Спор об индульгенциях

СПОР ОБ ИНДУЛЬГЕНЦИЯХ

В 1517 году, в то самое время, как Виттенбергский университет так занят был новой наукой, в окрестностях Саксонии показался продавец индульгенций, доминиканский монах Тецель. Дело было не новое: оно так часто уже и прежде повторялось в Германии. Папе Льву X нужны были деньги для постройки храма св. Петра; как говорилось, частью же и для других расходов. Интересы Майнцского архиепископа сошлись с интересами папского престола. Альбрехт, тогда избранный Майнцский архиепископ, должен был достать пане 30 тысяч гульденов за спой паллиум1. Он занял эту сумму у аугсбургских банкиров Фуггеров и, чтобы скорее очистить свой долг, согласился на продажу индульгенций в своей духовной провинции под условием, чтобы половина сбора поступала к нему. А чтобы счеты были еще короче, то к продавцам индульгенций приставлены были приказчики от банкирского дома, уполномоченные тотчас брать половину сбора к себе2.

Для продажи дешевой благодати множество комиссаров разослано было по всей провинции. Дело происходило обыкновенно таким образом: комиссары, которым поручена была продажа, разъезжали в добром экипаже в сопровождении трех всадников и с многочисленного прислугою. Подъезжая к какому-нибудь городу, они посылали от себя известить городовой магистрат, что «приближается милосердие Божие и благодать св. Отца»3. Тогда весь город приходил в движение. Все сословия, духовные, монахи, городовой совет, бюргеры, ремесленные цехи, мужчины, женщины, старый и малый со свечами в руках, при звоне колоколов спешили встретить приближающуюся святыню. После этой встречи процессия отправлялась в соборную церковь. Впереди несли на бархатной подушке папскую буллу, потом с деревянным крестом в руке шел главный комиссар. В церкви их опять встречали с музыкой и пением. Потом крест утверждали на алтаре, комиссар выходил на кафедру, чтобы в пышной аллокуции представить им чудесные действа индульгенций и возбудить их усердие к приобретению такого драгоценного дара. В своих панегириках индульгенциям комиссары доходили иногда до крайних нелепостей. Исчисляя все достоинства своего товара, продавцы делали потом к слушателям воззвания, обращались к самым страстям их, старались подействовать на них то страхом, то обещаниями и в заключение приступали к самой продаже4. Индульгенции различались на большие и малые. Большая индульгенция, или полное отпущение, простиралась на все грехи и давалась, кроме денежного взноса, под условием исповеди. Вот почему, когда открывалась продажа индульгенций, в церкви расставлялись известные — исповеднические шкафы, как это обыкновенно бывает в католических церквах. Другие индульгенции, смотря по желанию покупающего, давали ему или право избирать себе духовника, который бы мог по желанию разрешать его в известных обстоятельствах, или искупление душ умерших из чистилища, или участие во всех добрых делах воинствующей церкви — в постах, молитвах и т. п. Последние давались просто лишь за деньги. Впрочем, епископские инструкции очень много смягчали строгое предписание и в отношении к первой индульгенции. Они говорили, что для этого достаточно купить исповедное свидетельство. Тому же, кто бы желал искусить души умерших из чистилища и им доставить искупление от грехов, довольно положить деньги в ящик, но от него не требуется ни угрызений совести, ни устной исповеди.

Впрочем, как никогда не было недостатка в желающих полного отпущения грехов и как исповедоваться становилось дешевле, чем покупать исповед[альное] свидетельство, то исповедников всегда набиралось очень много. Дело шло очень споро; от исповедника переходило потом к продавцу индульгенций. Смотря по виду покупателей или по их достоинству и достатку, комиссар назначал различную цену за свой товар. Высшие особы: короли, князья имперские, архиепископы и епископы платили по 25 дукатов; графы, бароны, аббаты — по 10; другие отделывались 6 дукатами и меньше, смотря по состоянию. Но при этом еще комиссары уполномочены были за особые грехи давать особые отпущения, разумеется, за взимание известной платы. Для этого у них была и особенная такса, так что стоило только назвать грех, чтобы тотчас видеть, чего он стоит. Так, убийство ценилось в 8 дукатов, святотатство и клятвопреступление — в 9, многоженство — в 6 и проч.. В других местах, впрочем, были свои особенности; так, Симеон, продававший индульгенции в Швейцарии, брал за братоубийство по 1 дукату, за детоубийство — по 4 ливра и т. п.

Позорная страница в истории! Человечество жило, наконец, таким убеждением, что оно может откупиться деньгами от всех грехов вообще и от каждого в особенности, и самые высокие духовные учреждения поддерживали его в этом заблуждении!

Одним из таких комиссаров был Тецель. Как бы ни смотрели в самом Риме на промысел индульгенциями, Тецель видел в нем самое святое и чистое дело. Он не мог бы понять ни существования света, ни счастья человека без такого неоцененного дара. Тецель исполнял свое дело с фанатизмом. В своих аллокуциях к народу он обыкновенно возвещал, что письменное отпущение есть величайшее из всех даров божьих, что индульгенция имеет [силу] и на будущие грехи; что при них не нужно и самое покаяние, что индульгенции примиряют с Богом не только живых, но и мертвых, и проч. Воззвание его к пароду отличалось особенной наглостью: «О вы, малосмысленные, еще ли хотите вы уподобиться скотам и презреть с такой щедростью предлагаемую вам благодать? Небо само открывается перед вами: еще ли медлите вы вступить в него? О, беззаботный человек! За 12 грошей можешь ты искупить твоего брата из чистилища, и ты так неблагодарен, ты еще останавливаешься!» Или он возвращался к главной цели своих усилий и. старался возбудить страсти изображением того бесприютного состояния, в котором будто бы находились останки Петра и Павла. «Знаете ли, — говорил он, — ради чего открывает рам Господь свою великую милость? В Риме строится церковь Петру и Павлу, которой равной не будет во всем свете. В ней будут положены тела св. апостолов и многих мучеников. Теперь же эти тела не прикрыты и не защищены, они остаются без всякого призора, на них лежит пыль, падает дождь и град. Неужели вы захотите потерпеть, чтобы их святой прах долго еще терпел такое поношение?» и т. д. И те, которые не хотели помогать Льву X, спешили сделать свои приношения в пользу беззащитных останков Петра и Павла.

Люди рассудительные, те особенно, которые состояли в связи с движением гуманистическим или с новым движением религиозным, с глубоким огорчением слышали об этой новой профанации святыни. Но никто не смел восстать против того, что выдавалось да знак высшей милости Божьей, что предписывалось папской властью. Они уже довольны и тем, что могли спокойно оставаться дома и в домашнем кругу высказывать свое негодование. Между тем толпа, падкая, как всегда, на все, что только носит имя святыни, и погруженная во мрак суеверия, со всех сторон сбегалась на проповедь Тецеля и с жаром теснилась к ящику, в котором заперта была мнимая святыня. Обошедши Пруссию, собрав обильную дань с суеверия в Берлине, Тецель продвигался к Саксонии. Мудрый курфирст Саксонский, одаренный светлым умом от природы и руководимый советами таких людей, как Штаупиц и Спалатин, запретил торгашам вход в свои владения. Ревностный Тецель никак не хотел, однако, упустить тех выгод, которые он вправе был ожидать от ревности по вере жителей Саксонии, л расположился в Ютербоке, местечке, пограничном с Саксонией, но во владениях Магдебургского епископа (он же Майнцский). Расчет был верный: едва он остановился здесь, как к нему начали стекаться жители окрестных городов. В том числе были многие из Виттенберга.

Такое соседство не могло не возмутить того, кто уже поставил задачей своей жизни восстановление или защищение еванг[ельской] истины во всей чистоте ее. Дело могло бы не скоро выйти наружу, если бы среди своей духовной паствы Лютер не встретил несколько человек, которые на обычное увещание его отказаться от некоторых порочных наклонностей отвечали отрицательно, ссылаясь на то, что они уже имели индульгенции. Лютер был, однако, непоколебим: со своей стороны он не обещал им никакого отпущения, если они тотчас не дадут ему слово отречься от своих пороков. Когда его спрашивали, что же он думает об индульгенциях, он отвечал советом держать себя подальше от благодати подобного рода. Это было нечто новое. Внушать подобные мысли значило восставать против положений церкви, потому что церковь и папа — одно.

Тецель пришел в ярость, узнавши, что есть в Виттенберге дерзкий нововводитель, который позволяет себе сомневаться в достоинстве индульгенций и внушает подобные мысли другим. Иметь такие мысли может только еретик, а какая участь угрожает еретику, Тецель напоминал это стекавшейся около него толпе символически: он велел сложить на площади костер и зажег его. На Лютера намекалось слишком ясно, чтобы он мог смолчать. Он не смолчал, хотя даже с опасностью навлечь на себя гнев курфирста, который прямо от папы получил особую индульгенцию для своей придворной церкви. То, что прежде передавалось в виде совета, Лютер перенес в свою проповедь. Он, наконец, учил с церковной кафедры, что только ленивые ищут письменные отпущения, но что настоящие христиане должны быть далеки от подобных мыслей. В заключение своим резким тоном, не способным ни к какой уклончивости, он говорил: «Пусть бранят меня за это еретиком те, которые чувствуют, что такая истина повредит их ящику или карману; подобные толки очень мало занимают меня, потому что они распускаются темными людьми, которые Библии никогда и не нюхали, учения христианского никогда не разумели и существуют лишь несколькими отрывочными, бессвязными мнениями. Я молю Бога, чтобы он вразумил их в истинный смысл».

Сделав свое дело как проповедник, Лютер должен был еще повторить его как ученый, как профессор, которого мнение имело огромный вес в целой академии. Этого требовала совесть Мартина, его ученое убеждение, он сказал свое мнение не обинуясь. Здесь ему была дана и более соответствующая форма. Воспользовавшись стечением народа в Виттенберг по случаю праздника всех святых, он прибил к дверям соборной церкви свои тезисы против индульгенций5. Пилигримы толпами сходились к церкви, в которой по случаю праздника также объявлено было особое отпущение, и с изумлением читали при дверях ее, что «проповедующие письменные отпущения заблуждаются, говоря, что посредством их можно избавиться от всякого наказания и сделаться блаженным; что те готовят себя прямо в ад, вместе со своими учителями, которые, купивши письменное отпущение, думают, что они могут больше не сомневаться в своем спасении; что всякий истинный христиан, живой или умерший, может сделаться участником всех благ Христа и церкви одною силою божественной благодати и без письменного отпущения; что надобно внушать христианам, что мнение папы вовсе не таково, будто письменное отпущение может быть в каком-то отношении сравнено с каким-либо делом христианского милосердия, также, что недостаточные люди гораздо лучше делают, когда вместо того, чтобы покупать письменное отпущение, удерживают деньги для домашних нужд», и так далее, всего 95 тезисов. В заключение было сказано, что автор положений готов на другой день защищать их публично, утверждаясь на Писании.

Вопрос был, конечно, специальный, но он был в связи с ходячей церковной доктриной о достоинстве добрых дел, о непогрешительности папского авторитета в делах церковных. Многие, без сомнения, вовсе не прозревали этой связи (сам Лютер думал, что он не нападает на папство, а защищает его же достоинство против тех, которые могли бы повредить ему своими нелепостями), но поражало всех это открытое, прямое небоязненное нападение на один из пунктов всеобщего верования. Кто вызывал, кто просил этого человека? Что за охота была ему накликивать на свою голову беду неминучую? — И все, кто только мог, поражались новостью дела, старались запастись экземпляром дерзких записей Виттенбергского доктора, чтобы возвратившись домой, сообщить свое изумление всем знаемым.

Через пилигримов и через знакомых Лютера, так же как и через тех, которых он вооружал против себя этой дерзостью, тезисы скоро распространились по всей Германии. Через м[еся]ц они были уже в Риме. Никогда жители этой страны не были так настроены, умы не были так приготовлены к принятию подобной новости. Впечатления были различные. Понятно, что одни были в негодовании и не хотели иначе смотреть на Лютера, как на еретика; зато другие, дивясь смелости мужа, видели в его дело исполнение своих давнишних желаний. Об них, об эти тезисы испытывались умы и сердца людей: робкие, ограниченные фанатики становились по одну сторону; те, которые чувствовали тяжесть суеверия, которые были доступны голосу правды, откуда бы она ни приходила, отдались на другую. Даже между высшими духовными лицами в Германии нашлись люди, принадлежавшие к последнему из двух разрядов. Епископ Вюрцбургский Лоренц Бобра, человек просвещенный и очень уважаемый в империи, не скрыл своего удовольствия при чтении тезисов Лютера и явно принимал его сторону.

Доктор Флекк, приор одного монастыря, нашедши тезисы в монастырской трапезе, тоже не мог удержаться от радости и сказал вслух: «Ого! Так вот, наконец, приходит тот, которого мы так долго ждали. В этом уме будет пищи да целый мир». Один пастор в Вестфалии, прочитавши тезисы, воскликнул в восхищении: «…О, милый брат Мартин! Ты будешь истинно великий человек, если вместе с этим торгашеством успеешь ниспровергнуть и чистилище». Кроткий епископ Бранденбургский писал по тому же случаю к Лютеру: «В тезисах твоих я не нахожу ничего, что бы противно было католической вере; я и сам не одобряю этой торговли, но из любви к миру хотел бы, чтобы об этом не говорили и не писали более». То же опасение завязаться в спор, который мог простираться очень далеко, которого исхода нельзя было и предвидеть, удерживало курфирста Фридриха объявить себя покровителем Лютера. Но император Максимилиан тотчас понял политическую важность такого явления, как брат Мартин, и спешил передать насчет его свой совет курфирсту: ты побереги нам брата Мартина; он нам может очень пригодиться со временем. — Так возбуждено было тезисами общее внимание.

Посмотрим теперь, какое впечатление произвели тезисы между гуманистами. Естественно, что они не могли не сочувствовать такому явлению, но у них при этом высказывалась какая-то робость, нерешительность, так вообще им свойственная, опасение за самого Лютера. Адельман фон Адельмансфельден (в Аугсбурге) писал к Пиркгеймеру: Я боюсь, что достойный муж скоро должен будет отступать назад (не будет иметь никакого успеха) перед силой и влиянием доминиканцев. Дай Бог, чтобы власти поддержали его, чтобы это не было для него лишь посланным свыше искушением. Я теряю всю твердость духа, когда подумаю только, какая опасность грозит ему. Историк Альбрехт Кранц (в Гамбурге), получивши тезисы Лютера, сказал с искренним сожалением: ты говорил правду, брат Мартин, но успеха не жди себе. Бедный монах, иди скорее в свою келью и проси Бога, чтобы он умилостивился над тобой. Эразм, находившийся тогда в Нидерландах, защищая Лютера от нападений, выразился так: «Бог посылает людям врача, который режет тело на куски, потому что видит, что болезнь иначе неизлечима». После, когда курфирст Фридрих просил у него совета в деле Лютера, он писал к нему: «Меня не удивляет, что он наделал так много шуму; он сделал две непростительные ошибки, напал за один раз и на посланца товару, и в то же время неосторожно коснулся монашеских желудков». Ульрих фон Гуттен без всякого стеснения принимал также горячее участие в деле Лютера, но он молчал до 1520 года6, не упоминая даже имени Лютера в своих сочинениях, чтобы не бросить тень на Альбрехта — Майнцского архиепископа, у которого он был тогда на службе7.

Между тем с противной стороны явно и гласно высказывалась ненависть против дерзкого нововводителя. Тогда как просвещенное меньшинство держалось в отдалении, не смея подать голоса в пользу Лютера, приверженцы старого порядка вещей влияли против него как против самого вредного члена христианского общества. Их было большинство; мнения нерешительные, которые подавали о себе добрые надежды, пока дело шло только о гуманизме, не могли вместить в себя нового движения и теперь прямо становились в передовые ряды защитников индульгенций и всего существующего порядка. Подле себя, за исключением разве своих учеников, Лютер не видел никакой опоры. Университет не подавал голоса… Между его собратьями по ордену нашлось очень много порицателей. Монахи того монастыря, в котором жил Лютер, пришли в келью Мартина и умоляли его оставить несчастное дело, которое должно покрыть позором целый орден8. Упреки сыпались на него и с другой стороны; его упрекали в легкомыслии, гордыне, заносчивости. Иные обращались прямо к сердцу Мартина и, порицая его действия, уверяли, что делают это из желания ему добра. Лютер был человек: оставаясь один тогда, когда против него поднималась буря, он не мог не почувствовать некоторого смущения. Он думал, что истина так ясна, что нужно только ее выговорить, чтобы все тотчас обратились к ней; он мечтал, что не только все истинно ученые будут с ним заодно, но что, может быть, даже сам глава церкви примет его сторону, видя в нем такого горячего поборника евангельской истины; и вот между тем друзья его или молчат или отрекаются от него; те, которых мнения он привык уважать, видят в его политике безрассудство, легкомыслие, а враги прямо грозят ему осуждением. На кого же положиться, от кого ожидать помощи? И не ошибся ли он в самом себе? Не увлекся ли он своим личным мнением? Сомнения снова начинают тесниться в эту душу, уже испытанную внутренними борениями; Лютер готов был впасть в уныние. Он с ужасом воображал, что возбудил против себя всю церковь, нарушил в ней тишину и спокойствие, разделяя общество христианское на партии, и все, может быть, лишь из одного самолюбивого увлечения. Зло уже так велико: в состоянии ли он будет исправить его?

Но если, озираясь кругом себя, Лютер точно тогда не встречал ободрительного взора, то внутри самого себя он находил непоколебимое убеждение, которого не могли потрясти никакие внутри. Что бы ни было, но отступить от своего мнения он уже был не в состоянии, отречься от него — значит отречься от своей натуры. Хотя бы один против всех, он должен был выступить на борьбу, к которой уже был сделан первый шаг. В вере почерпал для себя Лютер и утешение. Он думал: если дело мое от Бога, то оно пойдет, хотя я и слаб; если же оно не от Бога, то его не поддержит никакая сила; но пусть оно идет вперед, и, если Богу будет угодно, оно достигнет своей цели. Такой ответ дал он монахам, которые пришли просить его, чтобы он оставил все дело.

Любопытно собственное признание Лютера об этой борьбе его с самим собой: «Ни один человек не знает, сколько я потерпел в первые два года, как велико было мое уныние, сколько раз я впадал в отчаяние. Этого не знают те надменные умы, которые после нападали на папу с такой отвагою и которые при всей своей ловкости никогда бы не могли повредить ему, если бы Христос через меня, свое слабое и недостойное творение, не нанес ему неисцелимой раны. Они смотрят лишь его стороны и оставили меня одного в дни опасности, и не был я ни спокоен, ни уверен в самом себе, ибо тогда еще не знал я многого, что — благодарение Богу — знаю теперь. То правда, что нашлись благочестивые люди, которые не без удовольствия читали мои тезисы, но не мог я признать их за орудие (органы) св. Духа; и мои взоры еще обращены были тогда на папу, на кардиналов, на теологов, юристов, монахов и пр.; оттуда только ожидал наития св. Духа. Только опровергнув посредством Писания все приводимые против меня доказательства, победил я в себе самом, после многих усилий и тяжелой борьбы, при содействии Христа ложную мысль, будто и сама церковь должна прекратиться (будто восставая против римской церкви, я поборю церковь истинную): ибо на папскую церковь я еще смотрел тогда как на настоящую, и даже с большим чистосердечием и благоговением к ней, чем все эти бесчестные порицатели, которые из вражды ко мне готовы содействовать ей всеми своими силами. Если бы тогда я столько же презирал папу, как те, которые столько восхваляют его на словах, я бы каждую минуту с трепетом ожидал, что земля разверзнется под ногами моими и поглотит меня живого, как поглотила она Кору (Korah) и всех, которые были с ним».

Итак, благоговейный страх перед папой, который еще сохранил Лютер, перед папским авторитетом, вера в его непогрешимость, которая еще жила в нем нетронутая, вот что еще спасало в Лютере будущего реформатора. У него также, может быть, недоставало духа, когда бы он подумал, что, выступая против индульгенций, он вместе с тем выступает против самого папы. Увлеченный своим убеждением восстать против индульгенций, он шаг за шагом зашел, наконец, так далеко, что очутился прямо перед авторитетом папы и отступать было уже невозможно.

В отрицательном смысле никто не сделал столько для дела Реформации, сколько Тецель. Грубый, невежественный фанатизм со всей страстью, которая делает его мстительным, даже кровожадным, часто служит, сам того не зная, сильным орудием для того, чтобы подвинуть дело истины. Тецель был одним из таких людей. С бестрепетностью человека, как следует отважному рыцарю непогрешительности, поднял он перчатку, брошенную Лютером; он отвечал ему на проповедь проповедью, на тезисы тезисами. В каждом его слове, в каждом тезисе заключались или наглая брань или новый вызов (провокация). В заключение он вызывал Лютера в Франкфуртский университет, чтобы там еще раз, лицом к лицу, померяться аргументами: «Там увидим мы, кто из нас есть еретик, отступник, лжеучитель и наглый клеветник… А я за мои положения готов перетерпеть палки, оковы, огонь и воду».

Письменно опровергнув положения Тецеля, Лютер со своей стороны заключил так: «здесь я, в Виттенберге, доктор Мартин Лютер, и если есть где такой Ketzermeister, который берет на [себя] глотать железо и сокрушать самые утесы, тому-де будет видимо, что ему открыт свободный вход, что его не задержат ни перед одними воротами, что его не заставят даже платить за издержки по милостивому изволению нашего досточтимого и христолюбивого князя, герцога Фридриха, курфирста Саксонского. Никогда не захочет он потерпеть у себя ереси»9. Никто не явился на этот прямой добросовестный вызов. Дело могло бы затихнуть, пожар погаснуть в самом начале, не погорячись Тецель, не разнеси он огонь по всей Германии. В нем было много фанатической ярости, мало истинного духа: не терпя самой мысли, чтобы тезисы Лютера остались без опровержения, чтобы дерзость его прошла ему даром, он обратился к ревностным теологам Франкфуртского университета, между которыми Вимпина был особенно ревностным партизаном римской доктрины. Вимпина был рад случаю выразить свою ненависть к виттенбергскому теологу. Он не только написал по желанию Тецеля антитезисы, но еще перенес вопрос на новую почву. Не только утверждалось в них, что папа один имеет власть исследовать и произносить решения в делах веры, но и что всякий, осмеливающийся выражать сомнение в этой власти, подвергается осуждению как виновный в оскорблении величества. Это значило прямо поставить Лютера противником папской власти и воздвигнуть против него всю иерархию.

Диспут был держан со всею торжественностью; нарочно созвали более 300 монахов из соседственных монастырей; Лютеру, хотя заочно, хотели нанести конечное поражение. Теологи университета едва осмеливались возражать даже для формы, приверженцы Тецеля и Вимпины уже торжествовали. Только один голос смутил несколько почтенное собрание. Это был один студент по имени Иоганн Книпстров. Сверх всякого ожидания он начал серьезно возражать Тецелю; слышалась в словах его сила убеждения; Тецель, нисколько не приготовленный к подобному нападению, спешил передать диспут Вимпине, но и тот, истощив все свои убеждения, кончил тем, что в качестве президента закрыл диспут и объявил Тецеля достойным докторской шляпы. Книпстрову не обошелся даром его смелый поступок. Вимпина тотчас отдал его под строгий надзор в далекий монастырь в Померании. С своей стороны торжествующий Тецель, нетерпеливо желая подвергнуть Лютера как обличенного еретика достойному наказанию, тотчас вступил в должность инквизитора, велел воздвигнуть на площади одного из франкфуртских предместий костер и кафедру, долго вопиял и глумился с кафедры над нечестивым еретиком и в заключение бросил в огонь тезисы и проповедь Лютера, говоря, что так должен погибнуть и сам виновник их.

С того времени имя Лютера как злостного еретика разнеслось по Германии. Все фанатики римской иерархии ободрительно подняли головы и спешили присоединить свой голос к голосу Тецеля. Задача состояла в том, чтобы как можно больше опорочить его перед народом и заподозрить в глазах всех властей, духовных и светских. Гогстратен один из первых откликнулся на голос Тецеля. Он был так рад новой жертве, на ней-то по крайней мере желал он выместить поражение, потерпленное им в деле Рейхлина. Гогстратен не считал нужным делать обличение Лютеру: дело было решено, обличение произнесено, осталось только возбуждать, как следует, чтобы Лютер был немедленно выдан в руки правосудия. «Воздвигните костер для еретика, — вопиял он. — Если он будет жить еще час, мы все повинны будем церкви в предательстве». Третий, не менее энергичный, голос против Лютера раздался из самого центра Германии, из Инголыптадта. Здесь, правда, не было речи ни об инквизиции, ни о костре; все дело состояло в том, чтобы обличить Лютера с научной точки зрения, чтобы показать его невежество, но из всех нападений, устремленных на Лютера, это последнее должно было произвести на него самое грустное впечатление. Оно шло от доктора Экка, сверстника Лютера по первым занятиям, человека, которого он привык уважать за его обширные знания, за его основательный ум. И теперь этот человек становился в один ряд с инквизиторами!

Но таков был Экк: натура низкая, ограниченная и притом в высшей степени самолюбивая; он мог понять добрую сторону гуманизма и быть даже одним из его распространителей, но для высших принципов он не существовал; и в нападении на старые принципы, от которых он не мог отрешиться, видел прямое нападение на свою личность. В Лютере особенно не мог он потерпеть его превосходства, того значения, которое он начал приобретать в Германии. Словом, ему хотелось победы не над убеждениями Лютера, но над самим Лютером. Сочинение его «Обелиски»10 было написано с озлоблением. Так весь этот схоластицизм, еще недавно воевавший с гуманистами, восстал теперь на Лютера. Он стоял непоколебим, как утес, твердый своей верой. Не знали его эти люди, не знали они свойства глубокого истинного убеждения: в борьбе оно не слабеет, но укрепляется. Если у Лютера оставались еще некоторые сомнения, то они рассеялись именно в этой борьбе. Не смущаясь, Лютер отвечал порознь каждому из своих горячих противников. Но наперед нельзя не упомянуть о том горячем участии, которое вовсе неожиданно обнаружилось в его пользу в Виттенбергском университете. Это было тотчас после франк[фуртского] диспута. Тецель послал несколько сот экземпляров своих тезисов в Саксонию. Едва только посланный явился в Виттенберг, как студенты окружили его толпой и частью купили у него тезисы, частью взяли силой. Еще ни сенат, ни ректор ничего [не] узнали об этом, как на университетской доске читалось следующее объявление: кто хочет присутствовать при сожжении и всей погребальной процессии Тецелевых тезисов, тот имеет в два часа явиться на площадь. В назначенное время они в самом деле собрались во множестве и с триумфом сожгли тезисы.

Лютер нисколько не участвовал в деле сожжения: он даже порицал его; иным оружием хотел он сражаться со своими противниками, оружием слова и мысли. Чем больше противники его выставляли ему на вид непогрешительность папского авторитета, который, говорили они, он оскорбил своим учением, тем больше укрывался он за авторитет слова Божия. Когда ему говорили, что «тот, кто не утверждается на указания римской церкви и римского папы, как на единственном непогрепштельном источнике верования, от которого само Св. Писание получит свою силу и значимость, есть еретик», Лютер ответил своим положением или, лучше сказать, словами ап[остола] Павла: Если бы кто, хотя бы сам ангел, иначе проповедовал вам Евангелие, чем как мы его вам проповедовали, тот да будет проклят. Отсюда было весьма близкое заключение, что как папа, так и соборы могут ошибаться. Это не было еще совершенное отрицание папского авторитета, но постановление авторитета слова Божия выше всех других авторитетов.

Гогстратен более других раздражал Лютера своей фанатической неумеренностью. Отвечая ему, Лютер сам не мог [воздержаться] от резкого тона. «Продолжай свое дело, — говорил он в заключение своего ответа, — неистовый человекоубийца, ты, который живешь кровью твоих братьев; да, я желаю, чтоб ты никогда не называл меня истинно верующим христианином, пусть у тебя я буду еретиком. Понимаешь ли ты это, кровожадный человек, враг невины? И если ярость твоя дерзнет что предпринять против меня, то поступай осмотрительно, не ошибись во времени. Бог знает мои мысли, недаром он щадит мою жизнь. Если угодно ему, мои надежды и мое терпение не обманут меня». Нападение Экка более тронуло, нежели раздражало Лютера. «Меня называют в Обелисках человеком опасным, богемцем11, еретиком, возмутителем, дерзким, наглым — не говоря уже о мелких епитетах, как-то: невежда, пьяный и т. п. А между тем сочинитель их человек, достойный всех похвал, муж высокого ума, исполненный знания и, что мне особенно больно, человек, связанный со мной старой дружбой, которая недавно была возобновлена еще теснее — словом, это Иоганн Экк, доктор теологии, канцлер в Ингольштадте, муж, знаменитый своими сочинениями. Если бы я не знал всей злобы сатаны, я бы не мог надивиться этому ожесточению, с которым он разорвал столько свежие узы нашей дружбы, не предваривши меня, не известивши меня наперед ни одним словом».

Но все это было только началом злу. Искры пожара, зажженного Тецелем, скоро долетели до самого Рима. Там лежали громы ватиканские, разразившиеся некогда над Гусом и Иеронимом12, они же могли теперь разразиться и над Лютером. Первый, которому попались в руки тезисы Лютера и который поднял тревогу, был генерал-приор доминиканцев, он же и римский цензор, Sylvester Mazzolini von Prierio. Понятно, чего можно было ждать От такого человека; но опасно было то, что его слова раздавались уже под сводом папского дворца. Приерио не замедлил отвечать Лютеру в особом диалоге13, в котором не взял даже на себя труда серьезно разобрать положения Лютера, думая уничтожить противника римской церкви одним надменным презрением, цинической насмешкой. «Собакам свойственно лаять, — говорил он, отвечая Лютеру, — твой отец верно был собака». В заключение, впрочем, он уже принимал другой тон: «Римская церковь имеет В папе вершину духовной и светской власти, она может справляться с отщеп[ен]цами и светской властью и не имеет нужды Непременно прибегать к доводам, чтобы опровергать вольномыслящих». Но Лютер не испугался даже угроз, которые выходили прямо из Рима; с тем же умом, с тем же спокойным убеждением отвечал Приерио, как отвечал Тецелю, Экку и другим. Этого мало: чтобы предотвратить ложное объяснение своих тезисов, он написал к ним объяснение (Resolutiones)14, в котором, разумеется, сказал свою мысль еще яснее. Здесь он вошел в анализ своих кратких положений и высказался гораздо больше, нежели, может быть, желал сам. Он ничего не брал назад, он только пояснял! Еще яснее, следовательно, высказалась здесь и та мысль, что папа тоже человек и может не только заблуждаться в своих мнениях, но даже и впадать в пороки, и что были действительно такие папы — мы это знаем из истории, — которые позволяли себе невероятные вещи. Еще о настоящем папе Лютер говорил с уважением, еще он восхвалял его ученость и чистосердечный нрав, но уже гнева римского он избежать более не мог.

Рим начал с того, что курфирст Фридрих получил от папского двора предупреждение — отступиться от Лютера и отказать ему в покровительстве, если он не хочет подвергнуть сомнениям свое правоверие. Явно, что Лютеру готовилось на первый раз отлучение. По счастью, что письмо адресовано было к такому человеку, как Фридрих: благоразумная осторожность и медленность в решении была главной чертой его характера. Если он не способен был увлекаться, зато и не принадлежал к числу тех упрямых натур, для которых вовсе недоступна новая мысль. Если он сначала не одобрял поступки Лютера, предвидя, как далеко может пойти он, то теперь так же мало показал он готовности служить римскому двору по его желанию. Как ни важно было письмо (оно всякого способно было заставить задуматься), Фридрих, однако, не хотел произнести решение прежде, чем оно созрело. Что касается до Лютера, он, узнавши о письме кардинала к курфирсту, при первом случае взошел на кафедру и сказал проповедь об отлучении. Он различил два рода отлучения: одно внутреннее, действительно отлучавшее от общения с христианским обществом, другое внешнее, отлучающее человека от обрядов церкви. Разумеется, что вся важность приписана была первому, о котором Лютер учил, что как включить человека в общение верных может только Бог, так исключает себя из него сам человек своим грехом, но не папа. О папе тут не было никакой речи, кроме разве того, что в заключение Лютер назвал блаженным того, кто умирает под несправедливым отлучением.