Беспечальное житьё (Шеллер-Михайлов) — ДО

ТОМЪ ОДИННАДЦАТЫЙ.

Приложеніе къ журналу «Нива» на 1905 г.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Изданіе А. Ф. МАРКСА.

1905.

I.

— Наши здѣсь?

Эти слова были торопливо произнесены молодымъ человѣкомъ лѣтъ двадцати двухъ. Онъ только-что вошелъ въ коридоръ театра Верга и около лѣстницы, ведущей въ ложи съ правой стороны, сбрасывалъ на руки сторожа свое пальто.

— Никакъ нѣтъ, — отвѣтилъ сторожъ, отставной солдатъ въ форменномъ сюртукѣ, съ гладко выбритымъ лицомъ и небольшой лысиной.

Молодой человѣкъ развинченной походкой направился въ буфетъ.

Онъ былъ средняго роста, очень худощавъ, съ плоскою, какъ доска, спиною, съ длинными тонкими ногами, съ испитымъ лицомъ, съ желтовато-сѣрымъ цвѣтомъ кожи, съ крайне длинной шеей, съ сильно очерченнымъ кадыкомъ. Его темные, почти черные волосы были причесаны по-англійски, съ проборомъ посрединѣ, и немного спускались вычурными завитками на плоскій, низенькій лобъ, изъ-подъ котораго тупо и безсмысленно смотрѣли тусклые глаза. Его лѣтняя, несмотря на зимнюю пору, шляпа «горшечкомъ» была надѣта нѣсколько на затылокъ, такъ что спереди изъ-подъ нея были видны два завитка волосъ. Сброшенное имъ пальто было тоже легко и могло согрѣвать только осенью, а не въ ноябрьскіе морозы. Его платье было сшито изъ дешеваго пледа. Но вся эта жалкая по матеріалу, не соотвѣтствовавшая времени года одежда была сшита по послѣдней модѣ и даже бросалась въ глаза утрировкою модныхъ безобразій: въ то время носили довольно длинныя пальто, и потому пальто юноши доходило чуть не до пятокъ; модные пиджаки дѣлались короткими, и потому пиджакъ юноши походилъ на фуфайку; модные панталоны носились узенькіе, и потому юноша, повидимому, ежеминутно подвергался опасности, что на немъ лопнуть эти панталоны по всѣмъ швамъ; модные, прямые, стоячіе воротнички, не сходившіеся спереди, были у юноши непомѣрно высоки и, едва доходя до ушей, оставляли спереди открытою всю шею; его манжеты были выставлены вершка на два и поражали какъ вычурными вырѣзками, такъ и громадными бронзовыми запонками съ какими-то болтающимися кольцами. Въ западно-европейскихъ столицахъ такъ одѣваются портными люди-вывѣски, люди-рекламы. Иногда встрѣчается тамъ подобная утрировка моды у теряющихъ свою привлекательность кокотокъ, желающихъ привлечь къ себѣ вниманіе, если не красотою и богатствомъ, то эксцентричностью наряда. За людьми, одѣтыми такимъ образомъ, въ Парижѣ нерѣдко бѣгаютъ съ гиканьемъ и свистомъ «гамэны» по улицамъ; въ театрѣ на нихъ съ хохотомъ указываютъ пальцами посѣтители парадиза.

Молодой человѣкъ прошелъ въ буфетъ, закурилъ папиросу и, кивнувъ головою раскланивавшемуся съ нимъ плотному, черноволосому буфетчику, направился въ длинную боковую галлерею. Здѣсь тянулся рядъ простыхъ столовъ, какъ въ портерной лавкѣ, и стояли двѣ неуклюжія желѣзныя печки, какія ставятся въ сырыхъ и холодныхъ подвальныхъ жилищахъ. Молодой человѣкъ подошелъ къ одной изъ этихъ печей и сталъ грѣться. Вѣроятно, вслѣдствіе легкости одежды его руки съ тонкими и длинными пальцами и его тощее лицо съ длиннымъ носомъ посинѣли и приняли тотъ видъ, который встрѣчается у сильно продрогнувшихъ людей.

Прошло минутѣ десять. До галлереи стали долетать визгливые звуки настраиваемыхъ дрянныхъ музыкальныхъ инструментомъ. Мимо окна, выходившаго въ коридоръ, мелькали фигуры снимавшихъ теплую одежду посѣтителей. Хлопанье входныхъ дверей почти не прекращалось.

— Вашъ извозчикъ спрашиваетъ деньги, — доложилъ молодому человѣку низенькій некрасивый лакей, въ засаленномъ фракѣ, съ грязной салфеткой подъ мышкой.

Молодой человѣкъ посмотрѣлъ на лакея своимъ тупымъ, растеряннымъ взглядомъ, поспѣшно сунулъ руки въ карманы пиджака и, словно вспомнивъ что-то, пробормоталъ въ замѣшательствѣ:

— Скажи, чтобъ ждалъ; я опять поѣду.

— Слушаю-съ, — отвѣтилъ лакей и направился къ выходу на улицу.

Молодой человѣкъ поднялъ кверху брови, уставилъ глаза на грязный съ сѣрыми потеками потолокъ и началъ что-то насвистывать.

Прошло минутъ пять. Къ юношѣ подошелъ какой-то старикъ-нѣмецъ съ руками, засунутыми въ карманы потертаго, сѣраго лѣтняго пальто, съ испорченнымъ оспою, краснымъ лицомъ, съ лысой головой, съ прядью бѣлобрысыхъ волосъ, зачесанныхъ черезъ всю голову отъ одного виска къ другому, съ широкимъ и беззубымъ улыбающимся ртомъ, съ низкими и заискивающими поклонами.

— Мое поштеніе, — произнесъ ломанымъ русскимъ языкомъ нѣмецъ, улыбаясь и низко кланяясь. — Сигаръ вамъ не надо ли еще?

— Нѣтъ… теперь не надо, — отвѣтилъ молодой человѣкъ, почти не взглянувъ на нѣмца.

— Отлишные сортъ теперь есть, и здѣшніе, и иностранные. Съ бандероль втрое будете платить, — приставалъ старикъ.

— Не надо, не надо, еще старыя есть.

— А за вами еще должокъ есть, — съ сладкой улыбкой напомнилъ нѣмецъ.

— Ахъ, да… послѣ зайдите ко мнѣ за деньгами, — проговорилъ юноша, глядя ужъ совсѣмъ въ сторону.

— Да, пожальста… Мнѣ деньги нушны… Нынче такъ трудно, такъ трудно… Если тоше кому изъ господъ что понадобится, прошу рекомендовать пожальста, — закончилъ онъ сильно пониженнымъ тономъ.

— Хорошо, хорошо…

— Вы знайте, я всегда готовъ злушить… я двадцать лѣтъ все между артистокъ…

— Хорошо, хорошо, — нетерпѣливо повторилъ юноша, котораго сильно стѣснялъ этотъ собесѣдникъ-кредиторъ.

Нѣмецъ, слащаво улыбаясь и кланяясь, отошелъ прочь.

Въ оркестрѣ начали играть увертюру изъ «Фенеллы», немилосердно перевирая оберовскую музыку. Молодой человѣкъ, заслышавъ эти раздирательные диссонансы, называвшіеся въ театрѣ Берга музыкой, бросилъ докуренную папиросу и пошелъ черезъ коридоръ въ зрительную залу, пробормотавъ сквозь зубы:

— Чортъ дернулъ меня связаться съ этою сволочью!

— Билетикъ отъ кресла, — спросилъ его человѣкъ въ потертомъ и полиняломъ коричневомъ сюртукѣ, стоявшій у входа въ кресла.

— Мы въ ложѣ, — небрежно отвѣтилъ молодой человѣкъ.

Лакей отворилъ дверь и пропустилъ его въ зрительную залу. Молодой человѣкъ направился въ первый радъ креселъ, пожалъ на ходу нѣсколько рукъ и всталъ у барьера оркестра, спиной къ сценѣ, съ засунутыми въ карманы пиджака руками. Онъ началъ обводить глазами публику. Въ этихъ потускнѣвшихъ, безцвѣтныхъ глазахъ не было никакого осмысленнаго выраженія. Такъ смотрятъ идіоты и спившіеся съ круга люди, не радуясь, не удивляясь, не печалясь ни отъ чего. Невозмутимость его физіономіи можно было сравнить развѣ только съ невозмутимостью физіономіи длиннаго и тощаго бѣлобрысаго дирижера оркестра, хладнокровно махавшаго въ воздухѣ своимъ жезломъ, несмотря на ужасающіе диссонансы разбитыхъ, дрянныхъ скрипокъ и воющихъ, подобно голоднымъ псамъ, кларнетовъ и флейтъ. Молодой человѣкъ, наслаждавшійся съ дѣтства гармоническими звуками оркестровъ русской и итальянской оперъ, слышавшій игру Берліоза, Венявскаго, Контскаго, Рубинштейна, не возмущался тѣмъ, что около его спины воютъ и визжатъ разбитые инструменты набранныхъ съ улицы бродячихъ музыкантовъ. Выросшій среди безумной роскоши, въ кружевахъ и бархатѣ, онъ не задумывался о томъ, что на дворѣ крѣпчаетъ морозъ и что ему придется возвращаться домой по этому морозу почти въ лѣтнемъ платьѣ. Привыкшій на школьной скамьѣ сорить деньгами и удовлетворять всѣ свои прихоти, онъ не пугался того, что ему не только нечѣмъ заплатить ожидавшему его извозчику, но даже не на что утолить свой голодъ на завтрашній день. Онъ только осматривалъ ложи и думалъ: «не пріѣдутъ ли наши?» «Наши» — это были его пріятели: Аносовъ, графъ Риво, Сухаревъ, Броницынъ, однимъ словомъ, вся тогдашняя золотая молодежь, на счетъ которой онъ въ послѣднее время пилъ, ѣлъ, кутилъ. Много нужно было пережить, чтобы дойти до этого идіотскаго состоянія, когда человѣкъ начинаетъ, подобно низшему животному, жить только сегодняшнимъ днемъ, а этому юношѣ едва пошелъ двадцать второй годъ.

Музыканты допилили до конца увертюру; прорванный, потрескавшійся и мѣстами облупившійся занавѣсъ началъ, словно нехотя, не вдругъ подниматься, зацѣпившись за что-то и производя какой-то глухой шумъ; въ креслахъ послышалось движеніе садившихся на мѣста зрителей, въ райкѣ кто-то зычно и протяжно крикнулъ: «браво». Молодой человѣкъ тоже опустился на первое попавшееся кресло въ первомъ ряду. На сцену вышла какая-то «выходная» пѣвица-француженка безъ голоса, безъ знанія музыки, въ плохонькомъ туалетѣ, съ неловкими манерами, въ перчаткахъ подозрительной чистоты, разорванныхъ на ладоняхъ. Она начала что-то пѣть несмѣлымъ, разбитымъ и хриплымъ голосомъ, точно моля о пощадѣ и дозволеніи скорѣе уйти за кулисы. Это была одна изъ тѣхъ несчастныхъ артистокъ-нищихъ, которыя добываютъ скудный кусокъ хлѣба пѣніемъ двухъ-трехъ жалкихъ пѣсенокъ и которымъ не шикаютъ, не свищутъ, не аплодируютъ, потому что онѣ пробуждаютъ чувство жалости и состраданія. При видѣ такой артистки зрителю дѣлается совѣстно, точно онъ виноватъ въ томъ, что она должна выходить на всеобщее публичное осмѣяніе, точно онъ ежеминутно ожидаетъ, что вотъ-вотъ эта пѣвица, не кончивъ куплета, разрыдается самыми искренними слезами. Молодой человѣкъ не смотрѣлъ на пѣвицу. Закинувъ одну руку за спинку кресла, онъ все пристальнѣе и пристальнѣе слѣдилъ за публикой, входившей въ ложи, гдѣ то и дѣло появлялись нарумяненныя и набѣленныя женщины въ соболяхъ, въ бархатѣ, въ кружевныхъ косынкахъ на головахъ, въ золотыхъ крупныхъ цѣпяхъ на шеяхъ, съ брильянтовыми звѣздами въ волосахъ, въ брильянтовыхъ кольцахъ сверхъ перчатокъ. Едва ли наряды этихъ женщинъ останавливали вниманіе юноши, едва ли отвернулся онъ отъ сцены, чтобы не видать жалкую пѣвицу, едва ли не смотрѣлъ онъ на оркестръ, чтобы не видать какъ разъ передъ собою возбуждавшую омерзѣніе фигуру совершенно лысаго музыканта съ искусственнымъ, придѣланнымъ къ очкамъ носомъ, которымъ плохо прикрывалось темное отверстіе посрединѣ этого испитого лица, напоминавшаго голый черепъ: онъ просто тревожно ждалъ «нашихъ».

— Позвольте, это мое мѣсто! — обратился къ молодому человѣку шамкающимъ голосомъ какой-то лысенькій и сѣденькій старичокъ съ ввалившимися въ беззубый ротъ губами, въ высокомъ галстукѣ, поддерживающемъ его дряблую головку на морщинистой и желтой шеѣ.

Молодой человѣкъ, не разслышавъ фразы, отодвинулъ свои длинныя, протянутыя къ барьеру ноги, чтобъ пропустить старика. Старичокъ остановился въ недоумѣніи и нѣсколько минутъ пережевывалъ и обсасывалъ свои собственныя губы, приготовляясь явственнѣе заявить свою претензію. Наконецъ, онъ наловчился и, поправивъ съ важнымъ видомъ большой орденъ, висѣвшій почти во всю его грудь на бѣлой манишкѣ, болѣе твердо и внятно произнесъ:

— Это-съ мое мѣсто!

— А! — равнодушно отвѣтилъ молодой человѣкъ и, передернувъ плечами, пересѣлъ на другое кресло.

Старичокъ съ важнымъ видомъ нахохлившагося индѣйскаго пѣтуха сѣлъ въ свое кресло, снова поправилъ крестъ, какъ видимый знакъ своего достоинства, и, послюнивъ плоскіе, морщинистые пальцы, началъ заботливо заглаживать впередъ рѣденькіе, сѣдые волосики на вискахъ, пережевывая съ неудовольствіемъ свои вялыя, сморщенныя губы, точно какое-то скверное и отвратительное кушанье.

— Позвольте, это мѣсто занято, — обратился, между тѣмъ, къ молодому человѣку его новый сосѣдъ. — Сюда сейчасъ придетъ мой товарищъ.

Молодой человѣкъ молча всталъ, оглядѣлъ первый рядъ креселъ, что-то подумалъ и, взглянувъ на одну изъ ложъ, быстро пошелъ изъ партера, довольно сильно скрипя сапогами и твердо ступая по гулкому полу, прикрытому дешевенькой и вытертой «дорожкой». Черезъ минуту его фигура показалась въ одной изъ нижнихъ ложъ съ лѣвой стороны, гдѣ сидѣли двѣ женщины, — одна молоденькая, набѣленная и нарумяненная, хорошо одѣтая и поминутно смѣявшаяся, чтобы показать свои бѣлые зубы; другая старая, очень некрасивая, сухая и одѣтая плохо, напоминавшая собою бѣдную приживалку богатой особы. Молоденькая женщина протянула руку юношѣ и засмѣялась безъ всякой видимой причины.

— Здравствуйте! — по-французски проговорилъ молодой человѣкъ, садясь на свободный стулъ сзади молодой женщины.

— Какъ это вы здѣсь одни? — спросила она.

— Наши еще не пріѣхали, — озабоченно отвѣтилъ онъ,

— Кто будетъ?

— Не знаю… Я сегодня былъ у всѣхъ и никого не засталъ дома…

Молодая женщина засмѣялась.

— Можетъ-быть, они въ циркѣ?

— Ну, вотъ еще! — тревожно произнесъ молодой человѣкъ и закусилъ губы.

— Вы для Маріонъ де-Норманди подписку на подарокъ устраиваете? — спросила молодая женщина.

— Да, — разсѣянно отвѣтилъ молодой человѣкъ.

— Это съ вашей стороны очень хорошо… Признательность!..

Онъ промолчалъ, не слушая ее. Онъ уже не безъ страха думалъ въ это время, что его пріятели дѣйствительно могутъ не пріѣхать, что они точно могли поѣхать въ циркъ.

— Много собрали?..

Отвѣта не послѣдовало.

— Что это вы такъ разсѣяны?.. Влюблены? — заговорила молодая женщина, смѣясь и ударяя его вѣеромъ.

— А? Что? — очнулся юноша.

— Я васъ спрашиваю: много ли собрали для Маріонъ?..

— Нѣтъ еще, — отрывисто отвѣтилъ онъ, глядя въ сторону.

Съ минуту онъ молчалъ, сдвинувъ брови и кусая губы, потомъ вдругъ всталъ и пробормоталъ:

— А вотъ я сейчасъ узнаю!

Молоденькая женщина посмотрѣла на него съ недоумѣніемъ, не понимая, о чемъ онъ хотѣлъ узнать.

Онъ направился къ кассѣ, узнавать, брали ли на сегодняшній вечеръ ложу его пріятели.

— Pauvre jeune homme! — съ состраданіемъ вздохнула спутница молодой женщины.

— Ah, il est bien bête! — отвѣтила молодая женщина и расхохоталась.

Молодой человѣкъ, между тѣмъ, подошелъ къ кассѣ и столкнулся лицомъ къ лицу съ своимъ двойникомъ. У кассы стоялъ другой юноша, похожій, какъ двѣ капли воды, на перваго: та же одежда, та же прическа, то же выраженіе лица, тотъ же цвѣтъ кожи, только второй юноша былъ выше ростомъ, имѣлъ русые, а не темные волосы, и его воротнички и манжеты были не изъ бѣлаго полотна, а изъ темно-синяго съ бѣлыми клѣтками. Испитое лицо этого юноши ежеминутно подергивалось: онъ моргалъ глазами и конвульсивно передергивать ротъ. Онъ уже нѣсколько нѣтъ страдалъ пляскою св. Витта. Это служило предметомъ потѣхи для его богатыхъ пріятелей, а ему помогало отчасти существовать на ихъ счетъ: онъ былъ для нихъ интересенъ хоть своими гримасами.

— Наши здѣсь, Флери? — спросилъ первый изъ юношей.

— Не знаю, я самъ пришелъ справиться. Ты, Винтеръ, давно здѣсь? — произнесъ второй, подергивая ртомъ и подмигивая глазами.

— До начала пріѣхалъ… Никого знакомыхъ… въ первомъ ряду, кажется, все занято…

— Скажите, пожалуйста, Аносовъ какую ложу взялъ? — обратился Флери къ кассиру, подмигивая глазами.

— Онъ еще не бралъ ложи, — отвѣтилъ въ форточку кассиръ.

— Ну, такъ графъ Риво бралъ?

— И они не присылали за ложей. Я для нихъ удержалъ тридцатый и двадцать девятый нумера.

Молодые люди пожали плечами и отошли отъ кассы. Ихъ начинала серьезно безпокоить мысль, что въ театръ не явится ни Аносовъ, ни графъ Риво.

— Не поѣхали ли они въ циркъ? — проговорилъ озабоченно Флери.

— Ну, вотъ еще! — тупо произнесъ Винтеръ и вдругъ оживился, вспомнивъ про что-то. — А у меня ждетъ Никита. Весь день гонялъ сегодня, — проговорилъ онъ.

— Такъ поѣдемъ туда, — живо сказалъ Флери, передергивая ротъ.

— Ну да, не найдешь еще и тамъ… Га-га-га! — вдругъ расхохотался Винтеръ глуповатымъ смѣхомъ.

— Что ты?

— Представь: пріѣхалъ сюда, закурилъ папироску, а Никита, подлецъ, присылаетъ лакея спросить денегъ.

— Ну?

— Я даже руку въ карманъ сунулъ.

— Ну?

— Ничего… Ничего… Га-га-га!

— Нѣтъ, это вѣдь подлость.

— Что?

— Ты понимаешь, я сегодня разсчитывалъ…

Въ эту минуту съ шумомъ распахнулась входная дверь, и въ нее быстро вошелъ Петръ Павловичъ Муратовъ, весь занесенный морозною пылью.

— А, какими судьбами! Здравствуй! — въ одинъ голосъ крикнули Флери и Винтеръ. — Ты въ ложѣ?

— Нигдѣ еще покуда, — отвѣтилъ Муратовъ, холодно и небрежно пожимая протянутыя ему руки.

— Бери ложу. Двадцать девятый нумеръ бери. Наши въ тридцатомъ. Веселѣе будетъ.

— Аносовъ будетъ?

— Какъ же, какъ же, всѣ наши!

— Ложу… двадцать девятый нумеръ, — небрежно сказалъ Муратовъ кассиру, бросая въ открытую форточку деньги.

Онъ взялъ билетъ и пошелъ. Винтеръ и Флери пошли за нимъ. Они вдругъ оживились. Ихъ тусклые глаза теперь нѣсколько освѣтились выраженіемъ удовольствія.

Низенькій, сморщенный, похожій на обезьяну отставной музыкантъ изъ военныхъ, занимавшій мѣсто капельдинера при ложахъ, снялъ съ Муратова пальто. Муратовъ усѣлся въ свою ложу, Флери и Винтеръ прошли въ сосѣднюю.

— Развѣ Аносова еще нѣтъ? — спросилъ Муратовъ.

— Нѣтъ. Онъ, вѣроятно, ко второму отдѣленію пріѣдетъ, — отвѣтилъ Винтеръ.

Муратовъ немного сдвинулъ брови и лѣниво и небрежно сталъ осматривать театръ, не обращая вниманія на сцену.

Сарай, превращенный въ театръ, выглядѣлъ неприглядно и походилъ на длинный звѣринецъ съ рядомъ стойлъ, въ которыхъ помѣщались самыя разнообразныя животныя. Пыль замѣчалась на всемъ, покрывала масляную краску, которою были слегка вымазаны доски, раздѣлявшія стойла, лежала на жалкихъ и безвкусныхъ украшеніяхъ крайнихъ литерныхъ ложъ, затемняла драпировку этихъ ложъ. Сама публика выглядѣла при довольно тускломъ освѣщеніи грязною и непривлекательною и, повидимому, томилась тоскою. Оживленіе, но оживленіе пьяное, требовавшее ежеминутнаго вмѣшательства полиціи и составленія протоколовъ, замѣчалось главнымъ образомъ въ совершенно темной части театра, въ райкѣ, гдѣ масса оборванцевъ, мелкихъ ремесленниковъ, уличныхъ мальчишекъ, коломенскаго отребья неистово гоготала при какой-нибудь циничной выходкѣ артистовъ, набранныхъ въ самыхъ трущобныхъ кафе-шантанахъ Западной Европы и давно утратившихъ свои микроскопическіе таланты, а потому удваивавшихъ свое умѣнье кривляться.

Среди этой развратной и буйной черни, затиснутой, подобно арестантамъ, въ тѣсную клѣтку райка, высились угрюмыя фигуры полицейскихъ солдатъ, готовыхъ каждую минуту схватить за шиворотъ слишкомъ буйнаго гуляку. Изъ креселъ то и дѣло оборачивался назадъ дежурный полицейскій офицеръ, заслышавъ сзади шумъ и неумѣренные крики. Онъ сидѣлъ точно на горячей сковородѣ, поминутно вертясь и двигаясь. Обязанность довольно трудная… Въ партерѣ было болѣе тихо, болѣе скучно. Здѣсь, среди масеы мелкихъ приказчиковъ иностранныхъ магазиновъ, среди молодыхъ гулякъ и старыхъ ловеласовъ средней руки, мелькали мундиры гвардейцевъ, флотскихъ офицеровъ, инженеръ-механиковъ. Нѣкоторые изъ зрителей, наугощавіиись въ теченіе дня, спали сномъ праведниковъ, сидя въ креслахъ. Одинъ какой-то гуляка почти лежалъ, закинувъ голову на спинку своего кресла и протянувъ ноги на кресло передняго ряда. Атмосфера въ театрѣ напоминала атмосферу переполненнаго народомъ ночлежнаго пріюта, и только отъ времени до времени въ этомъ тяжеломъ воздухѣ проходила струя не то уксуса, не то выдохшагося о-де-лавандъ: это въ коридорахъ проносили горячія канфорки, на, которыя наливалась какая-то пахучая жидкость. Здѣсь трудно было встрѣтить красивое лицо: испитыя физіономіи молодыхъ и старыхъ мужчинъ, съ землистымъ, поблеклымъ цвѣтомъ кожи, напоминавшимъ о золотухѣ, чахоткѣ и гемороѣ; нарумяненныя и напудренныя лица молодыхъ женщинъ съ наглыми взглядами, съ беззастѣнчиво-открытыми грудями; огрубѣвшія лица нѣсколькихъ плотныхъ старухъ, сидѣвшихъ въ креслахъ и устремлявшихъ ястребиные взгляды на молодежь, точно ища добычи, — все это было не привлекательно. Если и встрѣчались женщины красивыя или, по крайней мѣрѣ, умѣвшія казаться красивыми, то можно было безошибочно сказать, что это француженки. Но и эти женщины были по большей части не первой молодости. Онѣ пріѣзжали въ Россію добывать хлѣбъ уже въ то время, когда имъ становилось трудно промышлять, своимъ тѣломъ даже во Франціи, заявлявшей въ дѣлѣ разгула спросъ на всякую дрянь. Смотря на эту публику, можно было смѣло утверждать, что большинство пріѣхало сюда вовсе не ради спектакля, что тутъ обдѣлывались, какъ на биржѣ, темныя денежныя сдѣлки: одинъ хотѣлъ повыгоднѣе продать, другой желалъ повыгоднѣе купить, третій разсчитывалъ зашибить грошъ посредничествомъ между продавцами и покупателями, а тусклое освѣщеніе театра словно говорило, что всѣ сдѣлки на этой биржѣ скандала требуютъ полумрака, боясь болѣе яркаго освѣщенія.

Муратовъ окинулъ все это усталыми глазами и тоскливо перевелъ ихъ на сцену.

На сценѣ ломался какой-то старый, тощій и жалкій нѣмецъ въ свѣтло-коричневомъ фракѣ, съ фалдами до пять и въ панталонахъ, сшитыхъ изъ бѣлой бумажной скатерти съ крупными синими узорами. Голодъ, нищета, бездарность — все это вспоминалось при взглядѣ на него. Прибавьте къ этому старость, дряхлость — и вы поймете трагическое положеніе этого человѣка, который когда-то существовалъ потому, что онъ былъ красивъ, молодъ, умѣлъ пѣть скабрезныя пѣсни. Теперь за него самого никто не далъ бы и гроша; теперь у него не было голоса; теперь у него не было даже зубовъ, позволявшихъ хотя порядочно фразировать куплеты. У старика остался одинъ шансъ добывать скудный хлѣбъ: цинизмъ. Онъ прибѣгалъ къ этому средству съ усердіемъ отчаянія. Онъ пѣлъ нѣмецкіе куплеты такого содержанія, которое не только заставляло краснѣть, но которое было омерзительно. Онъ издавалъ такія звукоподражанія, отъ которыхъ становилось не только стыдно, но отъ которыхъ дѣлалось тошно. Партеръ, слушая его, хранилъ гробовое молчаніе или шикалъ, но раекъ, поощряемый стоявшею у входа въ мѣста за креслами буфетною прислугою, гоготалъ и кричалъ неистовыми голосами: bis. Полупьяной мастеровщинѣ, жителямъ общихъ подваловъ и чердаковъ, отребью столичнаго населенія были понятны не иностранныя слова, но космополитическіе жесты, не тонкіе намеки фразъ, но грубые звуки. Чтобы хладнокровно выносить все это, нужно долго жить въ вертепахъ столицы, долго падать нравственно, долго извращать свой вкусъ. Но тутъ были и дѣти, тутъ были и дѣвочки, кромѣ неизмѣнно присутствовавшихъ на этихъ спектакляхъ дочерей содержателя театра. Этимъ дѣтямъ, быть-можетъ, въ будущемъ покажутся недостаточно пикантными, недостаточно возбуждающими и подобные жесты, и подобныя звукоподражанія; имъ будетъ нужно что-нибудь еще болѣе голое.

Старикъ кончилъ свои кривлянья, раекъ неистово зааплодировалъ. Муратовъ зѣвнулъ, пожалъ нетерпѣливо плечами и сталъ, чисто по инстинкту, шикать. Винтеръ и Флери взглянули на него вопросительно.

— Пошло! — проговорилъ онъ, снова зѣвая.

Молодые люди туповато усмѣхнулись и тоже стали шикать.

— Дѣйствительно, онъ, знаешь, надоѣлъ, пріѣлся… Вообще, зачѣмъ это Бергъ держитъ подобную сволочь! — проговорилъ Винтеръ.

Муратовъ сразу пересталъ шикать и посмотрѣлъ на молодыхъ людей съ какимъ-то презрѣніемъ, какъ на излишне угодливыхъ лакеевъ. Въ его головѣ промелькнула мысль, что они сами такая же сволочь, какъ этотъ артистъ.

— Неужели Аносовъ не будетъ? — вопросительно произнесъ Флери, моргая глазами и подергивая ртомъ.

— Что? — въ недоумѣніи спросилъ Муратовъ и снова нахмурился. — Вы же сказали, что онъ взялъ долгу.

— Нѣтъ… знаешь, — началъ растерянно Винтеръ: — для него оставлена только эта ложа.

Муратовъ слегка поблѣднѣлъ и закусилъ нижнюю губу.

— Глупо было говорить, что онъ здѣсь, — пробормоталъ онъ раздражительнымъ тономъ. — Вы оба вѣчно что-нибудь соврете.

— Нѣтъ… это странно… мы, знаешь, думали, что онъ непремѣнно будетъ, — продолжалъ оправдываться Винтеръ. — Ты заѣзжалъ къ нему сегодня?

— Нѣтъ, — отрывисто отвѣтилъ Муратовъ.

Онъ лгалъ: онъ былъ у Аносова передъ самымъ началомъ спектакля и не засталъ его дома. Ему было досадно, что онъ, подобно этимъ двумъ «пошлякамъ», какъ онъ мысленно называлъ Флери и Винтера, тоже ждетъ Аносова и боится, что тотъ не пріѣдетъ. Онъ негодовалъ на этихъ «пошляковъ» за то, что они заставили его взять ложу, обманувъ его.

— Ты куда отсюда? — спросилъ Винтеръ.

— Домой, — отрывисто отвѣтилъ Муратовъ.

— Ну-у! — какъ-то растерянно проговорилъ Винтеръ, теряя надежду поужинать хотя на счетъ Муратова. — Сегодня, знаешь, отлично бы съѣздить куда-нибудь на тройкѣ… первый снѣгъ.

— Что-жъ, и прокатайтесь, — съ ироніей замѣтилъ Муратовъ и всталъ.

Первое отдѣленіе спектакля кончилось.

Муратовъ прошелъ въ буфетъ, закурилъ папиросу, бросилъ ее черезъ минуту и снова лѣниво побрелъ въ ложу. Винтеръ и Флери уже стояли въ одной изъ противоположныхъ ложъ и, сильно жестикулируя и смѣясь, бойко разговаривали съ какими-то только-что пріѣхавшими мальчиками. Это были гимназисты первой гимназіи, одѣтые не въ форменное платье. Винтеръ, повидимому, въ чемъ-то убѣждалъ мальчугановъ, то прижимая кулакъ къ своей груди, то поднося кончики пальцевъ къ своимъ губамъ. Онъ былъ необыкновенно оживленъ и походилъ на комиссіонера, на фактора, которые осаждаютъ новопріѣзжихъ иностранцевъ на станціяхъ желѣзныхъ дорогъ и въ отеляхъ большихъ заграничныхъ городовъ. У мальчугановъ физіономіи дѣлались все болѣе и болѣе глуповато-умильными, какъ у дѣтей, передъ которыми взрослые разставляютъ одно за другимъ различныя лакомства, обѣщая имъ дать этихъ лакомствъ. Флери, тупо слушая, стоялъ около Винтера и его передергивало болѣе обыкновеннаго.

Минутъ черезъ пять, Винтеръ и Флери явились въ ложѣ возлѣ Муратова. Винтеръ торопливо вытащилъ записную книжку, вырвалъ листокъ бумаги и началъ писать. Черезъ минуту онъ свернулъ бумажку и позвалъ обезьяно-подобнаго старика, находившагося при ложахъ.

— Отнеси это къ Леа Пиронъ. Отвѣтъ нуженъ.

Старикъ молча взялъ записку и пошелъ.

— Что это, вы угостить Пироншу хотите? — насмѣшливо спросилъ Муратовъ.

— Нѣтъ… представь, случай: знакомая молодежь, знаешь, пріѣхала… просить познакомить, — проговорилъ Винтеръ, засовывая записпуіо книжку въ карманъ.

— Это вонъ тѣ? — спросилъ Муратовъ, указывая глазами на противоположную ложу.

— Да.

— Драть бы еще ихъ надо, а не съ разными Пиронъ знакомить.

— Hy-у!.. Мы, знаешь, приглашаемъ Леа Пиронъ собственно потому, что она съ горничной всегда ѣздитъ… Ахъ, что за дѣвчонка — прелесть!.. Да, вотъ мы сейчасъ уѣдемъ, такъ пришли тебя спросить: ты подписался на подарокъ Маріонъ де-Норманди?.. Ее, знаешь, надо поощрить…

— Нѣтъ, не подписался, — отвѣтилъ Муратовъ.

— Ну-у!.. Вѣдь ты съ ней знакомъ! Она послѣзавтра будетъ нѣтъ у Сакса въ бенефисѣ… Всѣ наши будутъ… Весь demi-monde соберется.

— Я не буду, вѣроятно, на бенефисѣ Сакса.

— Это почему? это почему?

— Потому что не буду!

— Что это съ тобой?.. Всѣ наши, знаешь, будутъ… Послѣ поѣдемъ кутить… Маріонъ обѣщалась ѣхать… Аносовъ на свой счетъ хотѣлъ устроить весь пиръ.

— Ну, и наслаждайтесь!

Винтеръ и Флери какъ-то глупо посмотрѣли на Муратова, не понимая, какъ можетъ онъ пропускать добровольно случай покутить на чужой счетъ. Въ эту минуту сторожъ принесъ отвѣтъ отъ Леа Пиронъ.

— Ѣдетъ, ѣдетъ! Отлично! обрадовался Винтеръ и запахалъ записочкой, показывая ее мальчуганамъ, сидѣвшимъ на другой сторонѣ театра. Мальчуганы оживились и заерзали на своихъ стульяхъ въ ложѣ.

— Ну, прощай, мы тамъ будемъ ее ждать, — сказалъ

Винтеръ, протягивая руку Муратову. — Да ты не хочешь ли съ нами ѣхать?..

— Я?! — съ изумленіемъ спросилъ Муратовъ, и въ его глазахъ блеснулъ огонекъ гнѣва.

— Да. Они будутъ рады… Это, знаешь, добрые малые, имъ все равно… Вонъ тотъ, долговязый, съ краснымъ лицомъ и длинной шеей, сынъ бывшаго откупщика Сидорова, а этотъ, маленькій, что на дѣвочку похожъ, сынъ милліонера-грека графа Вангелова… не имѣетъ ни отца, ни матери…

— Да какое мнѣ дѣло, кто они? — нетерпѣливо произнесъ Муратовъ, пожимая плечами…

— Да вѣдь все равно, наши ужъ не пріѣдутъ…

Муратовъ стиснулъ отъ злобы зубы. Онъ понималъ, что эти «идіоты» намекаютъ на пустоту его кармановъ совершенно безсознательно, но не злиться на нихъ не могъ.

— И очень хорошо сдѣлаютъ, такъ какъ здѣсь по обыкновенію тоска, — отвѣтилъ онъ холодно и сдержанно.

— Ну-у!.. А какъ же ты? — съ недоумѣніемъ спросилъ Винтеръ, не понимая, что будетъ дѣлать Муратовъ, не встрѣтивъ Аносова и его пріятелей.

Муратовъ терялъ терпѣнье.

— Я тебя не понимаю, — отвѣтилъ онъ, пожимая плечами.

— Ну да, какъ же ты одинъ… куда поѣдешь? — путаясь, говорилъ Винтеръ.

Флери только подмигивалъ лѣвымъ глазомъ, точно приглашая Муратова не упрямиться и ѣхать съ ними.

— Вѣроятно, домой поѣду, — отвѣтилъ Муратовъ.

— Ну-у! — почти съ сожалѣніемъ произнесъ Винтеръ. — Впрочемъ, какъ знаешь… Намъ, знаешь, пора… Прощай!

Онъ и Флери пожали руку Муратову и шумно стали пробираться на другую сторону театра. Обезьяно-подобный сторожъ, не получивъ ни гроша за обычные комиссіонерскіе труды, составлявшіе главную его доходную статью, ворчливо началъ разставлять въ ложѣ стулья. Винтеръ и Флери были уже на противоположной сторонѣ и оживленно говорили съ мальчуганами. Черезъ пять минутъ въ ихъ ложѣ появилась Леа Пиронъ. Мальчики сбились сконфуженно въ кучу при видѣ въ своей ложѣ перезрѣлой, некрасивой, безголосой и потому очень снисходительной и покладистой артистки. Имъ приходилось впервые имѣть дѣло съ «артисткой», съ «кокоткой». До сихъ поръ они посылали записочки только горничнымъ. Она, улыбаясь глуповатой улыбкой, развязно усѣлась къ барьеру ложи. Подлѣ нея помѣстился Винтеръ. Остальная молодежь осталась позади.

— Сволочь! — пробормоталъ Муратовъ и поднялся съ мѣста, проговоривъ: — пальто!

Сторожъ засуетился, подавая ему пальто. Муратовъ сунулъ ему въ руку пару серебряныхъ монетъ и пошелъ изъ ложи, зазвенѣвъ саблею и обративъ на себя всеобщее вниманіе.

— А, здравствуйте! — окликнулъ его кто-то и протянулъ ему руку.

Муратовъ взглянулъ на встрѣтившагося и сухо поздоровался съ нимъ. Это былъ молодой человѣкъ лѣтъ двадцати шести, въ поношенномъ фракѣ, съ складной шляпой подъ мышкой. Слѣды гульбы, безсонныхъ ночей, попоекъ ярко врѣзались въ черты его лица. Его глаза походили на глаза пьянаго, вѣки были припухлы, щоки одутловаты и дряблы, цвѣтъ лица былъ изжелта-блѣденъ, какъ у больного водянкой.

— А вы, Вощиновъ, здѣсь неизмѣнно! — насмѣшливо усмѣхнулся Муратовъ.

— Дѣла! дѣла! — развелъ руками молодой человѣкъ. — Вы знаете, нашъ братъ теперь вездѣ нуженъ. У однихъ артистовъ съ содержателемъ театра столько дѣлъ, что на двоихъ аблакатовъ хватитъ.

— И все по мировымъ?

— Да. На-дняхъ было дѣло въ мировомъ съѣздѣ. Преинтересное… Вы помните, тутъ подрались Пиронъ и Дегазонъ.

— Знаю, знаю!.. До свиданья!

Муратовъ небрежно кивнулъ головой и, не протягивая руки, но дослушавъ разсказа, пошелъ изъ театра. Вощиновъ повернулся на каблукахъ, ухватилъ кого-то за руку и проговорилъ:

— А вы знаете, кто это?

— Нѣтъ!

— Муратовъ, извѣстность въ своемъ родѣ! Хлыщъ страшнѣйшій. Гроша нѣтъ за душой, а живетъ припѣваючи и задираетъ носъ. Ему то купчиха богатая, то старушка благочестивая покровительствуютъ — глядишь, онъ, какъ говорится, и сытъ, и пьянъ. Въ карты тоже счастливо играетъ. На-дняхъ, говорятъ, потерялъ расположеніе купчихи Вахромеевой и теперь груститъ, вѣроятно. Да ему что! Пристроится какъ-нибудь. Красивъ, дюжъ, здоровъ — что же еще нужно? А тутъ еще, къ довершенію всѣхъ благъ, мундиръ.

Винтеръ говорилъ быстро, точно куда-то спѣша, и сильно жестикулировалъ руками, какъ человѣкъ, привыкшій говорить передъ публикой.

— Что же это онъ такъ рано изъ театра уѣхалъ?

— Вѣрно, Аносова нѣтъ, такъ поѣхалъ его разыскивать, или на свиданіе спѣшитъ. Вѣдь всѣ они только разными Аносовыми и живутъ въ трудныя, времена. Аносовы ихъ и поятъ, и кормятъ, и амурами услаждаютъ. Вы видали его, Аносова-то?

— Нѣтъ.

— Олухъ царя небеснаго. Нѣсколько лѣтъ все юнкеромъ служитъ. Длинный-предлинный такой, розово-молочное такое лицо, глаза точно у теленка черные, бакенбарды мягкія, рѣденькія — совсѣмъ, знаете, телятиной выглядитъ. Кокотка по призванію, только въ юнкерскомъ мундирѣ. И ужъ что за дура, что за дура, такъ это и представить себѣ трудно… Да пойдемте, я посмотрю, нѣтъ ли его въ театрѣ. Покажу вамъ.

Вощиновъ насильно и торопливо повлекъ своего случайнаго слушателя въ театръ, но, сдѣлавъ десять шаговъ, остановился и обратился къ одному изъ сторожей, стоявшихъ группою въ коридорѣ и обсуждавшихъ свои денежныя сдѣлки:

— Если Друмъ будетъ меня спрашивать — позови меня. Я буду сидѣть во второмъ ряду креселъ съ правой стороны. Друмъ — это самый безпокойный артистъ, — снова обратился Вощиновъ къ своему случайному слушателю. — Вѣчно съ кѣмъ-нибудь судится. Вотъ и теперь побилъ въ трактирѣ маркера. Приходится защищать. Вы не повѣрите, сколько здѣсь дѣлъ. Это вѣдь настоящій вертепъ скандаловъ…

Они вошли въ зрительный залъ.

Вощиновъ уже раскланивался съ нѣкоторыми изъ дамъ полусвѣта, съ падшими женщинами низшаго сорта, съ Флери и Винтеромъ.

— Вы знаете этихъ господъ? — спросилъ Вощиновъ у своего спутника, указывая глазами на Флери и Винтера.

— Нѣтъ.

— Это тоже прихлебатели Аносова, Броницына, графа Риво, Сухарева, однимъ словомъ, всѣхъ, у кого есть деньги… Такъ по цѣлымъ днямъ и рыщутъ, чтобы гдѣ-нибудь попить, да поѣсть на чужой счетъ. Бездомники… Недавно тоже чуть не влопались въ хорошую исторію. Обѣдали у Дюссо съ однимъ армейскимъ юнкеромъ; денегъ ни у кого; юнкеръ возьми, да и сцапай серебро, вышелъ изъ ресторана, заложилъ серебро и, какъ ни въ чемъ не бывало, воротился съ деньгами, заплатилъ за обѣдъ и бросилъ еще даже десять рублей на водку…

— Ну, и что же?

— Поймали! Дуракъ: билетъ ссудной кассы не бросилъ на улицѣ… Я удивляюсь, какъ они это глупо все дѣлаютъ. Концовъ спрятать не умѣютъ… Впрочемъ, потушили дѣло. Во-первыхъ, у юнкера были родные извѣстные богачи, а во-вторыхъ, для Дюссо не выгодно тягаться съ этою молодежью, лучше смотрѣть на все сквозь пальцы… А ужъ когда-нибудь эти Флери да Винтеры попадутъ на скамью подсудимыхъ!

— Служащіе или учащіеся еще?

— Нигдѣ не доучились. Перебывали въ десяти учебныхъ заведеніяхъ и отовсюду выгонялись за скандалы. Теперь, говорятъ, Флери поступаетъ въ одно злачное мѣстечко. Онъ будетъ тамъ не безполезенъ. У него полъ-Петербурга знакомыхъ, а это-то и нужно будетъ ему на новомъ поприщѣ. Можно будетъ дѣлишки обдѣлывать, Винтеръ же просто матушкинъ сынокъ. Мать — вдова, кутитъ напропалую, все промотала; дядя у нихъ есть, аптекарь или зубной врачъ, онъ ихъ дѣлишки ведетъ теперь, да поправить нельзя. И вѣдь, что за мѣдный лобъ у этого птенца: ему чуть въ глаза не плюютъ, а онъ ничего, смѣются, и живетъ на счетъ богачей и кокотокъ. Можете себѣ представить, не брезгаетъ даже подачками отъ этихъ женщинъ, ѣздить въ ихъ экипажахъ, когда онѣ сами не хотятъ кататься… Bonjour, bonjour! — закивалъ головой Вощиновъ одной изъ проходившихъ сзади нижнихъ ложъ кокотокъ, дѣлая ей любезный жесть рукою. — Тоже моя кліентка: недавно описали у нея имущество, нужно выручать…

— Вощиновъ, на пару словъ, — тихо окликнулъ Вощинова какой-то немолодой господинъ съ нафабренными усами и дѣловымъ видомъ. — Познакомьте меня съ этой… какъ ее…

— Съ Камиллой Ге? — быстро скороговорной спросилъ Вощиновъ. — Сейчасъ, сейчасъ! Вотъ случай!

Онъ быстрыми шагами съ озабоченнымъ видомъ пошелъ изъ зрительной залы въ коридоръ, гдѣ скрылась Камилла Ге.

— Хорошія дѣла у господина Вощинова, — съ серьезноважнымъ видомъ проговорилъ господинъ съ нафабренными усами, обращаясь къ господину, котораго только-что посвящалъ Вощиновъ въ тайны этой жизни. — Даровитый человѣкъ, очень даровитый; краснорѣчіе, знаете, у него, ну, и законы знаетъ… Теперь это главное. Намъ дѣльцы нужны. Да-съ, замѣтный будетъ присяжный повѣренный.