Новый ответ на старый вопрос

I

Один известный петербургский публицист видел весною нынешнего года странный сон, описанный им в майской книжке «Всемирного Труда». Снилась публицисту высокая плоская гора, о которой он потом узнал, что это гора неведения. Под горой толпилась кучка людей старых и молодых, деятелей слова, представителей русской мысли. Тут были и Тургенев, и Некрасов, и Стебницкий, и Щедрин, Ламанский, Скарятин, одним словом, решительно все, без исключения, современные литераторы. И все эти представители русской мысли имели вид гномов и, выкопав из-под земли огромный ком золота-самородка, катили его, подобно муравьям, на высокую гору, чтобы разделить золото между всеми обитателями плоской горы. Но ком срывался постоянно с полу-горы и увлекал за собой бедных гномов. И гномы опять начинали катить золотой ком в гору, и опять обрывались… а на горе сон и храп… А гномы все катят свой золотой ком, все стараются докатить его до вершины и опять срываются, опять взбираются на крутизну…

Этой аллегорией петербургский публицист хотел изобразить печальную историю умственного бессилия представителей русской мысли и невозмутимую неподвижность страдающего народа.

Но так ли это? Понял ли публицист свое время? Действительно ли неподвижен народ, а русские писатели уж такие ничтожные гномы?

И этот публицист не один. За ним стоит целая масса разочарованных людей, выведших ошибочное заключение из неудачных результатов своей личной деятельности и своего личного развития. Люди эти смотрели с упованием на прогрессивные теории Запада. От них ждали они немедленного обновления всей русской жизни. Но момент обновления не наступил, ибо исторический рост народа не измеряется короткими периодами жизни отдельного человека. И вот люди опустили руки. Они стали осуждать теории, вместо того чтобы винить свою близорукость.

Не одному публицисту, о котором речь, грезятся подобные сны. Их видели писатели, по-видимому, другого закала, которые в сущности пришли к тому же выводу. Публицист, потеряв веру в себя, потерял веру в знание и прогресс, упал духом. Но эти другие, хотя и не упали духом, но тоже стали искать новых средств обновления. Они тоже отвернулись от Запада, они усомнились в спасительности естествознания и социально-экономических теорий и настроили свою публицистскую лиру по историческому и юридическому камертону. Они обратились к кропотливому исследованию ученых пустяков, обратились к направлению почвенников и умеренным либерализмом маскируют свой поворот назад. Писатели этого сорта и их публика дают тон всей современной литературе и своеобразную умственную физиономию современному образованному обществу.

Но велико заблуждение тех, кого обманывает это quasi-прогрессивное направление. Нам было всегда вредно уходить в себя и отрешаться от теорий Запада. Уходить в себя — значило для нас уходить назад: уходить на Восток, а не на Запад.

В стремлениях и попытках образованных людей катить золотой ком на гору неведения коренные обитатели этой горы остаются ни при чем. Ни прогрессивное возбуждение передовиков, ни поворот их назад не касались обитателей неведомой горы. Жизнь их шла своим порядком и, пожалуй, публицист прав, что золотой ком до верхушки горы не докатится.

Но только кто же виноват в этом? Вы думаете, бессилие и ничтожество теорий Запада? Вы думаете, отсутствие гениальных публицистов? А я спрошу вас: если бы мы в химической лаборатории приготовили искусственного публициста и оратора из таких материалов, как умственные элементы всех гениев древнего и нового мира, думаете ли вы, что в современный исторический момент он вкатил бы золотой самородок на вершину горы?

Виною этого не отдельные деятели, а исторический рост русского интеллекта. Возбужденный одно время, он проявил усиленную деятельность; теперь же он опять встал на свой средний уровень и оттянул за собой большинство. В жизни народов за восторженностью, энтузиазмом и усиленной умственно-общественной деятельностью следует всегда реакционное отступление.

Вступив в момент общественной апатии, мы, конечно, не попали еще в безвыходное болото. Правда, мы сделали шаг назад, но только для того, чтобы снова идти вперед, хотя и новым способом. Мы снова примемся и принимаемся катить золотой ком на гору неведения; но на этот раз, может быть, с большею осмотрительностью и меньшею запальчивостью. Как же катить нам этот ком, чтобы не нарушить спокойного сна публициста, напуганного страшными видениями?

II

Ломоносов начал собой новый период интеллектуальной русской жизни. Из образования и просвещения он хотел создать общерусское дело, а не аристократическую забаву одних знатных, богатых и праздных.

Со времени Ломоносова начинаются исследования русского языка, русской истории, русского быта. Прошедшее столетие, не считая немецких ученых, оказавших нам в этом отношении большую услугу, выставило и своих русских деятелей, но отношение этих русских деятелей к русской жизни было почти исключительно аристократически-платоническое. Исследователи являлись, если и не всегда из высшего слоя, то всегда из людей, не имеющих с народом ничего общего. От этого русские вопросы, которые хотели разрешить, не были вопросами народными. Кто были эти деятели? Какие-нибудь Татищевы, да Щербатовы; разве изредка прорывался человек, вроде Радищева, да и у того в основе лежал принцип христианского пассивного смиренномудрия, отнимающего силу у человека, желающего быть народным деятелем.

Как ни были, однако, ничтожны первые попытки, маленький ком становился все больше и больше, а гномов, кативших его, постоянно прибывало. За исследованием языка и собиранием исторических материалов последовало собирание материалов из народного быта, возбуждавшее в лучших людях времени тяготение к своему родному. Вместо прежнего направления, исключительно западного, начало являться направление народное, создавшее, наконец, славянофильство.

Славянофилы первые подняли знамя народности и выступили партией. Но они не поняли народной жизни. Они отнеслись к ней с смутною мыслью, с смутным чувством, и потому не могли создать ни доктрины, ни программы. Чего хотели славянофилы и к чему они стремились? На этот вопрос никто не даст вам, читатель, ответа и, конечно, меньше всего сами славянофилы. Славянофилы горели весьма похвальной любовью к своей родине; но они были не больше как патриотические мистики. У них было русское сердце, сердце горячее, пылкое, но патриотизм их жил вовсе не в голове. Преисполненные философского сенсуализма, входящего таким сильным элементом в наше общественное мировоззрение, когда дело касается народной массы, славянофилы возбуждали в себе искусственное, отвлеченное чувство и, проповедуя безграничную любовь к своему родному и отрешение от гнилого Запада, хотели не только обновить русскую жизнь, но и спасти новым, неведомым до того, русским словом все народы. Какое же это было слово? В чем заключалась обновляющая сила русского человека? Славянофилы не знали ни того, ни другого. Они веровали и смутно чувствовали; они сотворили искусственную русскую душу из открытых ими элементов, и хотели этой искусственной душой спасти мир, как новым откровением. Живя исключительно мистическим воодушевлением, славянофилы были чужды всякой реальности, всякого действительного знания своей страны и своего народа. От этого, провозгласив принцип народности и теорию сближения с народом, они ни себе, ни другим не могли объяснить, что значит народность, и как можно сблизиться с народом. Они придавали словам: православие, самодержавие, народность, какой-то кабалистический смысл, не взяв на себя труда разложить на составные элементы эти три слова и объяснить толковым и понятным образом, какую роль в исторической жизни народа играли эти три магические понятия.

Если обратить внимание на то, что славянофильство было создано людьми хотя и честными, бескорыстно желавшими счастья народу, но в то же время людьми, увлекающимися до мономании, — людьми, воспитанными на каком-то сумбуре немецких философий с крепостными началами русской жизни, то становится совершенно понятным, почему славянофилы не могли собрать под свое знамя людей положительных и практических. Положительный человек спросил бы, что нужно делать для того, чтобы обновить русский мир новой химически приготовленной славянофилами русскою душою и как сблизиться с народом? У славянофилов был только один готовый рецепт. Они давали вам три магических слова и русскую поддевку, и затем считали свое дело конченным, а вас окрещенными новым духовным русским крещением. Славянофилы и сами чувствовали свое смешное положение, они и сами знали, что для удовлетворения положительных людей у них нет никаких положительных ответов. И несмотря на свою пламенную любовь к народу, несмотря на свою поддевку, славянофилы были, быть может, более чем кто-либо другой иностранцами на своей родной земле. Этого мало. При всех своих гуманных и патриотических стремлениях, при всем своем желании излить на свою страну потоки благополучия, славянофилы, в сущности, были силой не прогрессивной, а ретроградной. Они не были людьми будущего, людьми отдаленного идеала, а напротив людьми старой московско-византийской Руси. Их смутные стремления были направлены не вперед, а назад.

Славянофильское направление, несмотря на свою нелепость, не прошло бесследно. С одной стороны, оно вызвало целую массу людей, занявшихся исследованиями народного быта; с другой, оно возбудило много толков, способствовавших большему уяснению понятий об истинном патриотизме, и создало новое движение мысли, уже более положительной и менее мистической.

В главе этого нового движения стали так называемые почвенники. Они — те же славянофилы, но несколько измененные. Их сердечные порывы слабее, а мысль как будто бы серьезнее. Почвенники уже поняли, что одной поддевкой нельзя устроить сближения с народом. Они поняли, что три магических слова славянофилов не заключают в себе волшебной силы и, отказавшись от них и от поддевки, начали вести речи, по-видимому, хотя и более благоразумные, по крайней мере, более спокойные, но в сущности такие же темные и непонятные.

Они рассуждали очень много о почве, о народности в науке, о необходимости органического развития, о вреде увлечения западными теориями и старались доказать, что для нас, русских, существует только один единственно правильный путь развития — саморазвитие или прогрессивный рост не сверху вниз, а снизу вверх.

Проповедуя это новое учение, почвенники точно так же, как и славянофилы, витали в сфере общих соображений и, чувствуя свое сродство с народом, все-таки не знали, каким средством можно вытащить клин, вколоченный Петром I.

В период деятельности почвенников голос их был слаб, ибо против них стояла целая партия западников, подавлявшая их смутную мысль и темные, неясные стремления вполне законченными западными теориями. Какую русскую мысль, какую русскую теорию, какое русское слово, созданное русскою жизнью, могли сказать почвенники в ответ на разносторонне разработанные Западом социально-экономические учения? И почвенники чувствовали свое бессилие и ограждались, как щитом, своею любовью к народу, думая, что только они одни и есть настоящие русские люди и истинные патриоты.

И почвенники сошли со сцены, как сошли славянофилы. Современное общество, забыв, по-видимому, почвенников, но и усомнившись в спасительности теорий, выработанных умом западного человека, повернуло как бы на новый путь. Западники притихли и забытые славянофилы и почвенники как бы воскресают в том новом патриотическом настроении, которое явилось после последних польских событий.

Общество снова, хотя и не с тем энтузиазмом, обратило свои взоры на народную жизнь и в почвенности и органическом развитии из самого себя видит верный путь своего прогресса. Национальное чувство, бывшее прежде уделом немногих, охватило теперь большее число лиц, и в стремлении к национальному развитию, явившемуся снова, они думают видеть новый период русской истории.

Мысль эта еще совершенно смутна. Она живет больше в чувстве, в стремлении, чем в сознании. Что значит национальное органическое развитие? Возможно ли оно в том очищенном виде, как хотели его славянофилы и почвенники? В оно должно оно заключаться и каким путем, выгнав клин Петра, мы, образованные люди, сблизимся с народом, а гномы петербургского публициста вкатят самородок золота на гору неведения?

III

Бокль задумал писать историю цивилизации Англии, а не какой-либо другой страны, именно потому, что из всех европейских государств Англия развилась наиболее органически. Органические условия развития, по крайней мере, за последние триста лет, соблюдались в Англии наиболее успешно, чем где-либо. Из всех стран Европы только в одной Англии правительство было наиболее спокойно, а народ наиболее деятелен. Только в Англии свобода народная покоилась на более широком основании. Каждый мог говорить, что думал, и делать, что угодно, следовать своим наклонностям и распространять свои мнения. Только в Англии были менее сильны преследования за веру и мысль развивалась свободнее, не ограниченная теми стеснениями, которым она подвергалась в других странах. Только в Англии проповедование ересей было менее опасно и исполнение еретических обрядов более обыкновенно. Только в Англии враждебные вероисповедания процветали друг подле друга, не стесняемые ни требованиями церкви, ни надзором правительства. Только в Англии подверглось впервые нападению во все вмешивающееся учение так называемой покровительственной системы и было отвергнуто. Только в Англии деспотизм и бунты были редки, потому что основным началом внутренней политики была признана сделка. Если к этим обстоятельствам прибавить, что, благодаря своему географическому положению, Англия до конца прошлого столетия была редко посещаема иностранцами, то становится очевидным, что в своем развитии страна эта подверглась менее всего действию двух главных источников вмешательства: деспотизма и влияния иностранцев.

Франция находилась в условиях, далеко менее благоприятных для самостоятельного развития. С самого начала Франция подчинялась уже влиянию древнего римского мира и внесла в свою жизнь его юридическое мировоззрение. Далее, Франция, более чем какое-либо из европейских государств, страдала от деспотизма и вмешательства длинного ряда абсолютных правителей. Самостоятельная жизнь народа была постоянно стесняема регламентацией и покровительственной системой. Наконец, самая первая французская революция, являющаяся как бы исключительным проявлением французского духа, была в действительности результатом внешнего, постороннего влияния. Хотя революция 1789 г. и была возбуждена немногими замечательными людьми, которых сочинения и речи возбудили народ к сопротивлению, но тем не менее известно, что вожди французского движения заимствовали из Англии те философские и политические учения, которые разразились, наконец, катастрофой.

Еще менее органического представляет в своем развитии Германия. Как ни прославилась Франция вмешательством своих правительств в дела народа, но Германия в этом отношении стоит далеко выше Франции. Даже самые лучшие германские правительства никогда не предоставляли народ самому себе, постоянно следили за его интересами и впутывались в самые обыкновенные явления его обыденной жизни. Немецкая литература, занимающая такое видное место, первая в Европе обязана своим происхождением французскому нигилизму, предшествовавшему французскому перевороту. Первый толчок немцам дали французы, явившиеся при дворе Фридриха Великого. Берлин, сделавшийся средоточием науки и философии, обнаружил свое интеллектуальное влияние на всю Германию. Это постороннее влияние имело на Германию влияние слишком сильное, оно создало восторженную, поспешную, усиленную умственную деятельность, гораздо более сильную, чем какая требовалась общим уровнем цивилизации страны. Ни в одном государстве Европы не существует такой огромной разницы между развитием народа и образованных классов. В то время, как образованный немец парит в высших пределах мысли и говорит утонченным, возвышенным языком, простолюдин исполнен предрассудков, не способен сам заботиться о своих нуждах и говорит древне-германским наречием. Разъединение высших и низших в Германии так велико, что вызывало явление аналогичное с нашим славянофильством. Немецкие германофилы, подобно нашим славянофилам, воспылали платоническою любовью к народу и подняли толки о сближении. Они, подобно нашим славянофилам, явились силой не передовой, а отсталой и, устремив свои очи назад, в умершем пытались искать спасения живому. Рассудительные немцы отнеслись к этому явлению так же, как рассудительные русские к славянофильству, и общественное мнение Германии, оценив правильным образом значение германофильства, от него отвернулось.

Обращаясь к России, мы видим, что все те условия, которыми нарушается органическое развитие европейских народов, были и у нас. Может быть, одни из благоприятных влияний действовали у нас сильнее, другие слабее, но в целом мы подчинились тому же закону исторической солидарности, который лежит в основе развития всех остальных народов.

О самостоятельном развитии Руси до прихода норманнов говорить мы ничего не можем, потому что не имеем для того ровно никаких данных. Но с приходом варяжских князей начинается первое внедрение постороннего элемента в русскую народную жизнь. Норманнами начался наш героический период и к этому времени относятся наши былины, живущие до сих пор в народе и поддерживающие в его памяти воспоминание о его народных героях и богатырях. Кроткие славяне, отличавшиеся миролюбием и домовитостью, с приходом норманном усвоили себе богатырские привычки и начали развивать в себе военные наклонности. В тот же период мы замечаем внедрение в русскую жизнь еще нового начала. Христианство, явившееся из Греции, познакомило нас с греческим мировоззрением на природу и внесло к нам греческие обычаи и привычки, бывшие чужими славянскому языческому миру.

В греческом миросозерцании мы должны различать два воззрения: языческо-философское и философско-христианское. Языческо-философское воззрение приняло мистический характер, послужило основой суеверий и сложилось в целую, довольно полную систему народного воззрения на природу и действующие в ней силы. Так, у нас есть семь списков о сивиллах, имеющих чисто греческое происхождение и знакомящих нас с теорией мышления греков. В одном из списков мы читаем: «Преизрядное видится быти древнее оное верховнаго Аристотеля речение, еже пишет во своих Метафисиках: се есть вси человецы ведати желают; желание сие о сведении всех вещей аще и многообразно бывает философии в четыре определения вопросительныя собирают, сиречь: аще есть? что есть? каково? и чего ради есть? — Сицевым образом и нам начинать предложение наше о Сивиллех подобает, яко да чиновне и несмешена будет повесть наша. Чин бо свят есть по философу всех вещей. Сего ради, что ни чиновно пишется, то зло темно и неудобь-разумно и безтрудно есть!» Это место показывает, что русский человек, усвоив философский метод Аристотеля, видел в логике необходимое пособие для правильного суждения. Разумеется, Аристотелевская логика не обнаружила особенного влияния на развитие народного интеллекта; но тем не менее, как видно, оно было вовсе не чуждо наших древних книжных людей и автор списка о сивиллах, для того, чтобы его рассказ вышел чиновен и удоборазумен, считал необходимым изложить его в строгой логичной последовательности — аще есть? что есть? каково? и ради чего есть?

Если логика Аристотеля, проложившая путь в древнюю Русь, не имела особо заметного воспитательного влияния на наш народ вообще и была достоянием только немногих книжных людей, зато другие понятия, менее сложные и более доступные понятию простого человека, нашли весьма плодотворную почву. Я не буду производить анатомического исследования этого понятия и точного исследования этих источников, во-первых потому, что не имею для этого достаточных средств, а во-вторых потому, что не приписываю подобному исследованию особенной важности. Я задался мыслью показать читателю, что так называемого органического развития в жизни русского народа никогда не бывало, что историческая солидарность постоянно связывала нас с другими народами и постоянно вносила в наше мировоззрение чуждый нам элемент. Чтобы достигнуть этой цели, мне нет никакой необходимости анализировать каждое заносимое к нам чуждое мировоззрение на его составные элементы и показывать, чтo из них принадлежит миру индейскому, чтo миру персидскому, чтo миру греческому. Совершенно достаточно будет и того, если мы узнаем, что эти мировоззрения не славянские.

Сахаров, в своих «Сказаниях русского народа», говорит, что всеобщее мировое чернокнижие принадлежит первым векам мироздания, и в том виде, как выразилось в русском чернокнижии, не есть порождение дум русского народа. Основные идеи для создания мифов и верований, которыми русский человек хотел пополнить недостаток своих положительных знаний, создал древний мир и усвоил их всему человечеству. Ни русские, ни немцы, ни французы не придумали ничего своего. Восток — вот колыбель отвлеченных человеческих воззрений и верований, сделавшихся суевериями лишь тогда, когда человеческий ум выработал настоящую истину. На Востоке народы создавали идеи для мифов, думы для тайных сказаний, рассказы о былом для поверий и олицетворяли их видениями. Во всем этом вырабатывались воззрения для быта религиозного, политического, гражданского. Семейная жизнь строилась на этом же основании. Но мир древних прошел; народов, составлявших их, не существует; а между тем их верования и воззрения вошли в жизни новых народов. Не создав своего, многие народы унаследовали старые понятия и только изменили их в духе своей новой жизни. Каждый народ усвоил себе основы древнего мировоззрения и только откидывал в них то, что ему казалось лишним, или прибавлять то, чего, по его мнению, недоставало.

Эти восточные воззрения, вырабатывавшиеся в Египте, Персии, Индии, занеслись в Грецию и Рим, а оттуда перешли к нам и на Запад.

В древнем мире были свои прорицатели, владевшие мировыми тайнами и составившие даже касты, свято хранившие, в ненарушимой чистоте, мудрость и знание тайн природы, которыми они владели. Так, у греков были астрологи, авгуры, прогностики, мистагоги, сортилеги, гаруспеги, пифонисы, внесшие и в русскую жизнь свои знания .

В русскую землю астрологические понятия вошли еще в глубокой древности и так срослись с нашим народным мировоззрением, что и до сих пор народ верит во влияние звезд на судьбу человека. — В 1584 в Москве явилась комета с крестообразным небесным знамением. Иван Грозный, смотря на эту комету, сказал: «Вот знамение моей смерти!». Царь велел собирать астрологов по России и Лапландии. Их собралось в Москве до 60 человек и они предсказали царю смерть. Волхвы и астрологи, приходившие к нам из Лапландии, занимались предсказаниями на основе небесных явлений, и народ еще до сих пор боится комет и в появлении их видит предзнаменование своих бедствий.

Кудесничество авгуров точно так же внесло в русское мировоззрение свое влияние. Крики вoрона, ворoны, совы считаются предвестниками бедствий; по кукованию кукушки определяется число лет жизни человека; в пении курицы усматривают пророчество на скорую смерть или на какое-нибудь другое домашнее неблагополучие; наконец, в святочных гаданиях клевание зерен курами служит предсказанием предстоящего брака.

Прогностики древней Греции объясняли счастие и несчастие снами и для устранения бедствий прибегали к очистительным молитвам. Русский человек, усвоивший воззрение прогностиков, до сих пор верит снам, до сих пор прибегает к очистительной молитве.

Мистагоги, толковавшие афинянам таинства при явлении странных призраков, точно так же имели влияние на русское мировоззрение. И наш простолюдин, особенно деревенский, до сих пор верит в видения, до сих пор боится ходить в баню после двенадцати часов, до сих пор боится кладбища, в котором по преимуществу живут страшные видения и призраки.

Пифонисы — греческие волшебницы — были, как кажется, источником чародейской мудрости наших колдунов. По крайней мере, несомненно, что приемы греческих чернокнижников имели большое воспитательное влияние на наших колдунов и чародеев. Так, по виду и положению тела умершего человека, наши колдуны определяют будущую участь его семейства. Падающая звезда служит верным признаком чьей-либо смерти. Нашептывание на воду считается необходимым при отыскании пропавшей вещи и похитителей ее. Колдуны наши вызывают тени и души умерших, и народ слепо верит в их могущество над духами. Наши поселяне определяют по дыму погоду и дымом уничтожают многие болезни скота. На святках девушки и до сих пор гадают в зеркало о суженом, о жизни и смерти отсутствующего и льют воск в воду для узнания своей судьбы. Наши знахари решают участь людей, кидая уголь в воду и замечая, не кипит ли она. Наши девушки или женщины, услышавши весною первый раз гром, бегут к воде для умывания, думая, что умывание в это время водою может сообщить лучший цвет лицу. Селянин думает, что появление мышей предвещает всегда бедствие и грозит неурожаем. По белым пятнышкам, являющимся на ногтях, судят о здоровьи и болезни человека, или предсказывают прибыль. По зародышу куриного яйца деревенские беременные женщины судят, какого пола родится у них ребенок. Уроды-животные наводят на простолюдина ужас и убиваются, как порождение нечистой силы. Наши колдуны смотрят с великим уважением на золу, как на вспомогательное средство для прорицаний, и каждый колдун имеет при себе золу из семи печей, которой посыпает след человека во время колдования. Наш крестьянин, рассердившись на своего соседа, бросает на его двор горстями золу, думая этим истребить всякую растительность на земле своего врага и т. д. Все эти верования перешли к нам прямо из греческого мира и у древних греков составляли предмет занятий особых, специальных ведунов и имели свои специальные названия, как: антропомантия, аэромантия, гидромантия, катопромантия и т. д.

Влияние Греции отразилось еще другим образом в нашем христианском мировоззрении.

Христианская философия пошла вразрез с философией языческой и, явившись врагом ее в Греции, явилась таким же врагом ее и у нас в России. Можно сказать, что языческое и христианское греческое мировоззрение вошли к нам единовременно, и немедленно между ними началась борьба, продолжающаяся даже до сих пор.

Метрополит Фотий, в послании к новгородскому архиепископу в 1410 году, писал: «Учите, чтобы басней не слушали, лихих баб не приимали, ни узлов, ни примолвления, ни зелия, ни ворожения, и где таковые лихие бабы находятся, учите их, чтобы престали». Новгородский архиепископ Геннадий в полании к Нифонту, епископу суздальскому, говорит: «Уже ныне ругаются христианству: вяжут кресты на вoроны и на ворoны… Вoрон летает, а крест на нем вязан древян, а на ворoне крест медям. Да привели ко мне попа, да диакона, а они дали крестьянину крест тельник: древо плакун… а христиан учал с тех мест сохнути, да немного болел, да умер». Из этих слов видно, что и сам архиепископ не был чужд веры в чернокнижие.

В 1673 году Мисаил, митрополит белгородский, писал к Никодиму, архимандриту курского знаменского монастыря: «Да в городах же и уездах мужеского и женского пола бывают чародеи и волхвованием своим и чародейством многих людей прельщают. Многие люди тех волхвов и чародеев в дом к себе к малым детям и больным младенцам призывают, а они всякое волхвование чинят и от правоверия православных христиан отучают».

В Стоглаве говорится: «Неции непрямо тяжутся, а поклепав крест целуют, на поле бьются и кровь проливают и в те поры волхвы и чародейники от бесовских научений пособия им творят, кудесы вьют и в Аристотелевы врата и в Рафли смотрят и по звездам и по ланитам глядают и смотрят дней и часов… И на те чарования надеясь поклебца и ябедник не мирятся и крест целуют и на поле биются, и поклепав убивают… Злые ереси, кто знает их и держится… Рафли-Шестокрыл, Воронограй, Остромий, Зодей, Альманах, Здездочетьи, Аристотель, Аристотелевы Врата и иные коби бесовские… тех всех еретических книг у себя бы не держали и не чли… Первый понедельник Петрова поста в рощи ходят и в наливках бесовские потехи деят… В Великий Четверг порану солому палят и кличут мертвых; некотории же невегласи попы в великий четверг соль пред престол кладут и до седьмого четверга по велице дня там держат и ту отдают на врачевание людям и скотам… По селам и волостям хотят лживые пророки, мужики и жонки, и девки и старые бабы, наги и босы и волосы отростив и распустя, трясутся и убиваются, а сказывают, что им являются с. Пятница и с. Анастасия и заповедуют в среду и пяток ручного дела не делати, и женам не трясти, и платья не мыти, и камения не разжигати».

Борьба, которую приходилось выдерживать с зашедшим к нам греческим суеверием, была не легка, потому что оно проникло не только в крестьянскую избу, но и в царские палаты, и имело вид книжного учения, ибо распространялось в печатных книгах и списках. Мы уже видели, как поступил Иван Грозный, когда появилась в Москве комета. Не лучше поступал и отец его. Князь Курбский рассказывает, что «Василий с законопреступною женою юною сущей, сам стар будучи, искал чаровников презлых отовсюду, да помогут ему к плодотворению … о чаровниках же оных так печашася посылающе по них тамо и овамо аж до Корелы, и оттуда привожаху их к нему»… Иван IV писал Курбскому: «Наши изменники бояре наустиша скудожайший умом народ, что будто матери нашей мати, княгиня Анна Глинская с своими детьми и с людьми, сердца человеческие вымали и таковым чародейством Москвы попалили». В 1632 г. , во время войны с Литвою, запрещено было ввозить в московское государство хмель, потому что лазутчики донесли, что какая-то баба ведунья наговаривает на хмель, чтобы тем хмелем, когда он будет ввезен в Московию, навести моровое поветрие.

Если подобные нам воззрения жили в головах царственных особ и высокопоставленных правительственных лиц, имевших бoльшую возможность отрешиться от суеверия, то очень понятно, какой сумбур обитал в голове простонародья. — В простом народе, кроме суеверия, забредшего к нам с Рафлями, Аристотелевыми Вратами и т. д., жило еще поклонение языческим славянским божествам и по преимуществу поклонение частным семейным богам. Из слов Христолюбца видим, что еще в XVI ст. было живо у нас поклонение роду и рожаницам и что оно сопровождалось разными увеселениями. Христолюбец говорит: «Не подобает крестьянам игор бесовских играти; иже есть плясьба, гульба, песни бесовские, и жертвы идольские, иже огневи молятся и вилам и Мокоши и Симу, Реглу и Перуну, и роду и рожаницам и всем тем, иже суть им подобна».

Поэтому понятно, как наши христианские учители и как наше духовенство должны были восставать против всяких суеверий, тем более, что, как мы видели, и самые «невегласи попы в великий четверг соль пред престол кладут и до седьмого четверга по велице дни там держат и ту отдают на врачевание людям и скотам». Вот почему, резко восставая против всего языческого и бесовского, христианские учители впали в крайний аскетизм и вместо одной крайности стали проповедывать другую. Наши христианские проповедники начали преследовать все увеселения, игры, забавы, музыку. Они считали бесовскою потехою даже народные песни. Им казалось, что единственная душеспасительная жизнь требует полного отрешения от всякого наружного проявления радости и довольствия и должна заключаться исключительно в набожности. Им хотелось всю Русь превратить в монастырь и весь народ в монахов и в монахинь. В поучении Ефрема Сирина говорится, что Христос [говорит] посредством пророков и апостолов, «а диавол зовет гусльми и плесце и песнями неприязненными и свирельми. Бог вещает: приидите ко мне вси и никто не двинется, а диавол устроит сборище и много набирается охотников. Заповедуй пост и бдение — все ужаснутся и убегут, а скажи пирове ли, вечеря ли, песня приязны, то все готовы будут и потекут аки крылаты».

Взамен этих богопротивных забав, духовенство усиливалось приучить народ к забавам, по его мнению, чисто-христианким. Однако, народ подчинялся туго внушениям пастырей церкви и только отдельные, наиболее благочестивые люди и люди грамотные и знатные, составлявшие высший слой населения, подчиняли порывы веселости правилам церковного порядка. Действительно, благочестивые люди и те, которые хотели казаться такими, не знали другого развлечения, кроме церковного пения. Для церковного пения в старину устроены были особенные школы, в которых мальчики учились у церковных дьячков и составляли певческие хоры. Нищие, просившие именем Христовым, являлись тоже некоторым образом учителями христианского благочестия, потому что жалобными причитаниями пели песни нравственного и религиозного содержания и умиляли сердца благочестивых людей. Домашний образ жизни старались тоже согласить с богослужебным порядком, и вот начало того монашеского времяпровождения, которое сохранилось и до сих пор в старых купеческих домах. Вставая от сна, русский тотчас же искал глазами образа, чтобы взглянуть на него и перекреститься, ибо сделать крестное знамение, смотря на образ, считалось гораздо приличнее. В дороге, при ночевке в поле, русский, встав от сна, крестился на восток. Умывшись и одевшись, люди того времени приступали к молению; в праздничный день шли к заутрени и благочестие требовало придти со звоном, до начала службы. В простой день молились дома и богослужение по книге исполнял хозяин. В крестовой комнате или в той, где было больше образов, собиралась вся семья и прислуга, зажигались лампады и свечи и хозяин читал вслух утренние молитвы. Иногда читались целая заутреня и часы. По окончании молитвы свечи тушились, пелены на образах задергивались и каждый обращался к своим домашним занятиям. После ужина совершалось вечернее моление. Снова зажигались свечи и домочадцы и прислуга собирались на моленье. Пред господскими праздниками, в воскресенье, среды и пятницы и в посты считалось неприличным спать мужьям вместе с женами. В ночи пред подобными праздниками, благочестивые люди вставали и тайно молились пред образами. Ночная молитва считалась угоднее Богу: «Тогда бо нощию ум ти есть легчае к Богу и могут тя убо на покаяние обратить нощные молитвы паче дневных молеб… и паче дневных молеб приклонит ухо свое Господь в нощные молитвы». Впрочем, некоторые старинные духовные поучения не обязывали супругов удаляться от общего ложа в посты петровские и рождественские. «А в Петрово говение и Филиппово, говорится в этих поучениях, невозбранно мужем с своими женами совокуплятися, разве блюсти среду, пяток и субботу и неделю и господских праздников». После ночи, проведенной супругами вместе, считалось необходимым, прежде чем подойти к образу, сходить в баню. Даже и после омовения набожные люди не отваживались вступать в церковь и стояли перед дверьми храма. Молодежь знала, что это значит, и подсмеивалась.

Аскетический взгляд христианских наставников на женщину имел большое влияние и на семейные нравы. Муж постепенно явился домашним деспотом и семейная равноправность, которою отличались славяне, наконец, совершенно утратилась. Византийский аскетизм, вместе с восточною ревностью, привел к тому, что с женщиной считалось даже предосудительным вести разговор. Женщина считалась существом ниже мужчины и в некоторых случаях даже не чистым. Этот взгляд сохранился в народе даже и до сих пор. Женщине, напр., не дозволялось резать животное; думали, что мясо его будет невкусное. И до сих пор деревенская женщина не станет резать курицу, а попросит мужчину. Печь просфоры дозволялось только старухам. Аскетическое воззрение на женщину выразилось полнее всего в одном старинном поучении, высказывающем следующую мысль: «что есть жена? Сеть утворена, прельщающи человеки во властех светлым лицем, убо и высокими очими намизающи, ногами уграющи, делы убивающи, многы бо уязвивши низложи, тем же в доброте женстей мнози прельщаются и оттого любы яко огни возгараются… Что есть жена? Светым обложница, покоище змиино, диаволь увет, без увета болезнь, поднечающая сковрода, спасаемым соблазн, безисцельная злоба, купница бесовская».