Американские патриоты прошлого столетия (Шелгунов) — ДО

I.

Намѣреваясь говорить о дѣятеляхъ той великой борьбы, изъ которой вышелъ Сѣверо-американскій Союзъ съ новыми силами, съ новой независимой жизнію, съ новыми свободными учрежденіями, мы, для полноты нашего очерка, обрисуемъ ходъ событій, подготовившихъ эту борьбу и этихъ дѣятелей.

Отмѣна штемпельнаго налога, какъ извѣстно, была первой серьезной уступкой со стороны Англіи въ пользу ея американскихъ колоній. Какъ только въ Америкѣ узнали объ этой отмѣнѣ, все населеніе пришло въ безумный восторгъ. Ее праздновали, какъ побѣду. Но Американцы, торжествуя побѣду, не подозрѣвали, что за однимъ удовлетвореннымъ желаніемъ слѣдуетъ стремленіе къ новому удовлетворенію; что логика частной и коллективной или исторической жизни заключается именно въ этомъ постоянномъ стремленіи къ новымъ и новымъ удовлетвореніямъ, и что въ каждомъ удовлетвореніи лежитъ всегда начало новому желанію.

Партія Питта защищала собственное право американскаго представительства; по она никогда и не сомнѣвалась въ томъ, чтобы верховное право парламента могло быть оспариваемо. Съ своей стороны, Американцы, когда миновалъ первый восторгъ, начали подумывать о томъ: достигли ли они отмѣной штемпельнаго налога всего того, что имъ нужно. Подумавъ, увидѣли, что нѣтъ. Отисъ, тогда еще здоровый, сказалъ въ колоніальномъ собраніи, что разница, устанавливаемая парламентомъ во внѣшнемъ и внутреннемъ налогѣ, не имѣетъ никакого смысла, и если парламентъ отказался отъ права на первый, то онъ долженъ отказаться и отъ права на второй. Далѣе, въ декларація парламента объ отмѣнѣ пошлины, было сказано, что парламентъ имѣетъ и долженъ имѣть право и власть возлагать на колонистовъ обязательства во всѣхъ обстоятельствахъ. Американцамъ же думалось иначе, они полагали, что Англіи слѣдуетъ отказаться отъ всякихъ притязаній на внутреннее управленіе колоніями и совсѣмъ не вмѣшиваться ни въ какія ихъ дѣла. Наконецъ Георгъ III находилъ, что уступка парламента есть непростительная слабость, оскорбительная для величія Англіи, что это пятно на его коронѣ, пятно, которое не смоется никогда. Такимъ образомъ, однимъ хотѣлось идти поскорѣе впередъ, другимъ хотѣлось ихъ задержать, а парламентъ думалъ изобразить собою примиряющую середину. Неудовлетвореніе было общее и слѣдовательно неизбѣжно было новое столкновеніе.

Одинъ изъ членовъ, новаго министерства, назначеннаго Георгомъ, предложилъ въ палатѣ наложить на американцевъ пошлину на оконное стекло, бумагу, краски и чай. Пошлина эта, предполагавшаяся на ввозные товары, должна была составлять всего около 40,000 фунтовъ, стерлинговъ въ годъ. Какъ было сказано къ объяснительномъ вступленіи къ биллю, налогъ, предполагался для покрытія нѣкоторыхъ расходовъ Англіи на американскую администрацію и на платежи, необходимые для защиты, покровительства и безопасности колонистовъ. Для надзора за исполненіемъ этого новаго закона предполагалось учредить въ. Америкѣ особенное таможенное бюро, совершенно независимое отъ колонистовъ.

Когда англичане, рѣшились издать новый законъ, они знали очень хорошо, что дѣло идетъ въ сущности вовсе не о сорока тысячахъ фунтовъ, стерлинговъ, которые въ англійскомъ бюджетѣ не фигурировали бы особенно параднымъ образомъ, а все дѣло въ сомъ, чтобы показать американцамъ власть метрополіи. «Вы трусы, — сказалъ Гренвиль министрамъ, — вы боитесь американцевъ, вы не смѣете наложить на нихъ, налогъ». — Мы трусы?! отвѣтилъ, на это Гоуншендъ, — вы увидите боюсь ли я. — И точно Тоуншендъ не испугался. Это онъ предложилъ новый законъ, и законъ прошелъ не только безъ оппозиціи, но даже безъ всякаго замѣчанія.

Американцы знали тоже очень хорошо, что, отдавъ въ видѣ налога 40 тысячъ фунтовъ стерлинговъ, они не умрутъ съ голоду и даже не станутъ бѣднѣе. Какъ для англичанъ сущность вопроса заключалась къ правѣ, такъ точно она заключалась и для американцевъ. Наглая безцеремонность Тоуншенда, увлекшаго весь парламентъ, привела въ негодованіе американцевъ, и въ этомъ случаѣ какъ и раньше, первый голосъ подалъ Массачусетсъ. Общее собраніе этой провинціи составило петицію въ королю и къ членамъ парламента, защищавшимъ право американцевъ. Всѣ эти документы, составленные Самуэлемъ Адамсомъ, отличались твердостію, умѣренностію и достоинствомъ.

Вмѣстѣ съ этимъ массачуссетское собраніе разослало циркуляры во всѣ колоніи. Колонисты приглашались принять мѣры противъ наложенія на нихъ налога. Хотя циркуляръ и быль написанъ въ умѣренномъ тонѣ, тѣмъ не менѣе онъ могъ вызвать прежде всего новый конгрессъ колонистовъ. А какъ парламентъ боялся больше всего подобныхъ собраній, возбуждавшихъ и разжигавшихъ, по его мнѣнію, революціонныя идеи и революціонныя стремленія, то въ Лондонѣ и позаботились, чтобы конгрессъ не могъ состояться.

Распоряженіе министерства но этому предмету вовсе не отличалось политическимъ глубокомысліемъ и знаніемъ человѣческаго сердца, ибо требовало отъ массачуссетскаго собранія, чтобы оно взяло назадъ свое приглашеніе. Во-первыхъ, какъ это сдѣлать; во-вторыхъ, какое имѣло право министерство запрещать колоніямъ сношенія между собой? Собраніе конечно -отказало въ неразсудительномъ и грубомъ требованіи, сопровождавшемся угрозами, и въ отвѣтѣ своемъ губернатору замѣтило между прочимъ, что если вотировка собранія должна быть контролируема и измѣняема министромъ, то колонистамъ не остается и тѣни свободы.

Подобнымъ же образомъ поступило министерство и съ другими колоніями. Къ губернаторамъ были разосланы приказанія противодѣйствовать митингамъ и собраніямъ колонистовъ, чтобы недопустить ихъ до новыхъ петицій, адресовъ или рѣшеній зловреднаго свойства.

Этотъ циркуляръ министерства могъ меньше всего укротить взволновавшихся американцевъ, потому что право, утвержденное хартіями и конституціей, оно уничтожало полицейскимъ порядкомъ. Американцы выходили изъ себя и все рѣшительнѣе и рѣшительнѣе выступали на путь противодѣйствія открытой силой.

Въ свою очередь министерство, отстаивавшее достоинство власти и королевскія прерогативы, считало унизительнымъ и несвойственнымъ своему авторитету согласиться на какія либо уступки. Не шли на уступки и примиреніе американцы; не шло на нихъ и министерство. Ни та. ни другая сторона не хотѣла уступить ни шагу. Какой же могъ быть исходъ? Если соглашеніе невозможно на словахъ, если люди, разгоряченные взаимнымъ противодѣйствіемъ, не въ состояніи смотрѣть на свои отношенія спокойно, объективно, то возможно только одно рѣшеніе — матеріальной силой. Къ этому средству я прибѣгло министерство, вѣроятно, для того, чтобы оправдать слова Франклина, сказанныя имъ въ палатѣ представителей: «возмущенія нѣтъ, но его сдѣлаютъ».

Губернаторъ Бернаръ, о политической мудрости, которого сохранились самыя полновѣсныя доказательства, очень сокрушаясь тѣмъ, что его власть поимѣетъ ровно никакого авторитета и поэтому распоряженія министерства остаются невшшлняемыми. просилъ поддержки правительства. Это значило, чтобы въ его распоряженіе отрядили войско. Такъ какъ удовлетвореніе подобной просьбы нисколько не противорѣчью системѣ, принятой министерствомъ въ своихъ отношеніяхъ къ колонистамъ, то и было предписано главнокомандующему войсками сѣверныхъ колоній послать въ Бомонъ два полка и четыре военныхъ корабля. Въ секретномъ предписаніи главнокомандующему было сказано, чтобы одинъ полкъ былъ помѣщенъ на квартирахъ въ самомъ городѣ для подкрѣпленія гражданскаго управленія, поддержанія общественнаго спокойствія и ни содѣйствія таможеннымъ чиновникамъ, при исполненіи ими своихъ обязанностей. Въ предисловіи было прибавлено, что вслѣдствіе деликатныхъ свойствъ порученіи легко вызвать событія, вовсе непредвидѣнныя, и что поэтому порученіе должно быть возложено на офицера осторожнаго, рѣшительнаго и заслуживающаго полнаго довѣріи. Министерство очевидно знало, куда оно идетъ.

Но и американцы не шли ни на какія уступки. Комитеты общинъ собрались въ конвентъ для обсужденія мѣръ, какія слѣдовало принять. Между прочимъ было постановлено, чтобы въ виду войны съ Франціею — которой въ дѣйствительности вовсе не предвидѣлось, колоніи вооружились. На это остроумный Бернаръ объявилъ конвенту, что король рѣшился поддерживать свою власть надъ колоніями во всей ея строгости, и что раскается тотъ, кто осмѣлится посягнуть на верховное право.

Конвентъ протестовалъ противъ обвиненія въ непочтеніи къ королю, предложилъ народу воздерживаться отъ всякаго насилія, и въ тоже время постановилъ разойтись послѣ шести засѣданій.

Собраніе конвента было новымъ шагомъ впередъ въ той логикѣ событій, которая зовется историческимъ ростомъ народовъ. Этотъ конвентъ былъ первымъ народнымъ собраніемъ. Второй шагъ уже легче. Вскорѣ народныя собранія получили въ Америкѣ такое развитіе, что политическіе вопросы разрѣшались только на нихъ.

Въ день распущенія конвента военные англійскіе корабли бросили якорь въ портѣ Бостона и высадили на берегъ 700 солдатъ. Новое обстоятельство, новыя столкновенія, новыя послѣдствія. Узелъ затягивался все крѣпче и крѣпче.

Высадившихся солдатъ прежде всего нужно было размѣстить по квартирамъ. А это было вовсе не такъ легко. Губернаторъ обратился къ совѣту; но совѣтъ отказался вмѣшиваться въ это дѣло, потому что водвореніе постоянныхъ войскъ въ колоніяхъ во время мира противорѣчью конституціи. Городовой магистратъ отказалъ въ выдачѣ билетовъ на постой. Оставалось только помѣстить войска въ правительственныхъ зданіяхъ, и ихъ дѣйствительно помѣстили въ залѣ совѣта, въ залѣ собранія, въ комнатахъ суда и на общественныхъ гуляньяхъ. Стоянка солдата возмущала пуританъ и приводила ихъ въ отчаяніе. Прежде тихій и спокойный городъ началъ оглашаться звуками трубъ и барабановъ, даже въ праздники. Пуритане правда молчали; общественное спокойствіе не было никѣмъ нарушено; но злоба накипала въ сердцахъ колонистовъ и оставалось уже немного, чтобы дать событіямъ печальный оборотъ, и придти къ послѣдствіямъ, которыхъ до тѣхъ поръ все еще старались избѣжать и даже боялись предвидѣть.

Но американцы все еще крѣпились и держали себя съ осторожностію и сдержанностію истинно зрѣлаго народа. Не дозволяя себѣ ничего того, что могло бы дать министерству право обвинить ихъ въ активномъ противодѣйствіи правительству, они съ пассивнымъ мужествомъ всѣхъ утѣсняемыхъ рѣшились поразить англичанъ въ самое больное мѣсто. «Не мы зависимъ отъ Англіи, а Англія отъ насъ, потому что ея торговля держится только нами».

И затѣмъ американцы отказались отъ чая, отъ англійскихъ мануфактурныхъ издѣлій. Подобный фактъ, съ легкой руки американцевъ, повторился и на континентѣ Европы, но разница только въ томъ, что Европа не владѣла никогда спокойствіемъ американцевъ и отсутствіемъ той горячки, которая превращала протесты европейцевъ болѣе въ блестящіе и шумные фейерверки.

Въ противуположность американскому спокойствію, англичане наступали все съ большимъ упорствомъ уязвленнаго самолюбія, утративъ въ пылу озлобленія всякое чувство справедливости. Англичанамъ очень хотѣлось наказать виновныхъ, потому что, по общепринятому мнѣнію, въ Америкѣ было бы все тихо и спокойно, если бы на несчастіе англичанъ, не было двухъ-трехъ горячихъ головъ, бывшихъ единственной причиной непокорства колонистовъ. По мнѣнію министерства, виною всему были — Отисъ, Кешингъ, Самуэль Адамсъ и еще 16 человѣкъ. Всѣхъ этихъ зачинщиковъ безпорядковъ предполагалось предать суду. А какъ на американскій судъ полагаться было невозможно, ибо тамошніе присяжные были проникнуты тоже духомъ непокорства, и слѣдовательно высказали бы не такое мнѣніе, какое было нужно англійскому министерству, то и предполагалось Отиса, Адамса и всю ихъ компанію привезти въ Лондонъ и, согласно одному статуту Генриха VIII, предать суду особой коммисіи.

Противъ такого чудовищнаго предложенія возсталъ Боркъ. «Если мѣры, которыя вы принимаете, сказалъ онъ, не въ силахъ успокоить американцевъ, если они приводятъ ихъ только въ отчаяніе, то вы поднимаете противъ врага оружіе, которое обратится на насъ. И зачѣмъ дѣйствуете вы такимъ образомъ? Потому что, какъ говорите вы, нельзя довѣриться американскимъ присяжнымъ. Ваши слова способны но истинѣ возмутить всякаго мыслящаго человѣка. Если въ народѣ, состоящемъ изъ двухъ милльоновъ, вы не можете найти себѣ партизановъ — измѣните планъ своего управленія или же откажитесь навсегда отъ своихъ колоній».

Откажитесь навсегда отъ своихъ колоній! Мысль эта была слиш;, о.чъ смѣла и Георгъ III думалъ нѣсколько иначе. Его креатура, лордъ Нортъ, высказалъ другую мысль: прежде чѣмъ насъ любить, пусть Америка насъ боится «. Правда такую осторожную мысль высказала, тотъ самый лордъ Нортъ, про котораго говорили, что Англія въ его управленіе потеряла столько земель и надѣлала столько долговъ, сколько не теряла и не дѣлала ни въ одну изъ своихъ историческихъ эпохъ. Но лордъ Нортъ очень мало заботился о томъ, что о немъ говорятъ и думаютъ. И въ тоже время онъ не былъ ни золъ, ни совершенно глупъ. Онъ были, только неспособенъ стоять но главѣ управленія даже во времена менѣе трудныя. Впрочемъ нельзя сказать про Норта, чтобы онъ не владѣлъ никакими способностями. Прежде всего онъ былъ человѣкъ необыкновенной тучности и вслѣдствіе того флегматикъ. Ярые противники его Фоксъ. Боркъ, Барре обвиняли его чуть не въ уголовныхъ преступленіяхъ, и онъ не только выслушивалъ ихъ съ невозмутимымъ спокойствіемъ, но нерѣдко засыпалъ въ своемъ креслѣ, и въ такомъ случаѣ его нужно было будить толчками. Но разъ проснувшись и начавъ говорить, Нортъ увлекалъ палату остроуміемъ и способностію подмѣчать въ своихъ противникахъ смѣшныя стороны. Такъ Фоксъ сказалъ разъ въ палатѣ, что лордъ Нортъ любитъ только бездѣятельность и лесть. „Позвольте, отвѣтилъ ему на это Нортъ, я провелъ большую часть своей жизни въ палатѣ; мнѣ кажется, что меня здѣсь не оставляютъ празднымъ и ужь конечно мнѣ не льстятъ“. Разумѣется, лордъ Нортъ не былъ виноватъ въ томъ, что Георгъ Ш полагалъ, что ловкій и остроумный царедворецъ можетъ быть способнымъ первымъ министромъ; но съ другой стороны, едва ли справедливо сваливать всю вину на лорда Норта. Отношенія Америки къ Англіи сдѣлались уже такъ натянуты. что никакой министръ, ни даже самъ старикъ Питтъ не предупредили бы отдѣленія колоній отъ метрополіи. Лордъ Нортъ былъ не одинъ. Онъ явился однимъ изъ представителей партіи власти и больше ничего. Конечно онъ способствовалъ болѣе сворой развязкѣ; но и въ этомъ случаѣ его слѣдуетъ не столько порицать, сколько хвалить.

Лордъ Нортъ началъ съ того, что предложилъ возстановить налогъ на чай. Партія лорда Чатама сильно возстала противъ предложенія. И въ самомъ дѣлѣ чего добивался Нортъ — доходовъ? Нѣтъ, потому что онъ самъ разсчитывалъ выручить не болѣе 40,000 фунтовъ стерлинговъ. Ему нужно было только одно — сломить гордость американцевъ, и заставить ихъ признать власть министерства и парламента. Послѣ побѣды онъ готовь былъ идти охотно на всякое примиреніе и даже на всякую уступку. Но ему нужно было прежде побѣдить. Не подчинить американцевъ теперь же власти метрополіи, сказалъ онъ въ палатѣ, значить отказаться отъ нихъ навсегда. Пусть не думаютъ объ отмѣнѣ закона прежде, чѣмъ Америка не будетъ лежать у нашихъ ногъ».

И партія друзей американцевъ, во главѣ которой стоялъ лордъ Чатамъ, при воемъ своемъ кажущемся либерализмѣ, стояла совсѣмъ не такъ далеко отъ лорда Норта. Друзья американцевъ желали только одного, чтобы колонистовъ не притѣсняли и не поступали съ ними произвольно; они желали, чтобы Англія изображала изъ себя чадолюбивую мать, а Америка покорную и нѣжную дочь. Но они были далеки отъ мысли видѣть въ нѣжной дочери совершеннолѣтнюю дѣвушку, свободно располагающую своею рудою. Такимъ образомъ, если бы дочка вздумала сказать матери: маменька, пожалуйста не вмѣшивайтесь въ мои дѣла, потому что вы въ нихъ ровно ничего не понимаете, и оставьте меня въ покоѣ; то, по мнѣнію англійскихъ либераловъ, матери, обидѣвшейся непочтительностію своей дочери, слѣдовало отвѣтить — не говори мнѣ дерзостей, и дѣлай, что я тебѣ приказываю; иначе я тебя заставлю. Совершенно въ этомъ смыслѣ высказался и Питтъ, который какъ и всѣ умѣренные либералы, всѣхъ временъ и всѣхъ народовъ, говорилъ хорошо до тѣхъ поръ, пока не приходилось дѣйствовать. Не одобряя системы лорда Норта, Питтъ перешелъ бы скорѣе на его сторону, чѣмъ на сторону американцевъ. Вотъ что сказалъ онъ въ палатѣ G марта 1770 г. Рѣчь эта поучительна въ особенности потому, что можетъ служить превосходной характеристикой всѣхъ умѣренныхъ либераловъ. «Думаютъ, сказалъ Питтъ, что я слишкомъ большой другъ Америки. Признаюсь, я дѣйствительно другъ этой страны. Я люблю американцевъ, потому что они любятъ свободу; я люблю ихъ за благородныя усилія, которыя они обнаружили въ послѣднюю войну. Но я сознаюсь, что нахожу, что они во многомъ ошибаются; они идутъ слишкомъ далеко; они ошибаются на счетъ мысли, что отъ- нихъ хотятъ взять деньги налогомъ. Но если они заходятъ уже слишкомъ далеко съ своею идеею о свободѣ, если они не хотятъ подчиниться законамъ нашей страны и если они хотятъ освободиться отъ законовъ торговли и навигаціи, они не найдутъ себѣ другого противника болѣе заклятаго, чѣмъ я. Нужно, чтобы они были подчинены. Во всѣхъ законахъ торговли и навигаціи Англія есть мать-родина, а американцы ея дѣти. Ихъ долгъ повиноваться, нашъ — повелѣвать. Это необходимая вещь. Когда днѣ страны находятся въ такомъ положеніи, какъ мы, необходимо болѣе чѣмъ простое соглашеніе, нужна подчиненность, нужно повиновеніе, нужна зависимость. И если вы не будете предписывать законовъ американцамъ, то позвольте вамъ сказать, милорды, что американцы захотятъ предписывать законы вамъ и ихъ предпишутъ».

Рѣчь эта была бы хороша полустолѣтіемъ раньше, когда мать и дочь еще чувствовали свою взаимную родственную связь; но когда сердце дочери ожесточалось, когда неразсудительная настойчивость матери пробудила въ умѣ дочери нѣкоторыя смѣлыя мысли, создала въ ней невѣдомыя до того желанія, стремленія и рѣшимость освободиться отъ убійственной опеки, нравоучительныя слова становятся не кстати, и угрозы смѣшны, потому что, не устраняя разрыва, онѣ только ожесточали обѣ стороны. Питтъ въ молодости былъ бы конечно послѣдовательнѣе и постарался чтобы въ его рѣчи конецъ вязался съ началомъ. Теперь же, объявивъ себя другомъ свободы, онъ прибавляетъ, что дастъ ее только только тѣмъ, кто станетъ его слушаться безусловно, и кто будетъ ему повиноваться. Но чѣмъ такая теорія либеральнаго Питта, имѣвшаго неоспоримо больше достоинствъ, чѣмъ безумецъ Генрихъ VIII англійскій, отличается въ сущности отъ правительственной системы Генриха.

Въ то время какъ члены парламента занимались разговорами, въ Америкѣ случилось неожиданное событіе, перенесшее американскій вопросъ изъ сферы краснорѣчивыхъ разговоровъ и запальчивыхъ рѣчей въ сферу дѣйствія.

1-го марта 1770 г. произошла въ Бостонѣ стычка между народомъ и англійскими солдатами.

Солдаты, хотя лично ни въ чемъ невиноватые, имѣли несчастіе возбудить ненависть жителей; за ихъ красные мундиры ихъ прозвали раками, прибавляя къ этому прозвищу эпитеты очень обиднаго свойства. Англійскій солдатъ не смѣлъ показаться на улицѣ; и мальчишки, и взрослые усиливались нанести ему какое либо оскорбленіе вездѣ, гдѣ только можно. И на квартирахъ солдатамъ было не лучше, имъ отказывали во всемъ; а если что и давали, то съ такимъ видомъ, что одна только необходимость подчиняться дисциплинѣ заставляла ихъ глотать молча всѣ оскорбленія и обиды. По не спасла и дисциплина. Солдаты, выведенные разъ изъ терпѣнія, поколотили своихъ обидчиковъ. Это было въ субботу, 3 марта. Такъ какъ на другой день приходилось воскресенье, то пуритане, занявшись душеспасительными упражненіями, оставили солдатъ въ покоѣ. Но за то тѣмъ энергичнѣе оказались они въ понедѣльникъ 5 марта. Огромная толпа народа, вооруженнаго палками и тростями, напала на гауптвахту и начала кидать въ солдатъ снѣжными комьями съ каменьями въ серединѣ, щепками и льдомъ. Разнообразная брань и угрозы въ счетъ уже не шли. Офицеръ, находившійся въ караулѣ, обнаружилъ большое хладнокровіе и сдержанность; солдаты стояли подъ ружьемъ неподвижно. Но на бѣду между хладнокровными нашелся одинъ горячій, который не выдержалъ, когда ему въ лицо попалъ комъ снѣга съ каменной начинкой и выстрѣлилъ въ толпу обидчиковъ. Шесть другихъ солдатъ сдѣлали тоже. Конечно, это было нарушеніемъ дисциплины; но виноватъ былъ а капитанъ Престонъ, велѣвшій солдатамъ зарядить ружья. Съ другой стороны, можно оправдать и капитана, потому что если бы рѣшительное столкновеніе не произошло 5 марта, то оно произошло бы 10, 15 или 20; а уже произошло бы непремѣнно. Послѣдствіемъ залпа было то, что трое изъ нападавшихъ были убиты и шестеро ранены.

Какъ только печальное событіе огласилось по городу, а огласилось оно немедленно, все населеніе пришло въ волненіе и на другой же день былъ назначенъ митингъ. Было рѣшено, что городъ долженъ быть очищенъ немедленно отъ солдатъ. Къ губернатору отправили депутацію съ требованіемъ объ удаленіи войска и онъ для предупрежденія новыхъ столкновеній распорядился вывести солдатъ за городъ.

Но удаленіе солдатъ не успокоило взволнованныхъ умовъ. Похороны убитыхъ были сдѣланы съ торжествомъ, имѣвшимъ весь характеръ революціонной демонстраціи; англійскихъ солдатъ вмѣсто раковъ стали называть убійцами, и наконецъ потребовали, чтобы виноватые были преданы суду. Капитанъ Престонъ былъ арестованъ и заключенъ въ тюрьму, и народъ постарался разжечь страсти въ присяжныхъ, чтобы они изрѣкли злодѣямъ пристойный приговоръ.

Здѣсь обнаружилась новая черта американской гражданской зрѣлости. Всякій другой народъ послѣ перваго залпа, сдѣланнаго безъ команды и хотя бы имѣвшаго, можетъ быть, менѣе печальныя послѣдствія, расправился бы съ виновными своими руками. Но американцы не только не сдѣлали этого, но они, предавъ обвиняемыхъ суду, судили ихъ съ безпристрастіемъ, небывалымъ въ исторіи въ моменты народныхъ волненій и страстности. Изъ всѣхъ преданныхъ суду были обвинены только два солдата, и то лишь въ простомъ убійствѣ; всѣ остальные и капитанъ оправданы. Укажите другой подобный примѣръ изъ исторіи революціи какого либо другого народа.

Послѣ бостонскаго убійства наступило затишье. Но это затишье не было примиреніемъ. Напротивъ, повсюду зрѣла мысль о разъединеніи; всѣ, даже люди наиболѣе спокойные и разсудительные, какъ напримѣръ Вашингтонъ, не вѣрили въ возможность мирнаго исхода борьбы и готовились къ вооруженному сопротивленію. Американцы, точно какъ бы сознательно, собирались съ силами для рѣшительной борьбы. И они дѣйствительно собирались съ силами. Тамъ, гдѣ народная вспышка есть слѣдствіе только минутнаго увлеченія или внѣшняго подстрекательства, въ подобныхъ долгосрочныхъ приготовленіяхъ нѣтъ никакой нужды. Вспышка является мгновенно и мгновенно исчезаетъ. Но въ американцахъ происходилъ иной процессъ. И въ нихъ дѣйствовало увлеченіе, порывъ, горячка; но кромѣ горячки въ нихъ была еще и та Интеллектуальная зрѣлость, которая сообщала всѣмъ ихъ дѣйствіямъ характеръ обдуманности и неуклоннаго стремленія къ заданной цѣли. Кажется, какъ будто бы вся борьба за независимость не была революціей, а какимъ-то спокойнымъ убѣжденіемъ, сдѣланнымъ Людьми созрѣвшими въ мысли, что иной порядокъ для нихъ Невозможенъ! И читатель согласится съ вѣрностію этого замѣчанія, если обратитъ вниманіе на то, что американскую революцію, обыкновенно и не называютъ революціею; ее называютъ войной за независимость. Это происходитъ только оттого, что въ американскихъ событіяхъ нѣтъ обыкновенныхъ атрибутовъ революціи; нѣтъ ни заговоровъ, ни подземныхъ обществъ, ни людей съ страшными физіогноміями и всклокоченными волосами. Американцы даже не придумали особенной шляпы революціоннаго фасона или революціоннаго плаща. Все совершалось просто, скромно, безъ крику и шуму; всѣ дѣйствовали какъ одинъ человѣкъ; но какъ человѣкъ, строго размыслившій что ему дѣлать, и затѣмъ уже не дѣлавшій ни одного шага назадъ. Американская революція есть единственный историческій фактъ, гдѣ движеніе совершалось не нѣкоторыми передовиками, тащившими за собой массу только желавшую чего-то иного, но рѣшительно незнавшую, что ей дѣлать; а напротивъ ровное, почти совершенно спокойное наступательное движеніе всѣхъ, всего народа, переросшаго свои учрежденія и желавшаго замѣнить ихъ новыми. Въ этомъ и весь секретъ борьбы Англіи съ Америкой, и такого быстраго послѣдующаго роста американскаго Союза.

Впрочемъ читатель сдѣлаетъ ошибку, если изъ сказаннаго выше заключитъ, что ровное движеніе всѣхъ должно исключать болѣе усиленную дѣятельность нѣкоторыхъ. Во всѣхъ общихъ движеніяхъ, во всей исторической жизни народовъ есть всегда одинъ фокусъ, въ которомъ концентрируются отдѣльныя, индивидуальныя стремленія. Такіе же фокусы бывали всегда и въ жизни американцевъ. Сначала центромъ движенія явился Отисъ, затѣмъ новыя стремленія сосредоточились въ Пэтрикѣ, а послѣ бостонского убійства выступаетъ на сцену Самуэль Адамсъ. Съ 1770—1773 года онъ былъ душею движенія, и англичане прозвали его великимъ поджигателемъ. Во всѣхъ безконечныхъ спорахъ этого времени колоній съ метрополіей, Адамсъ является главнымъ дѣятелемъ; это онъ поддерживалъ и разжигалъ энергію, и онъ былъ главнымъ редакторомъ всего того, что исходило отъ имени колоній въ видѣ петицій, адресовъ и офиціальныхъ писемъ.

Губернаторомъ Массачуссется былъ въ это время Гетчинсонъ, человѣкъ въ духѣ Георга III и его сподвижниковъ. Чтобы оправдаті. довѣріе высшей власти, ввѣрившей ему губернаторскій постъ, Гетчинсонъ старался всѣми силами сдѣлать себя какъ можно болѣе непріятнымъ американцемъ, и надо отдать ему справедливость достигъ этого вполнѣ. Изъ поступковъ его, наиболѣе оскорбившихъ американцевъ, былъ слѣдующій. На собраніи 1772 г. онъ объявилъ, что англійское правительство назначило губернатору жалованье отъ себя, изъ американскихъ доходовъ. Больнѣе этого уязвить американцевъ было невозможно. Если англійское правительство назначило жалованье само собой и для этого истребовалось согласіе колоніальнаго собранія, то очевидно, что губернаторъ изъ чиновника колонистовъ превращался въ власть совершенно внѣшнюю, имѣющую корни не въ Америкѣ, а въ Англіи, — въ власть совершенно независимую отъ собранія. Большей обиды придумать было невозможно. Но колонисты и тутъ съумѣли себя сдержать. Не позволяя себѣ никакихъ крайностей, въ которыя впадаютъ такъ легко разгорячившіеся люди, собраніе вѣжливо просило губернатора получать жалованье но вотировкѣ собранія, а не отъ англійскаго правительства. Гетчинсонъ конечно отказалъ. Тогда собраніе сочло себя въ правѣ считать себя оскорбленнымъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ счелъ себя обиженнымъ и весь народъ. Свое оскорбленіе народъ заявилъ тѣмъ, что началъ составлять митинги, а на митингахъ протестовать противъ новой узурпаціи метрополіи. Конечно, эти протесты не были бы особенно важны и не казались бы англійскому министерству особенно опасными, еслибы они ограничивались одними заявленіями неудовольствія, даже очень шумными. Но колонисты дѣйствовали иначе. Они шумѣли только въ той мѣрѣ, какая неизбѣжна по самому существу многолюдства; а за тѣмъ дали своимъ совѣщаніямъ направленіе вполнѣ зловѣщее и обсуживали вопросъ о томъ, какъ было бы хорошо образовать республику по образцу или на манеръ голландской и за тѣмъ водворить у себя полную свободу торговли и промышленности. Англія была права, если въ этихъ разсужденіяхъ видѣла для себя большую опасность. Пока зловѣщія разсужденія происходили въ колоніальныхъ собраніяхъ, неудовольствіе колонистовъ и ихъ опасныя мысли не имѣли характера всеобщности и могли казаться задоромъ однихъ представителей. По когда задоръ сталъ проявляться въ чисто-народныхъ собраніяхъ. на сельскихъ митингахъ; когда зловредныя мысли, грозившія англійскому авторитету, стали выражаться людьми, пахавшими землю своими собственными руками, то стало очевиднымъ, что задоръ представителей есть только выраженіе неудовольствія всѣхъ и имѣетъ силу, какую; въ немъ вовсе не подозрѣвали.

Историческая послѣдовательность велитъ однако замѣтить, что мысль о митингахъ принадлежитъ вовсе не сельскому населенію. Первый народный митингъ билъ устроенъ въ Бостонѣ по предложенію Самуэля Адамса и на этомъ митингѣ было рѣшено образовать комитетъ, которому и поручено составить изложеніе правъ колонистовъ какъ людей, какъ подданныхъ и какъ христіанъ. Изложеніе это было составлено съ большимъ искуствомъ. Въ качествѣ людей, колонистамъ должно было принадлежать ненарушимое, безусловное право на свободу и собственность; какъ ломанные, они хотѣли правъ, гарантированныхъ великой хартіей; какъ христіане, требовали полной религіозной свободы. Изложеніе это оканчивалось воззваніемъ къ колонистамъ, которыхъ приглашали поддержать и возстановить свои нрава и спасти гибнущую конституцію. «Но если, говорилось въ заключеніе, провинція найдетъ, что права эти ей не принадлежатъ или что они не были похищены, или что не стоитъ труда ихъ защищать, намъ остается только оплакивать потерю гой великой любви къ свободѣ гражданской и религіозной, которая въ виду опасностей и даже смерти побудили нашихъ отцовъ покинуть свою родину и поселиться въ пустынѣ.»

Это изложеніе было напечатано въ 600 экземплярахъ и разослано по всѣмъ городамъ.

Губернаторъ Гетчинсонъ пришелъ въ ужасъ и негодованіе и на слѣдующемъ собраніи объявилъ, что признаетъ подобные митинги опасными и противозаконными, потому что на нихъ разсуждаютъ о конституціи и осмѣливаются отвергать власть парламента. Собраніе, которому была выражена подобная мысль, отвѣтило такимъ образомъ, что Гетчинсону пришлось пожалѣть свою политическую близорукость. Массачуссеты объявили на отрѣзъ, что губернаторъ совершенно нравъ, что колонисты отвергаютъ дѣйствительно власть и право парламента надъ собою, и что если и встрѣчались прежде примѣры подчиненія актамъ парламента та это происходило вслѣдствіе необдуманности или нежеланія бороться съ метрополіею; въ дѣйствительности же колонія не признавала никогда законодательной власти парламента надъ собою.

Дерзости колонистовъ были слишкомъ велики, а сила губернатора слишкомъ мала, чтобы онъ могъ стремиться къ возстановленію равновѣсія открытой борьбой силы противъ силы, и потому Гетчинсонъ избралъ путь окольный, и не имѣя возможности дѣйствовать явно, сталъ дѣйствовать тайно. Это обнаружилось изъ опубликованной секретной переписки Гетчинсона съ однимъ членомъ англійскаго парламента. Если Самуэль Адамсъ былъ великимъ поджигателемъ американцевъ, то губернаторъ Бернаръ и его намѣстникъ Гетчинсонъ были великими поджигателями англичанъ. Разница только въ томъ, что Адамсъ дѣйствовалъ открыто, а Бернаръ и Гетчинсонъ тайно. Письма эти показала еще, что Гетчинсонъ былъ великій лицемѣръ, ибо въ то время, когда онъ старался показать американцамъ, что держитъ ихъ сторону, онъ поджигалъ министерство на мѣры крутыя и-энергическія. «Нужно, писалъ онъ. ослабить и уменьшить то, что люди зовутъ англійской свободой… невозможно, чтобы колонія, лежащая отъ метрополіи за три тысячи миль, пользовалась равною ей свободою… когда я прошу ослабить свободу, я желаю блага колоніи, чтобы связь ея съ метрополіею не порвалась…» Весьма вѣроятно, что Гетчинсонъ, высказывая подобныя мысли, имѣлъ въ виду дѣйствительно благо колоній; но въ такомъ случаѣ, зачѣмъ же онъ не высказывалъ своихъ мыслей вслухъ? Зачѣмъ поднялся повсюду въ Англіи такой шумъ, когда Франклинъ опубликовалъ эти письма? Какъ извѣстно, Франклинъ, которому достались эти письма, отправилъ ихъ къ президенту массачуссетской палаты представителей съ тѣмъ, чтобы письма эти не были напечатаны, а только сдѣланы извѣстными небольшому числу лицъ. Самуэль Адамсъ, понявъ просьбу Франклина нѣсколько шире, прочиталъ письма конфиденціально всему собранію представителей. Такая конфиденціальность кончилась тѣмъ, что чрезъ нѣсколько дней письма были частью напечатаны, а частью распространились въ копіяхъ. Но не этого собственно хотѣло собраніе: оно вотировало петицію королю, въ которой просило смѣны Гетчинсона. Въ петиціи губернаторъ обвинялся въ томъ, что онъ нарушалъ доброе согласіе между колоніями и метрополіею, что онъ не допускалъ петицій американцевъ къ королю, что онъ былъ причиной занятіи провинціи англійскими войсками. Отвѣтъ на петицію былъ такой, какимъ ему и слѣдовало быть. Поведеніе губернатора найдено безукоризненнымъ, а просьба колонистовъ неосновательной. Все это конечно меньше всего было въ состояніи водворить доброе согласіе между сторонами, вовсе и нежелавшими идти на уступки, тѣмъ болѣе, что американцы уже почти пришли къ убѣжденію, что мирный исходъ споровъ совершенно невозможенъ, и что придется покончить вопросъ съ оружіемъ въ рукахъ. Бостонское убійство было первымъ шагомъ на этомъ пути, исторія съ чаемъ — вторымъ.

Налогъ на чай привелъ къ тому, что американцы отказались покупать чай у остъ-индской компаніи и пробавлялись чаемъ контрабанднымъ. Вслѣдствіе этого акціи компаніи упали, а правительство теряло въ пошлинѣ ежегодно 40,000 ф. стер. Для поправленія дѣлъ компаніи, лордъ Нортъ предложилъ, чтобы компанія ввозила свой чай сама, и вмѣстѣ съ тѣмъ понизилъ налогъ до того, что контрабанда била почти невозможна. Законъ, какъ водится, принятъ безъ возраженій и мнѣнія американцевъ никто не спросилъ.

Остъ-индская компанія поспѣшила воспользоваться новой привиллегіею. Въ 1773 году она снарядила нѣсколько кораблей съ чаемъ, и въ разныхъ портахъ Америки назначила своихъ агентовъ для его продажи. Но американцы не хотѣли пить и дешеваго чая, и распоряженіе парламента толковали, какъ новое оскорбленіе. Такъ какъ законъ былъ уже изданъ, и съ этой стороны американцамъ не оставалось ничего дѣлать, то они придумали не впускать къ себѣ кораблей съ чаемъ. Мысль черезъ чуръ отважная, и которую можно было привести въ исполненіе лишь революціонными средствами. Американцы не останавливались теперь даже и передъ ними.

Въ нѣкоторые порты корабли не смѣли войти, потому что лоцманамъ. было запрещено ихъ вводить; въ другихъ агенты, запуганные оппозиціей, хотя и приняли грузъ, но продавать его нерѣшались, и чай гнилъ въ магазинахъ. Бостонскіе патріоты хотѣли тоже помѣшать выгрузкѣ чая, по мѣстная правительственная власть поддерживала агентовъ компаніи. Между тѣмъ корабли стояли въ пристани и народъ караулилъ ихъ нѣсколько ночей, чтобы помѣшать выгрузкѣ. Наконецъ толпа людей наиболѣе отважныхъ, перерядившихся индѣйцами, взобралась на корабли компаніи, разбила 340 ящиковъ съ чаемъ, и побросала его въ море. Джонъ Адамсь говоритъ, что все это совершилось въ великомъ порядкѣ, и даже съ почтительнымъ видомъ. Послѣ уничтоженія чая, произведеннаго на глазахъ тысячи зрителей, переодѣвшаяся молодежь удалилась совершенно спокойно, не нанеся никому никакой обиды или оскорбленія.

Когда въ Англіи узнали о бостонскомъ событіи, то пришли въ негодованіе не только король и парламентъ, но даже и народъ. Оскорбленіе было общее; всѣмъ казалось, что обезчещена вся Англія до послѣдняго поденщика. Дѣло было дѣйствительно такого рода, что оставалось или положить навсегда предѣлъ подобному самоуправству, или отказаться изъ своей власти надъ колоніями. Такъ какъ отказаться отъ власти оказывалось невозможнымъ, то оставалось принять мѣры противъ самоуправства и наказать Ростовцевъ. Лордъ Портъ прославился и тутъ. Онъ предложилъ знаменитый билль о закрытіи бостонскаго порта, и билль конечно былъ принятъ безъ всякихъ возраженій Навѣкъ закономъ запрещалась всякая грузка и выгрузка въ портѣ Бостона, и всю морскую торговлю Массачусется, велѣно было производить черезъ портъ Саломскій. Придумавъ такую остроумную мѣру, лордъ Нортъ доказывалъ основательность и справедливость своей мысли тѣмъ, что если невозможно найти лично виновныхъ, то въ примѣръ, въ назиданіе и въ исправленіе слѣдуетъ наказывать всѣхъ поголовно. "Если городская власть, говорилъ онъ при своемъ докладѣ, — осталась въ бездѣйствіи, то нѣтъ ничего справедливѣе и проще, какъ наложить штрафъ на весь городъ, чтобы наказать его за безпечность. Въ Лондонѣ, когда при Карлѣ II былъ убитъ неизвѣстнымъ докторъ Лембъ, штрафъ былъ наложенъ на все Сити… Затѣмъ лордъ Нортъ привелъ еще нѣсколько фактовъ подобнаго же свойства, вѣроятно, предполагая, что англійское правительство никогда не ошибалось, или что всякій городъ и общину можно разсматривать какъ моральную личность, подлежащую вмѣняемости за проступки своихъ отдѣльныхъ членовъ.

Немного голосовъ возвысилось на защиту американцевъ. Членъ палаты Феллеръ предложилъ уничтожить совершенно пошлину на чай; «для горсти гороху вы рискуете имперіею», сказалъ онъ. Министры ему отвѣтили, что вопросъ заключается въ томъ, должна ли Англія лишиться своего авторитета и уступить Америкѣ? За Феллеромъ всталъ. Боркъ и сказалъ лучшую рѣчь, какая когда либо говорилась въ европейскихъ собраніяхъ. Лордъ Дауздэль, умиленный словами Борка, воскликнулъ: «будемте справедливы, пока это еще не поздно». Но восклицаніе это уже запоздало. Линія хотѣли заставить Америку просить прощенія на колѣняхъ; наступила нора господства силы.