Материалы к биографии

МАТЕРИАЛЫ К БИОГРАФИИ А. П. ХВОСТОВОЙ

Написание биографии русской писательницы XVIII в. представляет значительно большую сложность, чем в случае с писателем-мужчиной. Чаще всего женщины в это время не служили, не обучались в государственных учебных заведениях, да и вообще значительно реже, чем мужчины, входили в соприкосновение с властным аппаратом; и, как следствие, от них не осталось ни послужных списков и сказок, ни аттестатов, ни рекомендательных писем и деловой переписки — всего того обширнейшего комплекса источников, на которых строит канву биографии исследователь жизни и творчества писателя-мужчины. Просмотр статей о писательницах XVIII в. в биографических словарях, с точки зрения привлеченных источников, показывает, что за редким исключением для подавляющего их числа мы имеем либо лишь скупые сведения библиографического характера, либо биография строится на мемуарных источниках — как на составленных самими писательницами воспоминаниях, дневниках и произведениях с автобиографической основой (А. Е. Лабзина, В. Бакунина, А. С. Жукова), так и (преимущественно) на воспоминаниях современников-мужчин. Вместе с тем, как показывает опыт изучения биографии А. П. Хвостовой, исследователю не стоит ограничиваться только этими введенными по большей части в научный оборот еще в XIX в. источниками, поскольку планомерное обследование архивных материалов вполне способно значительно расширить наши сведения о жизни писательницы — в первую очередь за счет привлечения такого источника, как частная переписка, ведение которой никак не зависело от пола корреспондента.

Самая полная на данный момент биография Александры Петровны Хвостовой написана В. В. Сиповским для «Русского биографического словаря».1 Им были использованы в первую очередь многочисленные свидетельства о Хвостовой в «Записках» Ф. Ф. Вигеля;2 материалы таких исследователей женской литературы, как М. Н. Макаров и Н. Н. Голицын, а также отдельные упоминания в воспоминаниях Д. П. Рунича, А. П. Вяземского и М. А. Максимовича. Только несколько лет спустя П. И. Бартеневым в «Русском архиве» были опубликованы мемуарные записки Хвостовой «Мои бредни», написанные в 1834—1840 гг.3 Б. Л. Модзалевский при описании альбома Ю. Н. Бартенева опубликовал полностью записанный в нем фрагмент Хвостовой «Ты требуешь, друг мой, психологии души моей…»4 Помимо этих основных печатных источников множество упоминаний о Хвостовой содержится в воспоминаниях, публиковавшихся в различных русских журналах второй половины XIX—начала XX в., прекрасный свод указаний на которые содержит картотека Б. Л. Модзалевского, хранящаяся в Пушкинском Доме.

Однако не менее ценным источником биографических сведений служат рукописные материалы Хвостовой, сохранившиеся в различных российских архивах. Е. П. Гречаной были описаны и частично опубликованы такие важные источники, как написанная Хвостовой в 1809 г. французская повесть «Петронилла» (Petronille) из рукописного альбома А. С. Строганова;5 ее альбом «Мои последние чувствования» («Mes derniers sensées»), который она вела, по-видимому, в Киеве в 1809 г., а также ее письма к баронессе Ю. Крюденер и сочинение «Особое воспитание» («Education particulière»), адресованное дочери последней, где Хвостова описывает свои религиозно-мистические искания 1800—1810-х гг.6 Между тем частная и деловая переписка Хвостовой до сих пор по преимуществу остается не введенной в научный оборот. Незаменимым источником по биографии Хвостовой являются ее письма 1819—1847 гг. к Ю. Н. Бартеневу, хранящиеся в Отделе письменных источников Государственного исторического музея.7 Роль Хвостовой в жизни мистических кружков Петербурга конца 1810-х гг. раскрывается в ее письмах 1819—1825 гг. к А. Ф. Лабзину.8 Отдельные частные письма Хвостовой хранятся в Российской государственной и Российской национальной библиотеках.9 Помимо этого от Хвостовой, по-видимому уже к концу XVIII в. отделившейся от мужа, сохранился и ряд официальных прошений.10

Несмотря на то что от Хвостовой осталось значительное количество текстов, посвященных описанию собственной жизни, биографических данных в обычном понимании этого выражения найти в них почти невозможно. Уже первые сочинения, прославившие Хвостову, «Отрывки», «Камин» и «Ручеек» (1795—1796), носят в высшей степени субъективный характер и посвящены описанию переживаний писательницы по поводу событий ее жизни; между тем о самих этих событиях читатель почти ничего не узнает. Особенно показательна эта особенность в «Камине», где при том, что событием, вызывающим медитацию, становится отъезд «в страны дальние», ни о причинах отъезда, ни о месте назначения ничего не сообщается, однако подробно описывается воображаемое путешествие в отдаленные области (древнюю Шотландию, Киев и Финляндию), скорее всего ничего общего с реальным путешествием не имеющие. Также неопределенна Хвостова и в «Ручейке»: близкий к автору читатель должен был, по-видимому из указания на то, что отрывок написан в мае 1796 г. в селе Вейно, предположить, что он посвящен смерти свекра Хвостовой, однако ничего о самом умершем и о его отношениях со снохой, заставивших Хвостову называть его «отцом», здесь не сообщается.11 Всю жизнь, по сути, Хвостова писала «психологию жизни своей» (как она назвала в 1834 г. свое небольшое медитативное сочинение, написанное в альбом Ю. Н. Бартенева); в воспоминаниях о прошлом нравственные переломы, связанные зачастую с малозначительными событиями, интересовали ее значительно больше, чем обстоятельства внешней биографии. Очень характерно, что, неоднократно обращаясь к воспоминаниям о разрыве с мужем — событию, несомненно в ее жизни ключевому, — Хвостова нигде не только не упоминает времени, когда он произошел, но и сами обстоятельства его скрывает под описанием своих тогдашних и нынешних переживаний. Вот самое подробное из них:

«Муж мой был человек добрый, любил меня любовью мужа и человека; но мы друг друга не понимали, говорили не одним языком; он ходил по земле, а я носилась в вихре талантов и воображения. Ему лишь было дотягиваться до меня, и я не догадывалась спуститься. Впрочем, он уважал меня, гордился моими талантами, выказывал меня, как заморскую птичку; но хвастовство это было похоже на то, с каким показывают купленную случайно вазу, которую, переказав всем гостям, ставят на место и не вспоминают уже о ее существовании. Счастье покупки, если догадаются покрыть ее колпаком хрустальным, но у меня и того не было; и пыль мира была вправе загрязнять, как хотела, беззащитность мою. Лишась детей (трех сыновей в течение шести месяцев), сердце мое осиротело еще более. Дотоль какая-то тень единства существовала между нами, мы были еще — мы, мое и его были еще наше; но с развязкою узла, который нас несколько связывал, мерзлая черта полярная пересекла супружество наше… Я — он заменили мы семейственное. Злые люди, расчет чужого корыстолюбия и, не скрою от тебя, мое собственное легкомыслие, тягость мучительная носить одной бремя бытия своего, довершили последнее».12

Там, где Ф. Ф. Вигель, пересказывая ту же историю, слышанную от Хвостовой, сводит все к обыденным житейским понятиям,13 сама она указывает лишь один биографический факт, значительно более впечатляющий, чем измены или финансовые неурядицы, — смерть детей, в прочем же широкими мазками использует сравнения, настолько безличные, что в конце речь вообще сводится к местоименному письму («мы», «наше», «я», «он»).

Начиная в 1835 г. «Мои бредни», Хвостова писала Ю. Н. Бартеневу: «Рассказать проходимого не можно, не потому что не хочется, но истинно потому, что нет на это коротких таких слов, каковы мгновенные (лучше сказать внезапные) ощущения и впечатления».14 Собственно, именно в описание этих ощущений и впечатлений, а не в рассказ о «проходимом» и превращаются все автобиографические сочинения Хвостовой. Даже в собственно мемуарных «Моих бреднях» мы почти не встретим упоминаний о прошлом их автора: это в первую очередь воспоминания о родных, знакомых и ушедшем времени, а не о себе самой. И только сопоставление нескольких источников позволяет с некоторой степенью достоверности восстановить отдельные события ее жизни.

Не имея возможности осветить в настоящей статье подробно все новые аспекты биографии А. П. Хвостовой, открываемые во вновь обнаруженных источниках, я вижу более целесообразным подробно осветить ниже только два из них, а также привести в приложениях ряд документов, представляющих, на мой взгляд, наибольший интерес.15

Одной из первых проблем в биографии Хвостовой, с которыми сталкивается биограф, становится дата ее рождения. Единственным источником, точно указывающим год рождения писательницы, является ее гравированный портрет, выполненный в конце 1790-х или в начале 1800-х гг. на средства А. М. Белосельского-Белозерского. На портрете Хвостова изображена с небольшим бумажным предметом в руках; судя по всему, это — сочинение, принесшее ей славу, «Отрывки», опубликованные в 1796 г. в подлинно миниатюрном формате — в 24-ю долю листа, что вполне соответствует традиции изображать писателя на портрете с основным трудом его жизни.16 Писательнице, изображенной на портрете, должно было быть во время его создания около тридцати лет: об этом явно свидетельствует разъяснение к портрету: «Александра Петровна Хвостова, родилась в 1767 году».

Между тем уже имеющиеся в распоряжении исследователей сведения не позволяют однозначно признать эту дату верной. Так, например, в декабре 1834 г., вскоре после своего дня рождения, начиная мемуарные записки, Хвостова писала: «Время, таща меня по терниям 71-й год уже, тяжелою ступнею затоптало способности мои прежния». Из этого следует заключить, что 4 декабря 1834 г. ей исполнилось 70 лет, т. е. родилась она в 1764-м. В альбоме М. А. Максимовича в 1842 г. Хвостова оставила запись, заканчивающуюся следующими словами: «Мне 80 лет. Время затоптало все различные способности мои, и жизнь, как перегорелый уголек, едва тлеется в разрушающемся бытии моем», что указывает на другую возможную дату рождения — 1762 г. Наконец напечатанный с годичным запозданием, в 1853-м г., некролог Хвостовой указывает, что она умерла в возрасте 90 лет, из чего также следует заключить, что родилась она в 1762 г.

Склониться к такому заключению заставляет следующее обстоятельство. Среди трудов А. П. Хвостовой как самый ранний известен перевод сочинения Гуго де Бальма «О тройственном пути души». На перевод этот в 1850-х гг. Н. Н. Голицину указал Ю. Н. Бартенев, назвав и возраст, в котором он был ею выполнен, — 20 лет. Исходя из известной по справочникам даты рождения Хвостовой (основанной на дате, указанной на портрете), позднейшие исследователи решили, что перевод этот должен был быть выполнен соответственно в 1787 г. Но поскольку такого печатного труда не известно, а имеются лишь смутные указания на него в коллекции копий титульных листов Бантыша-Каменского и в списке изъятой в 1788 г. из московских книжных лавок литературы, было решено считать перевод Хвостовой разыскиваемым изданием.17 Однако, как кажется, издание это можно отнести к числу desiderata indesideranda — разыскиваемых изданий, которых не стоит разыскивать. Дело в том что русский перевод сочинения «О тройственном пути души» хорошо известен как во многих списках,18 так и в нескольких печатных вариантах, поскольку был опубликован впервые в 1782 г. в «Избранной библиотеке для христианского чтения», претерпевшей несколько переизданий, последнее из которых относится к 1787 г., откуда, по-видимому, Бантышом и составителями описей книг, изъятых из московских книжных лавок, и были взяты сведения о мнимом титульном листе. Именно Хвостова и была, судя по всему, автором этого перевода. И это еще более заставляет признать датой рождения Хвостовой 1762, а не 1767 г., предположив в указании времени рождения на портрете вполне объяснимое желание вошедшей в моду писательницы омолодить себя.

Между тем обращение к переписке Хвостовой не позволяет считать этот вывод однозначным. Если сопоставить указания Хвостовой на свой возраст в письмах к Ю. Н. Бартеневу, то окажется, что в них она старела значительно быстрее, чем текло время. В 1823 г., сообщая о том, что ее высылают из Петербурга, Хвостова указывала, что ей сейчас 57-й год, т. е. в полном соответствии с данными портрета оказывалось, что она родилась в 1767 г. В марте 1833-го она пишет: «Доживя до 69 лет, состарившаяся скорбью еще более, нежели летами, я часто не нахожу сил говорить о себе» — это значит, что в 1833 г. ей должно было исполниться 70, а значит родилась она в 1763-м. В феврале 1840 г., пытаясь организовать подписку на издание собрания своих сочинений, она писала: «Тормоши доброго любимца Божия (А. Н. Голицына. — А. К.) как-нибудь выработать, чтоб Государь и Священное семейство Его подписались, а тогда весь двор и царедворцы помогут напечатанию. Не вправе ли я ожидать справедливой етой милости? <…> Ужели 78-ми летняя преданность не заслужила черты пера, которым бы успокоились последние дни мои?» Если в это время Хвостовой было 78 лет (которые исполнились 4 декабря 1839 г.), то датой рождения следует признать уже 1761 год.19

Отчасти пролить свет на эту загадку, как кажется, может другой портрет Хвостовой — написанный, но не сохранившийся. Он был создан в 1835 г., когда Хвостова начала «Мои бредни» и решила вновь напомнить о своем существовании литературному миру созданием собственного альбома наподобие увиденного ею в 1834 г. альбома Ю. Н. Бартенева. Вот что она пишет о нем в письме: «Благодарю и за обещанной альбом, но договор, прошу не писать никаких личностей, комплименты и размазня похвальная приторны и надоели. Пусть всякий напишет в стихах или прозе то, что ему лучше понравилось. Я считаю, что это лучший портрет души и сердца человеческаго. A propos de portraits. Белкин твой20 пропал и глаз не кажет. Между тем племянник мой вздумал также помучить меня из хари моей, и я три сеанса уже выдержала. Кисть хороша, но мне кажется, что вышла из меня какая-то старушонка лукавая, немного на ведьму похожая».21 Кажется, что сетования Хвостовой носят здесь формальный характер; портретом она осталась несомненно довольна,22 и то, что на портрете была изображена именно не молодящаяся старушка, было для нее чрезвычайно важно. Если в 1823 г., все еще по мироощущению оставаясь столичной светской дамой, Хвостова указывала свой возраст, исходя из даты рождения 1767 г., то впоследствии, став настоятельницей училища благородных девиц, играя на своем старческом образе, она стала указывать его, исходя из 1762-го, ничуть не стесняясь своего возраста, а стараясь, прибавив себе лет, добавить и веса своей старческой умудренности. Как бы то ни было, либо в одном, либо в другом случае Хвостова намеренно искажала свой возраст. Какая из дат более верна? Вряд ли на этот вопрос, основываясь на имеющихся данных, можно дать однозначный ответ. В пользу более поздней даты говорит следующее обстоятельство. В июне 1786 г., находясь несколько месяцев во Владимире, П. А. Неелов записал в своей рукописной книге дни рождений и именин близких ему людей. Среди них под 4 декабря отмечено: «рождение Александры Петровны Херасковой».23 Соотнося указание здесь девичьей фамилии Хвостовой со свидетельством Вигеля о том, что замуж ее отдали «в первой молодости» (а в «Записках» этим неоднократно употребленным выражением обозначается возраст около 20 лет, но никак не 24—25), следует заключить, что в брак Хвостова вступила около 1787 г., а родилась не раньше 1766-го.

Наибольший интерес в литературном наследии А. П. Хвостовой помимо принесших ей известность «Отрывков» представляют ее мемуарные записки «Мои бредни». В отличие от ряда опубликованных в 1816—1818 гг. сочинений, появившихся под влиянием А. Ф. Лабзина и заслуживающих внимания только в связи с мистической литературой его круга, «Мои бредни» представляют несомненный интерес как образец русской беллетризованной мемуаристики 1830-х гг. Как было сказано выше, Хвостова в них мало заботилась о том, чтобы рассказать о своей биографии, но пыталась найти в жизни людей, с которыми она была знакома, истории, которые при определенной литературной обработке могли бы представить интерес как литературное сочинение. В большинстве своем рассказы «Моих бредней» в высшей степени нравоучительны: здесь есть история преданной любви девушки из низших сословий, волею судьбы ставшей супругой дворянина-повесы, — любви, приведшей в итоге к исправлению этого повесы («Быль»); есть история о раскаянии в давнем убийстве некоего мещанина, благодаря этому убийству получившего уважение окружающих («Ковыла»); есть история о нравственном падении путешествующего за границей молодого дворянина, сошедшегося с ложным другом — безбожником и игроком («Письма молодого русского XVIII века»); но есть здесь и трогательные воспоминания о родных — отце («Деревенская пирушка») и родне мужа («Роковое слово», "Досуг). Как опыт литературного труда, осуществленного писателем конца XVIII в. в 1830-е гг. — в совершенно иную литературную эпоху — «Мои бредни» заслуживают несомненного интереса. Они ждут еще своего внимательного исследователя и комментатора, здесь же мне хотелось бы коснуться вопроса об истории создания этого сочинения, с почти исчерпывающей полнотой восстанавливаемой на основании писем А. П. Хвостовой к Ю. Н. Бартеневу.

О времени начала работы над «Моими бреднями» можно судить исходя из письма от 8 января 1835 г.: «С 4 декабря, день рождения моего, начала писать в книгу все бредни мои; тебе посвятила их заглавием; и назначила, чтоб после меня они к тебе были пересланы. Но нетерпение женское и какая-то охота потешить тебя заставила меня вздумать переписать пьески две-три и переслать их по оказии, чтоб не платить весовых. Ты в них увидишь les hauts ex bas d’uns coeurs tantòt calme tantòt malade. В Бреднях моих, это титул книжки, страниц уже двадцать намарано. Но беда хотела, чтоб бумага попалась такая шароховатая, как валдайские горы. Я цепляюсь за нее при каждой строчке, и досада гасит часто мысли мои. Впрочем, как спелось, так и вкушай, не прогневайся…» 24

По-видимому, непосредственным толчком к началу работы над «Бреднями» стало знакомство Хвостовой со знаменитым альбомом Бартенева, включающим автографы А. С. Пушкина, П. А. Вяземского, Н. М. Языкова, М. Н. Загоскина, В. Ф. Одоевского и многих других крупных писателей первой половины XIX в.25 С альбомом Хвостова познакомилась в июле 1834 г., когда Бартенев посещал Киев, и оставила здесь обширную запись, «Ты требуешь, друг мой, психологии жизни моей…», вызвавшую позже в дневнике ряд откликов, вплоть до 1850-х гг., в том числе — прочувственный ответ Н. А. Полевого («Сегодня минуло ровно тридцать девять лет…»),26 которым Хвостова очень дорожила. Знакомство с этим альбомом заставило Хвостову вспомнить, что и она — писательница (до того последний ее литературный опыт — известная только по письмам Ю. Н. Бартеневу обработка в 1826—1827 гг. «Ставрофилы» Иоанна Максимовича27), вследствие чего она сперва решила и сама обзавестись собственным альбомом,28 а позже, после отъезда Бартенева из Киева, начала писать и собственные сочинения — сперва повторяющие по жанру медитативный отрывок из бартеневского альбома («Байрон», «Незнакомый. 1834-го года»), а позже — беллетризованные воспоминания о своих родных и знакомых.

Начальный корпус «Бредней» был сформирован Хвостовой к июню 1835 г.29 Уже в это время у нее появляется идея о том, что воспоминания ее — исторический материал, из которого умелый литератор может создать более совершенное произведение: «В голове вертится многое, но писать, переписывать набело утруднительно. [Тем] не менее буду присылать к тебе материалы кое-какие, а ты сам или кто другой прикрасьте плотничного моего болвана. — Что ж ты ничего не пишешь мне ничего (sic! — А. К.) об Бреднях; говори правду, я никак не постою признаться, что они точно бредни. Ты согласишься, что писать не только мысли или воспоминания, но даже простое письмо требует простора не только сердцу, уму, дыханию, но даже локтям, рукам и ногам. Что-нибудь из них стесненное непременно переливается и на пишемое; а я вся стеснена обстоятельствами; как же думать, как чувствовать свободно».30 К этому времени, по-видимому, относится черновой вариант повести «Роковое слово».31 Отдельные фрагменты «Моих бредней» писались, однако, до 1839 г. В 1838 г. Бартенев предложил, по-видимому, Хвостовой опубликовать «Бредни», на что она отвечала ему: «Зачем печатать марашки мои, друг мой? Я пишу про себя, про друзей моих. Не чувствуя себя в силах устоять против разборчивости века нашего, робею перед ней в невежестве моем и лучше хочу остаться в любезной неизвестности, нежели, подставляя медный лоб заслуженной критике, на старости лет сделаться посмешищем публики. Если тебя подстрекает непременно желание подвергнуть меня пересуду рецензий, брось что-нибудь в журнал для пробы, но, пока я жива, не производи меня в писательницы. Напечатать целую книжку марашек — претензия известности, а с меня достаточно быть известной одним друзьям моим. — Вот еще тетрадка. Так это историческая быль, попроси любезнаго Полевого обстругать мой чурбан, если он чего-нибудь заслуживает. Да что же ты мне никогда ни черно ни бело не говоришь об марашках моих? Хоть посмеялся бы надо мною Брамбеусовым смехом, и то было бы ответ».32 Идее этой, однако, осуществиться было не суждено.

Вновь к идее публикации «Бредней» Хвостова вернулась уже сама год спустя, и в связи с причинами вовсе не литературного характера. Следует отметить, что, потеряв собственных детей, Хвостова впоследствии неизменно имела при себе воспитанниц. Из них нам известны Елизавета Карпова (ум. 1815),33 Вера Александровна Леонрод, в 1819 г. вышедшая замуж за Ф. И. Прянишникова; некто Кокорева,34 Наденька,35 Оля36 и Саша. Последняя упоминается в письмах Хвостовой с 1834 г., и именно с ней связаны попытки Хвостовой опубликовать свои сочинения в 1839—1840 гг. Дело в том что в 1839 г. эта Саша вышла замуж за Николая Ивановича Гельмана — молодого человека, известного до того своим пристрастием к азартным играм, но при знакомстве с Хвостовой показавшим себя нравственно преобразившимся. Брак был заключен Гельманом, по-видимому, без благословения отца, и тот отказал ему в содержании. Летом 1839 г. молодые оказались в Петербурге, Гельман проиграл полученные им от Хвостовой деньги, и Саша оказалась в крайне бедственном положении, в связи с чем Хвостова написала Бартеневу: «Одно только остается средство, и на то помощь твоя нужна мне, друг мой. Соберем все мои марашки, переправя ошибки грамматические, и отдадим их напечатать, а потом вырученные деньги положим в капитал Саше, чтоб муж ее не знал, а проценты будем посылать ей по третям. Пусть трудовая копилка моя кормит и после смерти моей дитя!»37

Следует сказать, что мера эта была действительно отчаянная: по недавнему собственному опыту Хвостова знала, как ненадежен доход от издания собственных трудов. Предприняв в 1833 г. из материальных соображений переиздание своих «Отрывков», Хвостова, несмотря на относительную незначительность потраченных средств38 и положительную рецензию Н. И. Греча в «Северной пчеле»,39 так и не смогла не только получить прибыль от этого предприятия, но и возместить убытки. Получив из полного завода (1200 экземпляров) на руки 500 экземпляров, она передала остальные 700 для продажи книгопродавцу А. А. Плюшару, который, судя по ее письмам, вряд ли сумел продать большое количество экземпляров. Во-всяком случае еще в 1838 г. Хвостова писала Бартеневу: «В порыве любви некогда обещал ты мне похлопотать о бедном Камине моем. Его должно быть до 700 экземпляров у Плюшара. Постарайся хоть по 50 коп. сбыть их; хоть за отпечатанные выбрать 250 р., за них заплоченные, а ко мне пришли для раздачи экз. 50».40 Поэтому желание вновь «подняться» на подобные «спекуляции» могло быть продиктовано только старческой привязанностью к воспитаннице и испытываемым перед ней чувством вины.

Наученная горьким опытом своего предыдущего предприятия, Хвостова решила изменить свой подход к получению дохода. Если прежде она предприняла издание на собственные средства и лишь затем задумалась о распространении («нельзя ли и в Костроме втереть книгопродавцу экземпляров сотню-другую, хотя с уступкою»;41 «Разведай, Бога ради, у Смирдина и Плюшара, куда девался мой Камин <…>. Поговори от меня Князю нашему [А. Н. Голицыну], не возьмет ли их за его слово [С. С] Уваров для учебных заведений? Естли и тут не удастся, то собери их, друг мой, и от меня поднеси даром Институтам Женским, состоящим под покровительством Госуд. Императрицы»;42 «Если бы можно гуртом продать их для рассылки по городам, я отдала бы по 1 р. каждый. Не поленись, дружок; авось хоть на похороны мои собралось бы хоть что-нибудь»43), то теперь она решилась действовать через подписку, избрав беспроигрышный в случае удачи вариант: «Добрый князь наш [А. Н. Голицын] по христианскому сердцу своему не отречется, я думаю, начать подписку с высочайшей фамилии, и тогда и царедворцы двинутся. Вдобавок и [Н. И.] Греч и [С. Ф.] Глинка мои доброжелатели. Не худо и в Москву послать такой же лист доброму [Н. А.] Полевому нашему».44

Несмотря на то что предприятие это Хвостовой не удалось (с одной стороны, планы Хвостовой носили слишком уж прожектерский характер и Бартенев не проявил к ним интереса;45 с другой — вскоре Хвостова нашла более действенный способ раздобыть деньги: отправила Бартеневу на продажу фермуар стоимостью в 5000 рублей), идея издания сочинений вновь пробудила в Хвостовой память о ее писательстве, и она произвела, с одной стороны, переоценку всего своего творчества, а с другой — дополнила и переработала текст «Моих бредней».

Общий план издания описан Хвостовой в письме от 12 октября 1839 г.: «В разборе статей. Кажется, надо разделить на две части: пусть одна будет светская, а другая духовная; только отнюдь не перепечатывать Писем Христианки, которые так много соблазна наделали; пусть они забудутся».46 Это разделение на светские и духовные сочинения особенно важно для оценки следующего замечания о плане издания, сделанного 8 ноября: «Я послала к тебе кучку марашек. Получил ли ты их? … Будь же имя марашек моих Мои бредни. Но не ставь Бога для имя моего. Из Сион[ского] Вестн[ика] выбери статьи, напр[имер] Слава Богу в первую часть, а духовные — во вторую. Я хотела бы, чтоб и любезного Полевого письмо47 поместить в первую часть».48 Судя по этому указанию, к «светским» своим сочинениям Хвостова относила собственные интроспективные произведения. Статья «Слава Богу! Слава Богу!» была опубликована в 5-й части «Сионского вестника»; она посвящена описанию истории духовного перерождения сочинительницы, обрамлена благочестивыми рассуждениями А. Ф. Лабзина, где указано, что автор статьи — «Писательница N. N.». С этой статьей непосредственно соотносится оформленная подобным же образом статья «Госпожи N. N.» в 4-й части журнала «О милосердии». По-видимому, в первую часть собрания сочинений должны были также войти «Отрывки», статья «Ты требуешь, друг мой, психологии жизни моей…» из альбома Ю. Н. Бартенева и собственно «Мои бредни», а во вторую — «Советы душе моей»49 и «Письма Христианки» из «Сионского вестника».50

Готовя для публикации свои мемуарные записки, Хвостова досылала Бартеневу оставшиеся в столе повести, а также новые варианты ранее отосланных. Уже 12 октября 1839 г. она писала: «Ты не успел уже ответить на письмо мое, а я уж перешарила бумаги мои и посылаю к тебе найденушей. Раздумье и Байрона переправила; прежние (то есть Навсегда и Байрона) почитай не существующими».51 10 ноября было отправлено еще одно дополнение: «Я все еще люблю тебя по-стародедовски и в доказательство посылаю тебе целую книгу марашек, для тебя наваренных. Прежнее Навсегда, навеки52 истреби; новое на досуге кое-как исправлено. Письма русского еще болван необтесанный, но закваска — точная быль и, может быть, искусной рукой исправленная, могла бы быть чем-нибудь путным. Третья тетрадка, Пирушка деревенская, тоже быль, которой я была свидетелем».53 Наконец, 22 декабря был послан последний материал: «Посылаю к тебе, Юринька, друг мой, еще отысканную в сору, Чепуху.54 Не ручаюсь, достойна ли она хоть копеечки, но она когда-то родилась, как Минерва, из мозга моего; тем более что свидетельницею бывала московскому быту, описанному мною. Кажется, что я уж весь скарб свой вытрясла тебе. В веселое время бывали и думы веселые, но теперь положение бедного Николая [Гельмана] мучит меня несказанно».55

Из этих указаний можно сделать предположение о составе ранней редакции «Моих бредней» — пьесах, отправленных в 1835 г. Бартеневу. С уверенностью можно говорить о том, что в нее входили несохранившийся отрывок «Навсегда, навеки» («Раздумье»), ранняя редакция «Байрона», «Незнакомый. 1834-го года» и «Роковое слово». Следует отметить, что в публикации П. И. Бартенева все эти главы находятся в первой части текста, все же новые сочинения — «Пирушка деревенская», «Письма молодого русского» и «Глупости» — во второй. Исходя из этого, с большой долей вероятности можно предположить, что в первую редакцию входила и «Быль» о сыне контр-адмирала Борисова и его невесте; время создания «Ковылы» остается спорным. Рассматривая, таким образом, «Мои бредни» с точки зрения хронологии, следует заключить, что вначале Хвостова отправляла Бартеневу интроспективные фрагменты, повторяющие по стилю «Психологию жизни» из его дневника («Байрон», «Незнакомый»; «Навсегда, навеки» (Раздумье), судя по заглавию, также должно относиться к этой группе), и лишь какое-то время спустя перешла к написанию беллетризованных воспоминаний: сперва исключительно нравоучительных («Быль», «Роковое слово»), а позже и откровенно развлекательных («Деревенская пирушка», «Глупости»).

Несмотря на то что «Мои бредни» не появились в печати, Ю. Н. Бартенев, по-видимому, способствовал их рукописному распространению. Так, Е. А. Штакеншнейдер оставила свидетельство, что в 1858 г. на вечере в доме Ф. Н. Глинки была прочитана повесть «Роковое слово».56 Именно от Ю. Н. Бартенева получил рукопись опубликовавший впоследствии «Мои Бредни» П. И. Бартенев.

ПРИЛОЖЕНИЯ

1. Выписка из журнала [Г.-Я. Шредера]

Человек был прежде назначен к падению, чтоб сделаться выше всех ангелов.

Без натуры нельзя обрести мудрость, но без химии можно.

Велинг фальшив, Иоган Дипадуа чисто учит.

Ни призывание духов, ни златоделание не есть предмет масонства].

Пифагор принял буквы фило в греческую азбуку. Сии четыре иероглифа стояли над всеми египетскими храмами.

Иероглифы церкви и мас[онства] одинаковы.

Чувствительные люди должны иметь чувствительные изображения к возбуждению искать мудрость.

Поелику мудрость так близка, то люди не находят ее, и, полагая ее в отдалении, перескакивают через нее.

Бог в центре, а человек в периферии.

В мас[онстве] не должно искать мудрости; оно есть только столповая верста.

Человек у человека не может научиться мудрости, един учитель Бог.

Мас[онство] не есть ни религия, ни христианство.

Истина не может приведена быть в систему; однако ж спекуляция (умозрение) для обретения ее нужна.

Покуда не получишь в с[у]ть таких чувств, каких нельзя изъяснить, то еще не близки[й] к истине.

N. желает не рыцарского ордена, но таинств натуры, которые, однако ж, на Христе основаны должны быть.

Наставник в Берлине Вельнер; Теден и Сольмс — великие братья.

Верно, Бог намеревает совершить нечто великое с Россиею, но мы не должны сего попирать ногами чрез нерадение. — Может, Россия будет главною директориею. — Первое правление для братьев перевесть из великаго мира в Россию.

О женщинах

Женщины должны быть57 вне всякого соединения с орденом. — Вообще счастливее бы было никакой связи с ними не иметь. Должно оную ограничивать, а не распространять.

Состав жен не есть для магических работ. Чистота отпадает, однако ж посылается история княгини к наставникам.

О церкви

Орден есть первая апостольская церковь и был оною почти до третьего Па[пы]. — Леон папа отнял магические [зна?]ния от церкви и отдал их вел[ик]ому Ордену обратно, — чрез то она стала Вавилоном. — Греческая по разделении оставалась лучшею, она более с орденом имеет корреспонденции, однако ж, нет более таинств ни в какой церкви, но отняты вышнею магическою властию и силою.

Вероятно, орден имеет еще в католичестве свое главное пребывание.

Великий орден до отделения обеих церквей всегда пребывал между первыми настоятелями оных, но потом отвлекся от оных; однако ж Греческая церковь не так совсем отставлена была от него, как католическая.

Орден не есть секта религии, но священство Иисуса Христа.

Маг магов всегда видит Иисуса Христа так, как один ч[ел]овек другого.

Общество Етингера, имеющее Урам и Тумим, пребывает в [Гол]ландии.

Хотя путь орденский есть с[ам]ый кратчайший, но мы до него [е]ще не дошли.

Симеон думает, что [е]ще раз истинное масс[онство] придет из Тибета; Рич, напротив того, думает, что оное опять придет из восточной России.

1635. в Аравии нашли самаританскими буквами и разными знаками на сирском языке

FK 40/70

Лествич говорит, что из России верно будет нечто, если только они будут скромны.

Я сказывал, что русские не любят химии, охотники до мистических книг. Вельнер говорил, что не должно все мистически изъяснять, но химия лежит во основании.

Магия учит в 8 м градусе священный огнь ру[к]ами осязать. Я сказывал, мы э[то] все мистически изъясняем; он говорил, что есть и то и другое, что в одном есть возрождение души, то в другом тинктура.

Мн[огие] думают, что русские суть иудеи. П[о] преданиям, 10ть потерянных колен пошли за Черное море.

90 псалом, Живый в помощи и пр. есть орденский. Когда поутру58 с благоговением на коленях молят по оному, то он защищает от в[с]ех опасностей магически. Это тайна, сообщенная от отца к сыну в семилетнюю прусскую войну.

Наступили времена, в которые какомагия, т. е. злая, берет верх, потому начальники наши научили59 знать опасное оныя и предостерегли.

Шрепфер какомаг погиб бедственно.

Говорят, что неизвестный почти Тибет населен древними христианами.

Кого схватит внутренний огонь, а наружный к тому не придет, то сделается какомаг, а когда наружный огнь60 при внутреннем, то это сходно с христианством.

Только розенкрейцер может понять истинное покаяние водою и духом по аналогии, когда он знает соединение вышнего с нижним, наружного с внутренним.

Человек мож[е]т обладать своим телом, дух к душе обратить.

Эли издатель Лодоика.61

ИРЛИ. 32543/CCXLVI6 28. Л. 15—17 об.

Находящаяся в бумагах А. Ф. Лабзина «Выписка из журнала» записана А. П. Хвостовой на бумаге 1802 г. и представляет собой перевод с немецкого отдельных фрагментов из дневника 1784 г. Г.-Я. Шредера (см.: Барсков Я. Л. Переписка московских масонов XVIII века. Пг., 1915. С. 216—223, 226—231). Перевод выполнен, по-видимому, Хвостовой самостоятельно, о чем свидетельствует правка, заменяющая неудачный вариант перевода удачным. Первая часть «Выписки» — преимущественно последовательный конспект первых записей дневника (до 221 страницы по публикации Я. Л. Барскова); начиная со слов «Орден не есть секта религии…» — разбросанные конспективные выписки из различных мест дневника.