О современных задачах истории

О СОВРЕМЕННЫХ ЗАДАЧАХ ИСТОРИИ.1

О современном состоянии и значении всеобщей истории.

Речь, произнесенная в торжественном собрании

Императорского Московского Университета

орд. проф. всеобщей истории Т. Грановским.

Москва, 1852.

О физиологических признаках человеческих пород и их отношении к истории.

Письмо Эдвардса к А. Тьерри,

переведенное и дополненное Т. Грановским

(«Магазин землеведения и путешествий», изд. Н. Фроловым)"

Москва, 1852.

Среди множества писаний, изготовляемых к срокам и едва переживающих время своего появления, особенно приятно встретиться с произведением зрелой, обдуманной мысли. Не часто достается такое удовольствие, зато ценится оно тем более. Оно ве только питает мысль, но и призывает ее к повой деятельности. Сумма умственного удовольствия значительно возрастает, когда, поверив свои понятия чужой опытной мыслью, возбуждаешься ею к дальнейшим соображениям и выводам. Слово, одаренное этой возбудительной силой, без сомнения, не праздно; даже разноглася в том или другом частном пункте с писателем, все же остаешься благодарен ему как за обильный материал для мысли, так и за благодетельное влияние на усиленную ее деятельность. Нам, конечно, не поставят в упрек, что мы только теперь говорим о двух литературных произведениях, из которых одно появилось в самом начале прошлого года, а другое — в половине его. Именно потому мы и считаем себя вправе сделать такое отступление от обыкновенного порядка, что совершенно убеждены в неэфемерном значении двух сочинений, которые изданы под этими заглавиями. Речь г. Грановского, вместе с переведенной и дополненной им статьей А. Тьерри2, есть, по нашему твердому убеждению, одно из тех важных и прочных приобретений нашей литературы в прошлом году, которые должны наиболее содействовать к распространению основательных знаний о предмете — в настоящем случае знаний исторических. С произведениями этого рода, каков бы ни был их внешний объем, знакомить публику, полагаем мы, никогда не поздно.

Г. Грановский пишет и издает мало. Не раз делали ему этот упрек пишущие и печатающие много. Всякий любит мерить на свой аршин. Кто, однако, не знает, что литературное достоинство всего менее измеряется многописанием? Есть словоохотливые писатели, любящие выносить перед публику каждое свое личное ощущение; за недостатком другого материала, они готовы, пожалуй, вести подробную летопись того, что делается у них в семье, в кабинете; хочет или не хочет публика, они расскажут ей, что пишут или только намерены писать они и что читают и даже на какой странице остановились в чтении. За такими писателями не угоняешься; у них всегда найдется, о чем поговорить с «благосклонным читателем». С публикой у них идет постоянный, непрерывающийся разговор; не случилось целой статьи, он не забудет напомнить о себе где-нибудь хоть подстрочным замечанием с выразительным знаком вопрошения. Винить ли г. Грановского, что он понимает дело писателя несколько иначе, что литература никогда не была для него складочным местом личных ощущений, имеющих цену разве лишь для самого пишущего, что из уважения к читающей публике он привык делать строгий выбор между своими работами и не иначе являться на суд ее, как с зрелой и обдуманной мыслью? Нельзя, конечно, требовать, но как не пожелать, чтоб и другие поучились у него этой благоразумной разборчивости. Издатели потерпели бы убыль в счете листов печатной бумаги, но литература — мы уверены — выиграла бы в достоинстве и благородстве, освободясь от лишнего хлама, без нужды ее обременяющего.

Г. Грановский видит в литературе не поденное ремесло, а благородное искусство. Немногие еще в наше время сохранили столько чувства изящной формы и чистоты вкуса. Редко можно встретить изложение более строгое и воздержанное на слова и вместе более выразительное по отношению к самому содержанию. Г. Грановский не расточителен на слова, потому что знает им цену, и умеет усилить вес их своим употреблением. Сжатая речь его проста, стройна и в то же время оригинальна. Так приятно отдохнуть на ней после широковещательных разглагольствий, которыми наводняют литературу многочисленные дилетанты, усиливающиеся, во что бы то ни стало, выбиться из толпы. Не щеголяя фразою, не наряжаясь в нее, г. Грановский всегда умеет сообщить ей особенный колорит и движение. Самое построение фразы отличается у него своими особенностями. В речи его не замечается недостатка слов и нет ни малейшей распущенности. Разные объяснительные и дополнительные речения, свойственные языку, так искусно подбираются у него в средину речи, что фраза представляется совершенно замкнутой, нисколько не теряя, впрочем, своей полноты и определенности. Те, которые не по слуху только знакомы с произведениями г. Грановского, конечно, не раз замечали эту яркую особенность в его способе изложения. Не решая, в какой мере согласуется она с неизменными законами языка, мы, однако, не можем не отличить ее как весьма характеристичную черту в слоге писателя. Благородство и изящество формы, оригинальная манера, слог — все это вещи очень редкие в наше время; не ценить их нельзя, когда неряшество, дряблость и распущенность языка стали до такой степени обыкновенными явлениями в литературе, что на них больше не обращают внимания.

Впрочем, мы только мимоходом коснулись этой стороны сочинений г. Грановского, чтоб, между прочим, в самых условиях внешней их формы указать читателю на одну из весьма уважительных причин, почему литературная производительность автора не простирается далее известных пределов. Кто не имеет цинической привычки являться перед публикой в чем попало, даже в спальном костюме, кто постоянно думает об отделке своих произведений, тот никогда не будет принадлежать к числу литературных борзописцев. Но в настоящем случае нас особенно привлекает самое содержание тех статей, которые в продолжение прошлого года вышли в свет с именем г. Грановского. Желание обменяться с автором некоторыми мыслями и сообщить читателям журнала главные его положения относительно современного состояния исторических знаний побуждает нас остановиться на самых важных пунктах его речи с некоторой подробностью.

Исторический обзор разных воззрений на историю автор начинает весьма издалека:

«Вопросы о теоретическом значении истории, о приложении ее уроков к жизни, о средствах, которыми она может достигать своих действительных или извне ей поставленных целей, не новы. Они обращали на себя внимание великих умов древнего мира и составляют неистощимое содержание ученых прений в наше время… По коренным условиям своей жизни Восток не мог принять участия в решении вопросов такого рода. Они никогда не входили в сферу, в которой сосредоточена деятельность восточной мысли. Азиатским народам не чужда врожденная человеку потребность знать свое прошедшее, но их любознательность находит легкое удовлетворение в родословных списках, в простых перечнях событий и в исторических песнях. Содержание этих памятников, представляя обильный, хотя большей частью однообразный, материал стороннему исследователю, не могло на той почве, которой принадлежит по происхождению, уясниться до науки или облечься в формы художественных произведений. Летопись и песня могут, конечно, быть верным отражением народного быта, но они не в состоянии служить орудиями умственного образования. Они живо и любовно напоминают народу прошедшее, не приводя его к ясному сознанию настоящего. Требуя от истории рассказа, а не поучений, Восток довольствовался самыми бедными, хотя соответствующими его общественному развитию, формами исторического предания. Единственное исключение составляют священные книги евреев»3.

Затем, по естественному порядку, автор переходит к древнему-классическому миру, чтоб определить в главных чертах господствовавшее в нем воззрение на историю. Немногие страницы, в которых он характеризует самые видные направления греческих и римских историков, обнимают вместе с тем и существенные черты древнего исторического искусства. Не теряя много слов, автор прямо ставит читателя на ту точку зрения, с которой человек классического мира обсуживал исторические произведения своего времени, и потом показывает особенности эллинского воззрения от позднейшего римского. Воспользуемся для того и другого словами самой речи:

«Греки и римляне смотрели на историю другими глазами, нежели мы. Для них она была более искусством, чем наукой. Такое воззрение естественным образом вытекало из целого порядка вещей и основных начал античной образованности. Задача греческого историка заключалась преимущественно в возбуждении в читателях нравственного чувства или эстетического наслаждения. С этой целью соединялась нередко другая, более положительная. Политические опыты прошедших поколений должны были служить примером и уроком для будущих. „Я буду удовлетворен, говорит Фукидид, если труд мой окажется полезным тому, кто ищет достоверных сведений о прошедшем, а равно и о том, что по ходу дел человеческих может повториться снова“. Это практическое направление выразилось еще с большей силой в произведениях римских историков; но в лучшие времена римской литературы оно всегда соединялось с нравственно-эстетическими целями. Тесная связь истории с жизнью, черпавшей из нее многостороннее назидание, сообщала нашей науке важность, которой она, при всех сделанных ею с тех пор успехах, не имеет в настоящее время. Назвав ее наставницей жизни, Цицерон выразил господствовавшее у древних воззрение. Они верили в могущество примеров. Их жизнь, далеко не так сложная, как жизнь новых народов, нередко повторяла одни и те же явления и таким образом открывала возможность прилагать к делу опыты минувшего»4.

На следующей странице автор продолжает:

«При господстве таких направлений произведения древней история не могли походить на ученые сочинения нового времени, более или менее носящие на себе печать кабинетной работы. Историки Греции и Рима принадлежали преимущественно высшим сословиям общества и часто описывали такие события, в которых были личными участниками или свидетелями. Они старались сообщить рассказам своим как можно большую красоту и ясность, сделать их доступными для сколь можно большего числа читателей. Изящная форма составляла необходимое условие значительного успеха. Но под изяществом формы разумелась не одна красота изложения, а художественное, на основании общих законов искусства совершенное построение материалов. История, по словам Лукиана, родственница поэзии, а историк должен походить на ваятеля, который не создает мрамора или металла, но творчески сообщает им прекрасный образ. В теоретических исследованиях о формах, свойственных историческим сочинениям, и об отношении их к искусству вообще высказался склад ума обоих народов классической древности. Греки требовали преимущественно поэтической, римляне — риторической стихии. Последняя, впрочем, была неизбежна вследствие того значения, какое красноречие имело в античной государственной жизни»5.

Это верное понимание важнейших условий древнего исторического искусства и местных его различий, так ясно и раздельно выработанных в духе двух главных народностей античного мира, едва ли нуждается в подтверждении с нашей стороны. Оно взято из самых исторических памятников и согласно подтверждается всей совокупностью одновременных явлений. Одна из несомненных великих заслуг античного человека состояла именно в том, что он всюду за собой нес облагораживающий элемент искусства — не только в сферу мысли, в свою духовную деятельность, но и в самую жизнь. История впервые облеклась в художественные формы в Греции; до того времени существовал лишь голый исторический материал. Однажды коснувшись его своим живительным дыханием, искусство произвело те неумирающие памятники истории, которые, неизменно переходя из одного поколения в другое, со всех собирают одну дань удивления. Рим постепенно развил у себя другое, более практическое направление, которого целью было приложение уроков прошедшего к настоящему: связь между отдаленными частями одного целого яснее представлялась уму, история стала наставницей жизни; но потребность искусства, художественного изложения сохранила свою прежнюю силу и для римских историков. Выработанное однажды историческим процессом, будет ли то идея, учреждение или только форма, не пропадает и для позднейшего потомства. Римское историческое искусство тоже оставило по себе много прекрасных памятников, составляющих для нас предмет изучения. Думать ли, что эта потребность отжила вместе с тем миром, который видел первое ее проявление, или она существует в той же самой силе и для нашего времени? Г. Грановский, по-видимому, не допускает последнего предположения.

«Необозримая масса накопившихся в течение тысячелетий источников нашей науки (говорит он) может навести страх на самого смелого и предприимчивого исследователя. А между тем эта масса ежедневно увеличивается открытием неизвестных памятников или поступлением в ученый оборот таких, на которые до сих пор не было обращено надлежащего внимания. У всех европейских народов заметно однообразное стремление собрать в одно целое все сохранившиеся свидетельства и предания о своей старине. Великие труды французских бенедиктинцев и отдельных ученых XVII и XVIII века бледнеют пред однородными предприятиями нашего времени. Просвещенное участие правительств дает средства к осуществлению начинаний, неисполнимых силами частных лиц. Одновременно с превосходными изданиями летописей и государственных актов европейских держав предпринимаются в другие части света ученые экспедиции, раскрывающие перед нами тайны погибших цивилизаций и народностей. Бесчисленные монографии доводят до сведения большинства читателей результаты новых открытий и показывают их отношения к предшествовавшему состоянию науки. Самый круг исторических источников беспрестанно расширяется. Сверх словесных и письменных свидетельств всякого рода, от народной песни до государственной грамоты, он принимает в себя памятники искусства и вообще все произведения человеческой деятельности, характеризующие данное время или народ. Можно без преувеличения сказать, что нет пауки, которая не входила бы своими результатами в состав всеобщей истории, имеющей передать все видоизменения и влияния, каким подвергалась земная жизнь человечества. Но изнемогая, с одной стороны, под обременительным богатством материалов, которых одолеть вполне не в силах никакое трудолюбие, историк часто поставлен, с другой стороны, в необходимость заменять собственными предположениями и догадками совершенное отсутствие письменных свидетельств. Ясно, что, при настоящем состоянии истории, она должна отказаться от притязаний на художественную оконченность формы, возможной только при строгой определенности содержания, и стремиться к другой цели, т. е. к приведению разнородных стихий своих под одно единство науки»6.

В самом деле, никогда еще горизонт истории (или та сфера, к которой обращается мысль современного историка) не был так широк, как в настоящее время. Какая великая разница в этом отношении между человеком древнего мира, для которого почти вся история совмещалась в событиях его отечества, иногда только родного города, и нашими современниками, для любознательности которых открыты исторические могилы всех веков на обоих полушариях! Наука нашего временя задала себе неизмеримую задачу не только усвоить себе все сказания, дошедшие до нас от глухой, отдаленной древности, но и поверить их вновь собственными наблюдениями и дополнить или объяснить на основании позже открытых памятников. Требования ее возрастают по мере открытий, которые безостановочно продолжаются в одно и то же время в разных концах исторического мира. С другой стороны, сфера ее беспрестанно расширяется теми новыми вкладами, которые каждый год доставляются ей из неистощимых архивных запасов. Историческая мысль ищет обнять прошедшую жизнь человечества со всех сторон, проследить ее во всех направлениях; ей нужно знать все элементы, из которых сложилась историческая жизнь того или другого народа: его мифологию, его искусство, литературу, весь быт. Задача, и без того трудная, становится еще многосложнее. Мы совершенно согласны с автором речи, что для истории выросла новая великая потребность — привести свои разнородные стихии под одно единство науки; мы также думаем, что исследование, постоянное, неутомимое и многостороннее исследование, сделалось в наше время одним из самых существенных и необходимых элементов истории, что она должна посвящать ему большую часть своих усилий. Но неужели правда, что она должна отказаться от всех притязаний на художественную оконченность формы? Неужели правда, что элемент искусства для нее более не существует? Позволим себе усомниться в этом. Что однажды открыто гением человечества, то не стирается веками. Требования науки могли увеличиться вследствие расширения ее области, но едва ли утратили для нас свою силу прежние. Идеал художественного исполнения отдалился на значительное расстояние, осуществление его стало в несколько крат труднее; но кто станет утверждать, что он вовсе не существует для историка нашего времени? Во что превратились бы исторические сочинения, которыми так справедливо гордится наш век, если б от них хотели только положительных результатов науки, оставляя в стороне требования искусства? История не обязана в каждом своем произведении непременно обнимать все обилие явлений, подлежащих ее ведению; и в наше время ничто не мешает историческому делателю заняться предпочтительно разработкой той или другой части своего предмета (как это и бывает большей частью); а в таком случае вправе ли он уклониться от художественных требований касательно выполнения? Степени могут быть различны, но общее требование остается неизменно.

Возьмем несколько примеров. Положим, что кто-нибудь из наших современников, литераторов или ученых, взяв летописи, стал бы выписывать из них одно место за другим, сводить их к одним рубрикам и потом выводить из них общие итоги. Неужели такое механическое упражнение заслужило бы в наше время название истории? Или предположим, что темой исторического сочинения избрана жизнь и деятельность какого-нибудь замечательного исторического лица и что автор, собрав весь необходимый материал, разбивает его на несколько частей и рассматривает одного и того же деятеля сначала как семьянина, потом как гражданина, далее как оратора или воина, наконец, как государственного человека, и притом так, что если последняя его деятельность распадается еще на* две или на три стороны, то каждую сторону ставит он в отдельности от другой, под особым параграфом. Неужели кто подобную анатомию живой человеческой деятельности принял бы за историческое изображение и нашел бы в ней полное удовлетворение? Мы с своей стороны должны отказать в своем сочувствии даже тому довольно распространенному (особенно со времени Герена7) способу исторического изложения, по которому события представляются обыкновенно в двойственном виде: сначала в общем и отвлеченном, а потом в их живой конкретности. Такое изложение мы считаем крайне невыгодным для науки, потому что оно нарушает ее целостность, и не совсем полезным для учащихся, потому что юная мысль их, не одолевая двойственности, остается при ней, так что в их представлении раздвояется и самая история, и иное событие решительно принимается за два, одно от другого отличные. Доказывать ли, что этот способ находится в разладе с художественными требованиями? Но ему недостает самого первого условия искусства, т. е. единства.

Впрочем, не распространяясь много об этом частном вопросе, мы можем сослаться на самого автора речи, особенно на изданные им исторические «Характеристики»8; из произведений его видно всего менее, чтоб художественная обработка стала делом совершенно посторонним для историка нашего времени.

Практическое свойство истории, приложение уроков ее к жизни, что особенно живо было почувствовано и развито римлянами, по нашему мнению, тоже не пропало втуне. Но послушаем сначала г. Грановского. Вот в каких словах выражает он свою мысль об этом предмете во второй половине речи:

«Отказываясь от притязаний на то совершенство формы, которое у народов классического мира было следствием исключительных, несуществующих более условий, современный нам историк не может, однако, отказаться от законной потребности нравственного влияния на своих читателей. Вопрос о том, какого рода должно быть это влияние, тесно связан с вопросом о пользе истории вообще. Ответ на последний представляет большие трудности, потому что история не принадлежит ни к числу чисто теоретических знаний, имеющих задачей привести в ясность лежащие в глубине нашего духа истины, ни к прикладным, которых польза не требует доказательств. Очевидно, что практическое значение истории у древних, основанное на возможности непосредственного применения ее уроков к жизни, не может иметь места при сложном организме новых обществ. К тому же однообразная игра страстей и заблуждений, искажающих судьбу народов, привела многих к заключению, что исторические опыты проходят бесплодно, не оставляя поучительного следа в памяти человеческой. Высказав эту мысль как безусловную истину, Гегель, вызвал против нее много не лишенных справедливости возражений. Конечно, ни народы, ни их вожди не поверяют поступков своих с учебниками всеобщей истории и не ищут в ней примеров и указаний для своей деятельности; тем не менее нельзя отрицать в самих массах известного-исторического смысла, более или менее развитого на основании сохранившихся преданий о прошедшем. В лицах, стоящих во главе государственного управления, этот смысл переходит по необходимости в отчетливое сознание отношений, существующих между прежним и новым порядком вещей. Надобно, с другой стороны, признаться, что всеобщая история в-том виде, в каком она обыкновенно излагается, не в состоянии сильно действовать на общественное мнение и быть для него источником прочного назидания. Следует ли из этого заключить, что недостатки, нами отчасти указанные, останутся ее всегдашнею принадлежностью, что ее успехи будут состоять только во внешнем накоплении фактов и что из всех наук одна она утратила способность живого движения и органического развития?»9.

Припомнив мнение Кетле10, что общественные факты совершаются даже с большей правильностью, чем физические, автор продолжает:

«Слова Кетле о статистике со временем получат приложение и к нашей науке. Ей предстоит совершить для мира нравственных явлений тог же подвиг, какой совершен естествоведением в принадлежащей ему области. Открытия натуралистов рассеяли предрассудки, затмевавшие взгляд человека на природу: знакомый с ее действительными силами, он перестал приписывать ей несуществующие свойства и не требует от нее невозможных уступок. Уяснение исторических законов приведет к результатам такого же рода. Оно положит конец несбыточным теориям и стремлениям, нарушающим правильный ход общественной жизни, ибо обличит их противоречие с вечными целями, поставленными человеку Провидением. История сделается в высшем и обширнейшем смысле, чем у древних, наставницею народов и отдельных лиц и явится нам не как отрезанное от нас прошедшее, но как цельный организм жизни, в котором прошедшее, настоящее и будущее находятся в постоянном между собою взаимодействии»11.

Итак, г. Грановский не отрицает совершенно практического характера истории и в наше время; он только не приписывает этому направлению особенной важности в настоящем состоянии науки, пока еще не открыты постоянные исторические законы и не приведены в ясность вечные цели и пределы, постановленные развитию человеческих обществ Провидением. По его мнению, в более отдаленном будущем предстоит истории великое назначение — быть в самом высоком и обширном смысле слова наставницею как целых народов, так и отдельных лиц. Без всякого сомнения, у истории есть великое будущее; возможность дальнейшего совершенствования остается для нее по-прежнему, несмотря на все блестящие открытия и успехи ее в современности. Но без сравнения с тем, чего еще она может достигнуть впереди, нельзя, кажется нам, не признать ее весьма тесного отношения к действительности и в наше время. Что римлянин делал по инстинктивному внушению своей практической природы, которая любила более обращаться в опытной сфере, чем в идеальной, то стало для нас сознательной, следовательно разумной, необходимостью. Римлянин больше предчувствовал, нежели отчетливо сознавал органическую связь настоящего с прошедшим, когда искал в последнем постоянных и твердых образцов для своей собственной деятельности: современный нам человек, напротив, весь проникнут мыслью, что настоящее состояние, то, что мы называем нашей действительностью, необходимо условлено прошедшим. Древний человек брал у истории одну ее хорошую сторону, хотел от нее примеров, образцов, наставлений: многосторонняя мысль наших современников с одинаковым интересом изучает эпохи упадка общественного благосостояния и нравственности, как и времена процветания человеческих обществ; она еще более проникнута желанием поучаться у прошедшего и, не довольствуясь одной славной стороной истории, ищет себе назидания в самых бедствиях отживших поколений и их слабостях. Прагматизм недаром работал неутомимо в продолжение целого полустолетия: он много содействовал к уяснению связи между самыми отдаленными частями истории и приучил мысль в событиях прошлой жизни искать разгадки многим явлениям современности. Известно, как далеко простиралось влияние так называемой исторической школы, хотя она представляла собой лишь одну сторону этого направления. Конечно, примеры непосредственного применения уроков истории к самой жизни встречаются очень редко; но общее сознание — разумеется, в образованных классах — проникнуто их важностью более, чем когда-нибудь. Не всегда можно указать, каким образом оно переходит в самое действие; но редко нельзя почувствовать его скрытого присутствия при всех почти важнейших событиях. В наше время много ли найдется народов, в судьбах которых не участвовали бы более или менее деятельно их же исторические предания? В римском мире практическое значение истории было, может быть, гораздо видпее, положительнее, но оно ограничивалось лишь отдельными лицами; развитие же целого общества совершалось под иными началами.

Вообще, замечая успехи нового сознания в этом отношении, мы, однако, остаемся при той мысли, что между практическим пониманием истории древних и современными нам требованиями от нее гораздо более тесной связи, нежели как полагает автор речи. Некоторые до сих пор еще довольствуются римским воззрением на историю, не чувствуя ни малейшей потребности расширить свои понятия о предмете и возвысить их до современного уровня. Примеры попадаются в текущей литературе. Нам не забыть особенно забавного упрека, который делали г. Грановскому за то, что он выбрал для одной из своих исторических характеристик Бэкона Веруламского12. Можно ли было — говорили ему запоздалые современники Веллея Патеркула13 — взять предметом исторического рассказа историю человека, в жизни которого есть темные стороны, слабости, пятна? Зачем нам знать слабость исторического человека? Давайте нам образцы, достойные подражания, а историческую истину в ее дол ноте и чистоте оставьте у себя — мы в ней не нуждаемся! Откуда такой голос, как не из римских времен, особенно времен упадка римской литературы, когда подобные требования всего более были в ходу?..

Гораздо более, чем требования древних относительно истории, занимают автора речи успехи ее в новое время. Заметив совершенно справедливо, что древние не возвышались до созерцания общих судеб человечества, что история существовала у них дочти только в монографической форме или в виде эпизодического изложения, г. Грановский, впрочем, далек от мысли, чтоб цель, которая выяснилась для науки лишь в позднейшее время, была уж ею вполне достигнута. Между тем нельзя отрицать, что заслуги новых историков много подвинули ее вперед, что не напрасно накоплялся вместе с веками исторический материал и не втуне работала анализирующая мысль. В чем же состоят эти заслуги, обозначающиеся именами знаменитых европейских историков? Что внесли они нового в развитие науки? Чем содействовали дальнейшему ее совершенствованию или расширению ее области? Вот вопросы, которые естественно представляются любознательности при слове об успехах истории как науки. Автор речи дает на них ответы самого положительного свойства. Первое важное приобретение науки, принадлежащее сполна новому времени, есть строгий исторический метод. Известно, что этим приобретением наука всего более обязана бессмертным трудам Нибура14, величайшего из современных исследователей. В речи г. Грановского находим краткую, но чрезвычайно верную оценку главнейшей его заслуги истории.

«Величайший историк XIX столетия (говорит автор), Нибур, глубоко чувствовал эти недостатки (в особенности недостаток строгого метода), и никто не может стать на ряду с ним относительно заслуг, оказанных истории; здесь речь идет не о результатах его исследований о римской древности, а об усовершенствованном им методе исторической критики и о целом воззрения на науку. Можно сказать, что критика была до него делом личного таланта, как у древних. Превосходство новых заключалось в большей начитанности и в приобретенном навыке обращаться с огромным материалом. Точных и всем общих приемов не было. Их создал Нибур, работая над римской историей. Заметим, однако, что его постигла участь, нередко бывающая уделом великих людей на пути открытий и изобретений. Колумб унес с собою в могилу убеждение, что он нашел путь к восточному берегу Азии. Мнение Нибура о древнейших памятниках римской истории известно: он полагал, что эти памятники, содержащие в себе самые положительные и достоверные сведения, подвергались изменениям и порче под пером позднейших римских писателей. Задача критики состояла, следовательно, в разложении риторических рассказов Ливия на их простейшие составные части и в восстановлении первобытных источников, Такая цель, очевидно, не могла быть достигнута; по преследуя ее, Нибур нашел настоящие законы исторической критики. Он показал нам, как должно разбирать источники и в какой степени они заслуживают доверия. Влияние его примера не замедлило обнаружиться. Через тринадцать лет по выходе в свет первого издания „Римской истории“ явилась критика новых исторических писателей Ранке, небольшое, но образцовое сочинение, в котором с блестящим успехом приложены к делу уроки великого учителя. В настоящее время Ранке есть главный представитель исторической критики в Германии. Его многочисленные ученики образовали школу, которой деятельность, устремленная преимущественно на разработку средневековых памятников, уже принесла богатые плоды»16.

Трудно в немногих словах вернее и отчетливее определить сущность заслуги, которая обессмертила имя Нибура в науке. Мы совершенно согласны с г. Грановским, что в деле исторического исследования Нибур остается без совместников. Основанный им метод, по всей справедливости, должен сохранить и его имя. Но нам кажется, что, говоря об усовершенствовании нового исторического метода, не совсем справедливо было бы пройти молчанием и некоторые другие имена. Гиббон, Гизо, Шлоссер, по нашему мнению, также оказали историографии очень важные услуги: они не только умножили значительно капитал науки, пустив в оборот много новых идей, но усвоили ей некоторые новые приемы, до тех пор почти вовсе не употреблявшиеся и лишь в наше время получившие право гражданства во всех образованных литературах. Кому, как не им, история обязана тем, что вышла из тесных рам одностороннего обзора политических событий, что в нее вошли, один за другим, все элементы общественной жизни и важнейшие явления народного быта, что она обняла собою все учреждения, верования, литературу, самую науку — словом, все умственное и нравственное развитие исторических народов? Гиббон первый дал превосходный опыт всестороннего изучения исторического материала16; за ним Шлоссер показал почти на всем пространстве исторического времени живую связь литературы с историей народа17; но честь самого широкого приложения тех же начал и вместе самого блистательного исторического опыта, в котором бы действительно показано было взаимодействие всех разнородных элементов общественной жизни как органических частей одного великого целого, бесспорно остается за автором «Истории цивилизации»18, которого книга до сих пор — настольная для всех занимающихся историей: в ней определились истинные размеры настоящего исторического содержания; она же показала и самый удачный образец построения истории на ее новых, широких основаниях. После Гизо заниматься лишь номенклатурою замечательнейших событий эпохи и их итогами — значит ограничиться только азбукой науки. Если Нибур и его школа особенно способствовали углублению исторического метода, то Гиббон, Шлоссер, Гизо и их последователи займут важное место в истории науки тем, что расширили самые ее основания.

Если мы не ошибаемся, г. Грановский не хотел много распространяться о разных усовершенствованиях исторического метода, "потому что спешил перейти к вопросу, более занимающему его: об отношении истории к естествознанию. Так по крайней мере заключаем мы из последних слов его о заслугах автора «Римской истории»:

«Заслуга Нибура не ограничилась, впрочем, введением новых и точных приемов критики. Еще будучи юношею, в частной переписке своей он высказал несколько смелых и плодотворных мыслей о необходимости дать истории новые, заимствованные из естествоведения основы. Историческое значение человеческих пород не ускользнуло от его внимания, но ему не привелось развить вполне и приложить к делу свои предположения об этом столь важном предмете. Тем не менее его превосходные исследования об этнографии Италии и древнего мира вообще могут служить исходной точкой и образцом для дальнейших трудов такого рода»19.

Вслед за тем автор переходит к самому вопросу, справедливо видя в требованиях, заключающихся под ним, залог дальнейшего совершенствования науки. Вполне сочувствуем г. Грановскому в его желании поставить на вид просвещенным русским читателям всю важность такой проблемы, как сближение истории с естествознанием, и познакомить их с успехами этого направления. Действительно, это один из самых живых современных вопросов в науке; он проходит как самый чувствительный нерв через всю историю; он напрашивается, когда дело идет об естественных границах той или другой страны исторического мира или о пределах распространения какого угодно исторического племени; к нему же приходится возвращаться всякий раз; как только зайдет речь о нравах и обычаях того или другого народа, его постоянных свойствах, первоначальных верованиях, о начале самых учреждений. Чем дальше подвигается история к своим началам, чем больше расчищается перед нею мрак отдаленных времен, тем больше чувствуется под ногами ее естественная основа — природа и ее условия, потому что история выросла на той же самой почве, на какой и все прочие явления, составляющие собственно предмет естествознания. Наука в самом деле зреет по мере того, как подходит к своей естественной основе и начинает различать, через смену "многих поколений, ее постоянно действующее влияние. Последуем же за г. Грановским в его опытных указаниях касательно тех пунктов, в которых столкновение (впрочем, нисколько не враждебное) двух различных отраслей знания замечается наиболее.

Прежде всего надобно различить в вопросе две стороны. Земля есть первое материальное основание, необходимое для всякого исторического действия; но не менее постоянный естественный элемент, неизменно присутствующий при всех исторических переменах страны с решительным влиянием на судьбу ее, есть самое ее народонаселение. Отсюда два рода естественных определений истории. Обе половины вопроса имеют для науки одинаковую важность; но по времени открытия и относительно большей зрелости преимущество остается за первою. В этом порядке приведем мы из речи г. Грановского относящиеся сюда места ее:

«Еще древние заметили (говорит автор) решительное влияние географических условий, климата и природных определений вообще на судьбу народов. Монтескье довел эту мысль до такой крайности, что принес ей в жертву самостоятельную деятельность духа. Несмотря на то, отношение человека к занимаемой им почве и их взаимное действие друг на друга еще никогда не были удовлетворительным образом объяснены. Великое творение Карла Риттера, принимающего землю за „храмину, устроенную Провидением для воспитания рода человеческого“, проложило, конечно, новые пути историкам нашего времени; но многие ли воспользовались этими трудными путями и предпочли их прежним, пробитым бесчисленными предшественниками тропинкам? Вошедший теперь в употребление обычай снабжать исторические сочинения географическими введениями, заключающими в себе характеристику театра событий, показывает только, что значение и успехи сравнительного землеведения обратили на себя внимание историков и заставили их изменить несколько форму своих произведений. Самое содержание немного выиграло от этого нововведения. Географические обзоры, о которых мы упомянули, редко соединены органически с дальнейшим изложением. Предпослав труду своему беглый очерк описываемой страны и ее произведений, историк с спокойною совестью переходит к другим, более знакомым ему предметам и думает, что вполне удовлетворил современным требованиям науки. Как будто действие природы на человека не есть постоянное, как будто оно не видоизменяется с каждым великим шагом его на пути образованности? Нам еще далеко не известны все таинственные нити, привязывающие народ к земле, на которой он вырос и из которой заимствует не только средства физического существования, но значительную часть своих нравственных свойств»20.