холода. Мальчикъ снялъ съ себя мѣховую шапку и завернулъ въ нее котенка. Затѣмъ онъ сталъ подыматься по темноватой и не совсѣмъ чистой лѣстницѣ. Въ третьемъ этажѣ онъ постучался въ дверь. Высокая, худощавая женщина съ засученными рукавами и въ клѣтчатомъ передникѣ, открыла ее. Мальчикъ вошелъ въ свѣтлую кухню, гдѣ ярко блестѣли установленныя рядами на полкахъ мѣдныя кастрюли, а на бѣломъ, чисто вымытомъ столѣ лежали приготовленныя къ жаренью котлеты.

— Смотри, мама, что я принесъ! радостно проговорилъ мальчикъ, вынувъ своего найденыша изъ шапки и положивъ его на столъ.

— Это откуда? спросила мать.

Мальчикъ принялся съ большимъ одушевленіемъ разсказывать интересное для него событіе со всѣми подробностями.

— Должно быть, кто нибудь хотѣлъ его утопить, заключила мать.

— Ужь не знаю. Подходила тутъ какая-то женщина къ водѣ, я видѣлъ.... толстая такая, въ платкѣ большомъ… изъ-подъ платка торчала корзина…

— Съ котятами, конечно?!…

— Должно быть, что съ котятами. Только другіе-то котята, знать, потонули всѣ, а этотъ-то, вишь, на льдину попалъ. Какъ женщина отошла оттель, отъ воды-то, я и замѣтилъ: на льдинѣ шевелится что-то. Смотрю. Это либо щенокъ, думаю, либо котенокъ. Достану… и побѣжалъ… Ишь, дрожитъ-то какъ!

Жалостливый мальчикъ взялъ котенка со стола, и поднесъ къ пылающей печкѣ, но такъ близко, что еслибъ мать не успѣла во время схватить сына за руку, то несчастное животное, только-что спасенное изъ воды, неминуемо погибло бы въ огнѣ.

Въ кухнѣ, подъ самымъ потолкомъ, въ углу, брякнулъ колокольчикъ.

— Яша! барышня зоветъ, или скорѣе, проговорила мать.

Яша положилъ котенка на кровать матери и принялся закутывать его въ большой шерстяной платокъ, прося при этомъ у матери грѣлку. Между тѣмъ, колокольчикъ раздался вторично и сильнѣе прежняго.

— Да брось котенка и бѣги! еще разъ поторопила Яшу мать.

II.

Въ небольшой, довольно просто убранной комнатѣ, гдѣ оба окна были уставлены цвѣтами и увѣшаны клѣтками, сидѣла Глафира Алексѣевна, барышня лѣтъ сорока, худая, рыжеватая, съ синими очками на носу, и что-то читала. Вошелъ Яша и, держась правой рукой за ручку полуоткрытой двери, готовился, по полученіи приказанія отъ барышни, въ то-же мгновеніе уйдти.

— Ты забылъ сегодня затопить печь у меня, сказала ему барышня спокойнымъ тономъ.

Яша, не отвѣтивъ ни слова, потянулъ за собою дверь и скрылся.

Минутъ черезъ пять онъ вернулся съ небольшой охапкой дровъ, полѣна въ четыре, и опустилъ ее на полъ. Такъ какъ этой охапки было недостаточно, чтобъ нагрѣть печь, онъ пошелъ за второй охапкой, потомъ за третьей и за четвертой. Затѣмъ онъ подвинулъ къ печкѣ стулъ, поставилъ на него скамеечку, взлѣзъ и сталъ вынимать вьюшки. Спуститься на полъ, съ вьюшками въ обѣихъ рукахъ, было не совсѣмъ легко, но, упражняясь въ этомъ каждый день, онъ пріобрѣлъ нѣкоторую ловкость, и ему удалось спуститься благополучно и на этотъ разъ. Потомъ, онъ сунулъ въ печь нѣсколько растопокъ, зажегъ спичку и затопилъ. Дрова быстро разгорѣлись.

— Яша, покажи-ка руки, сказала ему барышня, видѣвъ какъ онъ, подымаясь съ полу, проводилъ ладонями вдоль панталонъ своихъ.

Яша обернулся къ барышнѣ и распустилъ передъ ней вѣеромъ всѣ десять пальцевъ, покрытые сажею.

— Иди ихъ мыть скорѣе и приходи учиться, сказала она ему.

Яша каждый день повторялъ съ Глафирой Алексѣевной склады и выводилъ у нея буквы величиною въ полвершка. Склады не всегда давались ему: б—а выходило часто бо, и — а во, иногда и бу и ву, какъ случится. За то держалъ перо онъ такъ хорошо, что ни одинъ писарь не могъ-бы держать лучше; буквы выходили ровными, красивыми. Только чернильныя пятна, размазанныя во всю страницу, въ видѣ кометы съ хвостомъ, часто скрывали красоту письма. Въ то утро, когда начинается нашъ разсказъ, чернило такъ и капало дождемъ на Яшину тетрадь, перо такъ и валилось изъ рукъ, словно у Яши онѣмѣли пальцы. А складовъ онъ какъ будто и не училъ совсѣмъ. До складовъ, до писанія-ли, было ему въ тотъ день! Онъ только и думалъ, какъ-бы попасть въ кухню и хоть однимъ глазкомъ взглянуть на только-что пріобрѣтеннаго котенка. Глафира Алексѣевна сердилась; и нельзя было не сердиться.

— Ты никогда такъ дурно не учился какъ сегодня, сказала она Яшѣ, по окончаніи урока. Постой-ка въ углу съ часокъ.

Каково же было Яшѣ стоять цѣлый часъ въ углу, когда въ кухнѣ чуть не умиралъ съ голоду котенокъ. Слезы такъ и катились по щекамъ у Яши, а запачканные въ чернилахъ пальцы такъ и разводили черныя полосы по всему лицу.

Часъ прошелъ, и арестъ кончился. Яша бросился къ дверямъ, какъ будто кто толкнулъ его въ спину. Но едва успѣлъ онъ очутиться у кровати, гдѣ лежалъ завернутый въ большой платокъ котенокъ, какъ снова зазвенѣлъ въ углу колокольчикъ.

«Какъ-бы опять не засадила!» подумалъ онъ и тутъ-же рѣшился неидти къ барышнѣ и на случай если бы она пришла за нимъ въ кухню — заранѣе спрятаться. Онъ сунулся было подъ кровать; однако образумился и пошелъ. Со страхомъ отворилъ онъ къ барышнѣ дверь…

— Ты и пыли не стиралъ сегодня въ комнатѣ, съ неудовольствіемъ проговорила она. Сотри скорѣе.

Ни одно приказаніе Глафиры Алексѣевны, никогда и никѣмъ не исполнялось съ такою скоростью, какъ послѣднее Яшею. Мигомъ исчезла пыль со всего, что было покрыто пылью. Затѣмъ Яша снова очутился въ кухнѣ.

Несчастный котенокъ, мучимый голодомъ, жалостно пищалъ. Яша просилъ мать налить въ блюдечко немножко молока и хотѣлъ самъ напоить его; но напоить такое маленькое животное, не имѣвшее и девяти дней, было весьма не легко. Какъ Яша ни прижималъ къ блюдечку голову котенка, какъ ни ласкалъ и ни увѣщевалъ его, какъ ни осыпалъ нѣжнѣйшими именами, все же котенокъ молока и не касался. Онъ только вертѣлъ головкой вправо и влѣво, да продолжалъ пищать по прежнему.

«Съ голоду умретъ бѣдняжка!» подумалъ Яша и заплакалъ. Но Домна, такъ звали Яшину мать, сумѣла помочь горю. Она попробовала напоить котенка какъ поятъ новорожденныхъ телятъ, съ пальца, употребивъ на это мизинецъ. Эта попытка удалась и при первой каплѣ, попавшейся въ ротъ котенку, Яшины слезы замѣнились радостнымъ смѣхомъ. Когда худенькое туловище маленькаго животнаго замѣтно раздулось отъ молока, Яша осторожно взялъ котенка со стола, завернулъ еговъ шерстяной платокъ и положилъ на кровать; самъ-же сталъ на колѣни подлѣ кровати, облокотился и, устремивъ глаза на крошечную головку, едва виднѣвшуюся изъ-подъ платка, расположился, чуть ли не навсегда, остаться въ этой позѣ, какъ звонъ колокольчика опять заставилъ его разстаться съ котенкомъ. Яша вздохнулъ и, не сводя глазъ съ котенка, медленно пошелъ къ дверямъ.

— Пора столъ накрывать. Я должна тебѣ сегодня обо всемъ напоминать. Это выводитъ меня изъ терпѣнія, проговорила барышня съ выраженіемъ досады.

Накрывать столъ, служить за столомъ, то есть, мѣнять тарелки, ножи и вилки, было вмѣнено въ обязанность Яшѣ. Онъ исполнялъ все это со всевозможною осторожностію, и не помнится, чтобъ онъ сломалъ или уронилъ что нибудь. Только въ этотъ день была замѣтна въ его движеніяхъ необыкновенная спѣшность, и, когда Домна поставила на столъ суповую миску, и Яша громко произнесъ обращаясь къ барышнѣ: «Пожалуйте кушать», — къ столу не былъ подвинутъ для барышни стулъ. По замѣчанію барышни, что ей не на что сѣсть, Яша бросился къ ближайшему стулу, приподнялъ его обѣими руками и, вмѣстѣ со стуломъ, на полдорогѣ, повалился на полъ. Отъ стула отлетѣла ножка. Яша покраснѣлъ и, не зная что дѣлать, сталъ приставлять ножку къ стулу.

— Не починить тебѣ… оставь! сказала барышня. Слѣдовало бы порядкомъ наказать тебя за такую неосторожность, и еслибъ это не случилось съ тобою въ первый разъ у меня, я бы заставила тебя полдня простоять въ углу.

— Досада какая! прошептала Домна, вынося изъ комнаты сломанный стулъ.

III.

Чрезъ два дома отъ Глафиры Алексѣевны жило семейство Зайцевыхъ. Любинькѣ было шесть лѣтъ. Она ходила ежедневно къ Глафирѣ Алексѣевнѣ учиться и училась вмѣстѣ съ Яшею, дѣлая какъ и онъ, большіе успѣхи. Но въ тотъ день, когда Яша былъ осчастливленъ пріобрѣтеніемъ котенка, Любинька, по случаю какого-то домашняго праздника, не приходила къ уроку; а Яша такъ и горѣлъ нетерпѣніемъ показать ей своего найденыша, и на другой день, какъ только Любинька успѣла снять пальто, Яша принесъ котенка изъ кухни и положилъ его на полъ, дабы Любинька могла разомъ замѣтить всю красоту его. Маленькое животное, отъ слабости и отъ неумѣнія ходить, лежало неподвижно, протянувъ всѣ четыре лапки, какъ мертвая черепаха.

— Ахъ, прелесть какая! воскликнула дѣвочка и, осторожно поднявъ его съ полу, поднесла къ губамъ.

— Любинька! не держите крѣпко; лапки сломаете… видите, тоненькія какія!

Дѣвочка продолжала любоваться.

— Знаешь, Яша, такого хорошенькаго котенка во всемъ свѣтѣ нѣтъ.

— Я знаю, что нѣтъ, съ гордостью подтвердилъ его счастливый обладатель.

— А ты мнѣ не подаришь его?

— Подарить такого прелестнаго котенка? Какъ можно!

Она вздохнула.

— Ты какъ назовешь его?

— Хотѣлъ было назвать Машкой, а мама говоритъ: назови Васькой. Ну, Васькой и назовемъ.

— И крестить будемъ? спросила она.

— Будемъ.

— Я кумушкой.

— Вотъ затѣяли что!… сердито проговорила Домна, убиравшая въ ту минуту со стола чашки. Крестить! Забава какая!

— Можемъ и не крестить, согласились дѣти.

— Ты бы надѣлъ на него бантикъ, красненькій или розовенькій, посовѣтовала Любинька.

— У него и шеи-то нѣтъ совсѣмъ, и глаза не смотрятъ, а вы ужь: надѣвай ему бантикъ! Лучше отнесемте Васюличку въ кухню, да уложимте спать.

Вошла Глафира Алексѣевна и, при видѣ котенка, о существованіи котораго она еще ничего не знала, съ любопытствомъ взглянула на него и объявила, что она кошекъ терпѣть не можетъ и не желаетъ, чтобъ котенка вносили въ комнату.

Яша, взявъ маленькое животное изъ рукъ Любиньки, понесъ его въ кухню. Отдавъ его тамъ на попеченіе своей матери, онъ вернулся въ комнату и присѣлъ къ учебному столу, подлѣ Любиньки. Урокъ начался съ басенъ Крылова. «Попрыгунья Стрекоза» и «Мартышка и Очки» были сказаны Яшею наизусть безъ одной ошибки, за что онъ и получилъ, по окончаніи урока, цѣлыхъ пять съ крестомъ. Любинька, на этотъ разъ, училась не такъ хорошо, какъ обыкновенно. Ея мысли были заняты котенкомъ, появленіе котораго было для нея такъ неожиданно и ново.

IV.

Васька росъ не по днямъ, а по часамъ, какъ говорится. Прошло мѣсяца четыре, и никто не призналъ бы въ немъ того слабаго, жалкаго котенка, котораго мы видѣли въ началѣ нашего разсказа. Онъ вытянулся вершковъ на пять, сталъ ловкимъ, рѣзвымъ и весьма красивымъ молодымъ котомъ; весь день прыгалъ, лазилъ и вертѣлся, какъ будто готовился въ клоуны. Забраться почти до верху гардины и сброситься оттуда на полъ, было ему ни почемъ. А какъ шалилъ-то онъ… хуже всякаго ребенка. То свалитъ со стола очки, то книгу, то рабочій ящикъ со всѣми иголками и клубками, то выпьетъ сливки или съѣстъ остатокъ масла, который бережливая хозяйка прибрала бы до слѣдующаго дня. Страхъ какъ не жаловала его Глафира Алексѣевна за всѣ проказы эти, и не принадлежи онъ Яшѣ, котораго она любила какъ хорошаго мальчика и не хотѣла огорчать безвинно, — этого кота-озорника давно бы не было у нея въ квартирѣ. Желтыя канарейки, весело прыгавшія въ клѣткахъ съ жердочки на жердочку, часто привлекали на себя вниманіе молодаго кота. Ему такъ бы и хотѣлось поймать хоть одну изъ нихъ, но какой-то страхъ удерживалъ его отъ этого преступленія. Однако, желаніе поохотиться осилило въ немъ наконецъ чувство страха и, пользуясь однажды тѣмъ, что въ комнатѣ никого не было, онъ сталъ медленно, безпрестанно озираясь кругомъ, подыматься по гардинѣ къ самому карнизу; поднявшись достаточно высоко, онъ бросился на клѣтку и, вцѣпясь въ нее всѣми лапами, жадно смотрѣлъ на птичку. Испуганная птичка заметалась во всѣ стороны и забилась грудью и носикомъ о желѣзную рѣшетку. Смерть для нея была бы неизбѣжна, если бы въ ту самую минуту не вошла въ комнату Глафира Алексѣевна. Но Глафира Алексѣевна не тотчасъ обнаружила свой гнѣвъ и свой испугъ. Она не вскрикнула, не ахнула, не топнула ногой на виновнаго; но тутъ же повернула назадъ, вышла изъ комнаты, отыскала спринцовку, которой имѣла обыкновеніе орошать деревья и цвѣты, наполнила ее водою и, вернувшись въ комнату, такъ ловко направила холодную струю въ кота, что тотъ вздрогнулъ и, запищавъ, въ ту же минуту спрыгнулъ на полъ и пустился по корридору съ такою быстротою, какъ будто спасался отъ дикаго звѣря.

За этимъ происшествіемъ вскорѣ послѣдовало другое не меньшей важности; но прежде чѣмъ разсказать, въ чемъ состояло оно, надо познакомить читателя съ одною личностью, а именно: съ Зефирной.

Зефирка была изъ породы шпицъ; бѣлая, съ длинною шерстью, падающею ей на глаза, старая и беззубая, но ворчливая еще и злая. Она была взята къ Глафирѣ Алексѣевнѣ девять лѣтъ тому назадъ щенкомъ и съ тѣхъ поръ ни одного дня не была съ ней въ разлукѣ. Глафира Алексѣевна любила ее какъ бы собственное дитя; спала съ ней на одной кровати, позволяла ей ѣсть одновременно изъ той же тарелки, изъ которой ѣла сама, и каждый день, къ обѣду заказывала для нея котлетку подъ соусомъ и покупала парочку бисквитовъ; по субботамъ собственноручно мыла ее и чесала; а когда брала въ гости и было холодно или свѣжо, то закутывала ее въ собственный пледъ.... И вотъ что случилось:

Глафира Алексѣевна сидѣла за круглымъ столомъ, посреди комнаты и, держа на колѣняхъ свою возлюбленную собаку, читала. Вошелъ котъ Васька съ кускомъ сырой говядины въ зубахъ. Зефирка, обладавшая прекраснымъ чутьемъ, спустилась съ колѣнъ, подбѣжала къ коту и безъ церемоніи бросилась отнимать у него лакомый кусочекъ. Но Васька въ обиду не дался и рѣшился защищать свою законную собственность во что бы то ни стало, кусочекъ говядины онъполучилъ отъ Домны. Зефирка заворчала, потомъ залаяла, потомъ завизжала. Глафира Алексѣевна озабоченно смотритъ подъ столъ, гдѣ происходитъ борьба, подзываетъ къ себѣ Зефирку, беретъ ее на руки, ласкаетъ, цѣлуетъ и видитъ.... о ужасъ! у Зефирки изъ праваго глаза идетъ кровь, а глазъ закрытъ. Глафира Алексѣевна чуть не упала въ обморокъ; она вскрикнула и застонала; потомъ, не выпуская изъ рукъ собаки, вскочила съ мѣста и такъ сильно дернула за сонетку, что у колокольчика, проведеннаго въ кухню, оторвался язычекъ. Домна и Яша вздрогнули и бросились къ дверямъ.

— Чтобъ кота здѣсь больше не было въ квартирѣ, слышите! проговорила барышня дрожащимъ отъ негодованія голосомъ. Вотъ что онъ надѣлалъ! Она указала на закрытый глазъ Зефирки. — Сейчасъ же прочь его изъ моей квартиры! И если этотъ котъ, говорю вамъ заранѣе, попадется гдѣ бы то ни было на глаза мнѣ, то не сдобровать ему, знайте это!…

Яша проворно схватилъ Ваську и выбѣжалъ съ нимъ на черную лѣстницу.

— Куда же дѣть его? печально думалъ Яша, стоя на лѣстницѣ у окна и крѣпко держа кота въ своихъ объятіяхъ. Оставить на дворѣ — замерзнетъ, или собаки разорвутъ. На чердакъ пустить? И на чердакѣ замерзнетъ. Запереть въ подвалъ развѣ? Да ключъ у хозяина.

Онъ прижалъ кота еще крѣпче къ груди своей, поцѣловалъ его въ голову и заплакалъ.

— О чемъ это? спросилъ его дворникъ, шедшій по лѣстницѣ съ большой вязанкой дровъ на спинѣ.

Яша не отвѣчалъ, но продолжалъ плакать. Дворникъ свалилъ въ четвертомъ этажѣ свою вязанку и, возвращаясь, остановился передъ Яшею.

— Все еще плачешь? Аль посѣкли? спросилъ онъ, слегка потрепавъ мальчика за волоса.

— Не посѣкли; а кота вотъ моего барышня въ квартирѣ держать не велѣла.... Выгнала! И чтобъ вишь отнюдь на глаза показываться болѣе не смѣлъ! А куда ему дѣться бѣдному въ холода такіе? Отдалъ бы я его кому… да смотрѣть за нимъ никто не станетъ, никто не накормитъ его, не напоитъ порядкомъ, и отъ собакъ не убережетъ никто.

— Да къ намъ его! предложилъ дворникъ. И дѣти обрадуются,и жена не прочь будетъ обзавестись котомъ… Мышей-то у насъ видимо-невидимо.

У Яши просіяло лицо.

Только, Никита Матвѣевичъ, чтобъ дѣти не мучали его, не били, за уши не дергали и на веревку не сажали.

— Да ужь побережемъ его, не бойсь!

Яша рукавомъ куртки отеръ глаза.

Входъ въ квартиру дворника былъ тутъ же подъ лѣстницей. Дворникъ отворилъ тяжелую дверь и вошелъ; но прежде чѣмъ успѣлъ войти Яша, сверху раздался голосъ Домны.

— Яша! барышня за чѣмъ-то зоветъ.

Онъ проворно сунулъ Ваську въ дверь и побѣжалъ вверхъ по лѣстницѣ.

V.

Васька былъ весьма радушно принятъ дѣтьми дворника. Каждый изъ нихъ подзывалъ его къ себѣ, каждому хотѣлось подержать его или хоть погладить; всѣ кормили его хлѣбомъ, поили молокомъ, укладывали спать.... Налюбовавшись и наигравшись котомъ вдоволь, дѣти побѣжали играть въ снѣжки. Мать, стоя передъ лоханкой, занималась мытьемъ; а Васька, на котораго некому было больше обращать вниманіе, свободно расхаживалъ по комнатѣ, взлѣзалъ на комодъ, на окна, побывалъ во всѣхъ углахъ и незамѣтнымъ образомъ для хозяйки, пробрался въ чуланъ. Немного погодя, вошла въ чуланъ за чѣмъ-то и хозяйка. На полу лежитъ объѣденный кусокъ пирога, разбитая бутылка, откуда вылилось все молоко, купленное въ то утро; посреди лужи кислыхъ щей или квасу лежала опрокинутая кружка; изъ корзины былъ высыпанъ картофель. Кто былъ виновникомъ этого безпорядка — отгадать было нетрудно.

— Разбойникъ! хищный звѣрь! вотъ я тебя!… Постой! ужь проучу порядкомъ! сердилась хозяйка, заглядывая во всѣ уголки чулана. — Убѣжалъ, небось!

Она вернулась въ комнату и только-что хотѣла поискать его подъ лавкой, какъ вдругъ выкатился оттуда клубокъ шерсти; вслѣдъ за нимъ выскочилъ котъ; догнавъ клубокъ однимъ прыжкомъ, онъ продолжалъ катать его по полу, граціозно толкая его лапкой; за нитку отъ клубка тянулось вязанье и, лишенное всѣхъ спицъ, начинало распускаться. Хозяйка ударила кулакомъ по столу и затопала ногами.

— Я-жь тебя!…

Испуганный котъ вернулся подъ лавку и забился въ уголъ. Она достала кочергу и стала кочергой выгонять его изъ-подъ лавки. Васька мяукалъ, получая сильные удары. Въ то самое время появился въ дверяхъ, какъ-бы судьбою посланный, нѣжный покровитель шаловливаго кота, Яша.

— Ахъ, не бейте его! ради Бога не бейте! умолялъ онъ разгнѣванную хозяйку, чуть не падая передъ ней на колѣни.

— Осчастливилъ ты насъ котомъ, нечего сказать! ворчала дворничика, продолжая преслѣдовать кота.

— Да оставьте, оставьте!.... не трогайте!.... Дайте я лучше унесу его, чтобъ онъ не надоѣдалъ вамъ больше, говорилъ Яша, подлѣзая подъ лавку.

— Зачѣмъ, зачѣмъ уносить! возопили дѣти. Мы не дадимъ уносить.... онъ нашъ.

— Анъ нѣтъ! Онъ не вашъ, а мой, заспорилъ Яша, мой собственный.

— Коли твой, такъ и бери его къ себѣ, а намъ онъ не нуженъ. На! неси его прочь! сказала дворничиха.

Взялъ опять Яша кота на руки и вышелъ.

VI.

«Кому же я его теперь-то отдамъ?» снова задумался Яша.

— Ахъ, ты мой бѣдненькій!… несчастный ты мой! миленькій!…

И онъ ласкалъ, цѣловалъ, осыпалъ его нѣжными именами, а къ улучшенію участи его придумать ничего не могъ. Но эти ласки, должно быть, надоѣли коту. Онъ ловко вырвался изъ рукъ и пустился вверхъ по знакомой ему лѣстницѣ. Дверь къ кухню была открыта; онъ очутился въ кухнѣ.

— Опять ты здѣсь! закричала на него Домна, притопнувъ ногой.

Испуганный котъ бросился изъ кухни въ коридоръ, изъ коридора завернулъ въ комнату барышни и запрятался подъ диванъ.

Барышня, занятая чтеніемъ какой-то англійской книги, появленія Васьки не замѣтила. Вслѣдъ за Васькой явился на цыпочкахъ Яша. Оставить кота подъ диваномъ было опасно; выгнать его оттуда такъ, чтобъ барышня не замѣтила, было невозможно; Яшѣ оставалось одно: стать передъ диваномъ, стать такъ, чтобы собою заслонить его отъ взоровъ барышни, — что Яша и сдѣлалъ.

Постоявъ немного, онъ сѣлъ на диванъ. Между тѣмъ, барышня сложила книгу, сняла очки, встала и подошла къ шкафу. Вынувъ оттуда шаль, шляпу и нѣкоторыя другія вещи, стала все надѣвать на себя, стоя передъ зеркаломъ.

— Позови Домну, обратилась она къ Яшѣ.

Онъ вышелъ.

Занятая своимъ туалетомъ, Глафира Алексѣевна не замѣтила, какъ Васька подошелъ къ шкафу, взлѣзъ на нижнюю полку и улегся. Окончивъ свой туалетъ, она заперла шкафъ, и ключъ положила въ карманъ.

— Я ѣду въ Царское Село, сказала она вошедшей Домнѣ, и вернусь оттуда не ранѣе трехъ дней. Вотъ деньги тебѣ и Яшѣ на ѣду. Прощайте.

Какъ только за барышней затворилась дверь, Яша сунулъ голову подъ диванъ и былъ крайне удивленъ, не найдя тамъ Васьки. Поискавъ подъ всѣми стульями, столами и въ углахъ, онъ отправился искать его въ кухнѣ. Не найдя его и тамъ, Яша вернулся въ комнату.

— Да гдѣ же Васька? Васька!… Васька!…

«Мяу!» — послышалось откуда-то.

— Гдѣ это?

«Мяу!»

— Да гдѣ же?

«Мяу!»

Яша и Домна стали прислушиваться.

«Мяу.... мяу.... мяу....»

— Въ шкапу! догадалась Домна. Запертъ! Вотъ тебѣ и на! Оказія-то какая! Что станешь дѣлать теперь? Ключа вѣдь нѣтъ.

Яша только ротъ раскрылъ. Потомъ застучалъ кулаками въ дверцы, не зная какъ выразить свое участіе заключенному.

Положеніе того было довольно непріятное и было-бъ еще непріятнѣе, если-бъ онъ зналъ, что барышня уѣхала съ ключомъ въ карманѣ на три дня. Пробыть три дня безъ пищи и питья — не шутка!

— Онъ голоденъ, я не кормилъ его сегодня, говорилъ Яша матери, не зная, что питомецъ его имѣлъ случай насытиться въ тотъ день въ чуланѣ дворничихи. И завтра нельзя будетъ накормить его, и послѣ-завтра. Онъ умретъ съ голоду, прибавилъ онъ совсѣмъ печально.

— Ну, авось и не умретъ, утѣшала его мать. Звѣрь не человѣкъ, можетъ долго безъ пищи прожить. Въ деревнѣ иной разъ корова по три дня безъ пищи стоитъ; на ногахъ ели-еле держится, и ничего.... Живетъ!

Но эти доводы не убѣдили Яшу. Когда мать ушла, онъ принялся, напрягая всѣ свои силы, отодвигать шкафъ отъ стѣны. Шкафъ былъ не великъ и не тяжелъ, такъ что Яшѣ было по силамъ отодвинуть его. Яшѣ хотѣлось знать, нѣтъ-ли у шкафа со стороны обращенной къ стѣнѣ, между досками, отверстія, какъ это часто бываетъ. И дѣйствительно, въ самомъ низу шкафа, въ углу, мыши прогрызли доску, и образовалась дыра такой величины, что можно было просунуть кусочекъ мяса. Это открытіе совершенно успокоило Яшу. Онъ тотчасъ побѣжалъ въ кухню спросить у матери что нибудь для Васьки поѣсть и, получивъ нѣсколько кусочковъ сырой говядины, сталъ ихъ просовывать въ отверстіе. Нельзя было сомнѣваться въ томъ, чтобы Васька не насытился. Такимъ образомъ была доставлена ему пища и на другой день, и на третій.

Когда барышня вернулась изъ Царскаго, шкафъ былъ ужь подвинутъ къ стѣнѣ. Барышня сняла съ себя шляпу, шаль, перчатки, отворила шкафъ, чтобы все положить въ него обратно..

— Васька! вскрикиваетъ она, когда тотъ выскочилъ изъ шкафа. Васька здѣсь!… Какъ попалъ онъ сюда? Кто впустилъ его? кто осмѣлился впустить, желала-бъ я знать, когда я наистрожайшимъ образомъ запретила впускать… говорила она, краснѣя отъ гнѣва.

Запахъ, обличавшій присутствіе кота, заставилъ Глафиру Алексѣевну нагнуться къ нижней полкѣ шкафа и осмотрѣть все, что лежало тамъ. Лежалъ, между прочимъ, бѣлый кашемировый платокъ. На немъ оказались куски говядины и хлѣба. Платокъ испорченъ; а онъ новый, дорогой.

Гнѣвъ такъ и разыгрался во владѣлицѣ этого платка.

— Домна! Яшка! Сюда скорѣе! Дворника зовите! сказала она, когда тѣ вошли… чтобъ сейчасъ же онъ повѣсилъ кота "или утопилъ! Это ты виноватъ во всемъ, обратилась она къ Яшѣ. Ты завелъ у меня кота, ты впустилъ его въ квартиру, когда я запретила впускать. Высѣчь тебя, и высѣкутъ, настою на томъ, чтобы высѣкли. Дрянной мальчишка!… Что стоишь?.... бѣги за дворникомъ!

VII.

На другой день, рано утромъ, на звонокъ только-что спустившейся съ постели Глафиры Алексѣевны, вошла къ ней въ комнату, съ озабоченнымъ лицомъ, Домна и объявила, что сына ея, со вчерашняго вечера, во всю ночь не было дома.

— И по сю пору нѣтъ, сказала она. Ужь гдѣ-гдѣ я ни искала его! И на дворѣ-то, и въ дровяномъ сараѣ, и во всѣхъ квартирахъ перебывала въ домѣ, и лавки тутъ обѣжала всѣ.... Кого ни спрошу, никто про него ничего не знаетъ. Такъ уже думаю, не-*Въ прорубь-ли попалъ. Мальчикъ смѣлый, бойкій… побѣжалъ по Невѣ, да въ темнотѣ и въ воду! Чего Боже!.... Всю ноченку на пролетъ не спала; все думала: гдѣ то Яша мой? Что-то съ нимъ? Шутка-ли… пропалъ мальчишка!

Прошелъ весь день, а Яша не возвратился. Мать охала, горевала, плакала и, ложась спать, усерднѣе обыкновеннаго помолилась Богу. Это было въ воскресенье, и Любинька, конечно, къ Глафирѣ Алексѣевнѣ учиться не приходила. На другой день, въ понедѣльникъ, пришла.

— Вообразите, барышня, случай-то у насъ какой! поспѣшила сообщить ей Домна, отворяя дверь. Яша мой пропалъ.

Да онъ у насъ, объявила Любинька. Я уговаривала его идти сюда со мною. Нѣтъ, говоритъ… боюсь: высѣкутъ. И Васька у насъ. Неужели и въ самомъ дѣлѣ, Глафира Алексѣевна вы Ваську повѣсить хотите? Ваську повѣсить! Какъ же это можно!… Нѣтъ, этого не дѣлайте, Глафира Алексѣевна… пожалѣйте Ваську. Да и Яшу не сѣките. Онъ, право, не виноватъ ни въ чемъ. Онъ вовсе не хотѣлъ васъ ослушаться или сдѣлать непріятное вамъ. Васька можетъ у насъ остаться навсегда, сказалъ папаша; а Яша, говоритъ папаша, долженъ вернуться къ вамъ какъ можно скорѣе. Но Яша говоритъ, что ни за что не вернется.

— А вотъ я приведу его, разбойника! сказала Домна, переходя отъ горя къ досадѣ. Сколько безпокойства надѣлалъ мнѣ, дрянной мальчишка!

Появленіе Домны у Зайцевыхъ въ кухнѣ не произвело особенно пріятнаго впечатлѣнія на сынка ея. Только-что отворилась дверь изъ сѣней въ кухню, гдѣ онъ сидѣлъ спиною къ дверямъ, держа у себя на колѣняхъ Ваську, какъ онъ почувствовалъ въ волосахъ своихъ прикосновеніе чьей-то руки; голова отъ этой руки закачалась во всѣ стороны, и непріятная боль заставила закричать его и заплакать.

— А ты у меня другой разъ не уходи безъ спросу, заговорила мать; въ чужихъ домахъ безъ моего позволенія не ночуй.... вотъ что!… помни это!

Не столько слова матери, сколько боль въ головѣ, заставили бѣднаго мальчика запомнить на долгое время это наставленіе.

Котъ Васька остался на житье у Зайцевыхъ. Жильцу этому какъ нельзя болѣе была рада Любинька. Онъ былъ отданъ вполнѣ на ея попеченіе, и спать ему было дозволено въ ея постели. Но Васька любилъ держаться своихъ привычекъ и потому въ первые дни пребыванія у Зайцевыхъ онъ то и дѣло что расхаживалъ по комнатамъ, ища мягкую Домнину перину и русскую печь, у заслонки которой онъ любилъ лежать, когда печь остывала. Для дневнаго отдыха ему была назначена у Зайцевыхъ бархатная подушка съ роскошными кистями, лежавпіая до тѣхъ поръ въ кабинетѣ хозяина, но по настойчивой просьбѣ дочери отданная во владѣніе кота.

Любинька играла съ нимъ, когда няня пришла ей сказать, что пора одѣваться и ѣхать на дѣтскій вечеръ. Новенькое бѣленькое платьеце ожидало ее въ дѣтской. Причесаться и одѣться было для Любиньки дѣломъ почти одной минуты. По окончаніи туалета она взглянула на себя въ зеркало; затѣмъ пошла искать по комнатамъ Ваську.

— Вася!… Васенька! гдѣ ты, мой милый? говорила она. Надо мнѣ съ тобой проститься передъ отъѣздомъ.

Но Васенька на прощанье не шелъ. Уѣхать не простившись съ нимъ казалось Любинькѣ невозможнымъ. Она продолжала искать его по угламъ, подъ диванами, стульями, столами.... Его какъ будто не было въ домѣ. Вдругъ вздумалось ей, поискавъ уже вездѣ, взглянуть въ одну изъ печей, въ тотъ день истопленную. Отворяетъ дверцы. Васька, прижавшись къ одной сторонѣ печки, лежалъ на мягкой кучѣ золы и дремалъ. Должно быть, ему тамъ лежалось очень хорошо, потому что, какъ Любинька ни звала его, онъ и не пошевельнулся.

— Да пойди же сюда, мой милый! Завтра рано утромъ положатъ дрова, затопятъ и ты сгоришь, несчастный! убѣждала его Любинька, какъ будто онъ былъ способенъ понимать ее.

Васька не шелъ.

— Такъ я же вотъ сама вытащу тебя, упрямый!

Она протянула къ нему въ печку руки. Васька привсталъ и отодвинулся дальше. Тогда Любинька всунулась въ печь головой и плечами.

— Вотъ я и достала тебя, достала! весело говорила она, опуская Ваську на полъ. — Она притворила дверцы. — Теперь ужь не войдешь туда, мой милый.

— Любинька! Любинька! кричали ей изъ передней отецъ и мать, стоявшіе тамъ въ шубахъ. — Ѣхать пора.

Любинька поспѣшила къ нимъ.

— На что это ты похожа, скажи пожалуйста? воскликнулъ удивленный отецъ. Въ чемъ это руки твои, лицо, платье? Не трубы ли ты чистила?

Любинька подбѣжала къ зеркалу, и удивленіе изобразилось на лицѣ ея. Платье, лицо и шея, все было покрыто сажею.

— Тамъ не костюмированный балъ, чтобъ ѣхать трубочистомъ, продолжалъ отецъ.

— А другаго наряднаго платья нѣтъ у тебя прибавила мать. Приходится тебѣ остаться дома.

Любинька сама знала, что ѣхать было невозможно. А ей бы такъ хотѣлось потанцовать, повеселиться. Отецъ и мать поцѣловали огорченную дочь и уѣхали.

— Это все ты виноватъ, обратилась Любинька къ коту. Дрянной!.. не люблю я тебя, ненавижу..видѣть не могу. Прочь отсюда! — Она топнула на него ногой. Прочь.... прочь.... прочь....

И Ваську выгнали на ночь въ кухню.

VIII.

На слѣдующее утро Яша поспѣшилъ къ Зайцевымъ, навѣстить кота. Въ кухнѣ тамъ, когда вошелъ Яша, кромѣ лежавшаго подъ столомъ стараго бульдога, рачительно охранявшаго владѣнія повара, и Васьки, никого не было. Бульдогъ, которому личность Яши была уже нѣсколько извѣстна, заворчалъ было, но не залаялъ. Котъ лежалъ высоко на печкѣ. Увидѣвъ оттуда Яшу, онъ тотчасъ же спустился. Но не успѣлъ еще онъ дойти, какъ бульдогъ выскочилъ изъ-подъ стола и схватилъ его зубами за шею. Яша съ испуга совсѣмъ растерялся и вздумалъ отмахивать бульдога шапкой, но бульдогъ, не обращая на это ни малѣйшаго вниманія, продолжалъ держать кота. Неизвѣстно, чѣмъ бы кончилось это, еслибъ въ кухню не вошелъ въ ту минуту самъ Савельичъ, поваръ. Онъ крикнулъ на бульдога такимъ грознымъ, оглушающимъ голосомъ, что тотъ сію же минуту оставилъ кота и, поджавъ хвостъ, вернулся на прежнее мѣсто.

Любинька, между тѣмъ, только-что встала съ постели, и няня расчесывала ей волоса. За дверью ея комнаты раздался голосъ Яши.

— Любинька! — Любовь Александровна!… одѣвайтесь скорѣе и приходите въ кухню.

— Зачѣмъ?

— Несчастье случилось.

— Какое несчастье?

Яша разсказалъ.

— Кровь такъ и льется какъ изъ ведра, описывалъ онъ. Чуть дышетъ, бѣдный. Помираетъ совсѣмъ.

Любинька вырвалась изъ рукъ няни и, въ одной юпочкѣ какъ была, бросилась по корридору въ кухню; она бѣжала такъ, что растеряла туфли.

Котъ, печально поникнувъ головой и съежась, сидѣлъ на кухонномъ столѣ.

— Смотрите, какъ кровь-то льется! указывалъ Яша. Надо остановить скорѣе чѣмъ нибудь.

— Ахъ, я знаю чѣмъ.... знаю! успѣла сказать Любинька и выбѣжала.

Чрезъ нѣсколько минутъ она вернулась съ шестигранной сткляночкой въ рукѣ.

— Вотъ! я принесла!… Когда у мамаши голова болитъ, она всегда мочитъ себѣ этимъ виски.