Как их судить? (Шкляревский) — ДО

Какъ ихъ судить?

(Разсказъ изъ уголовной хроники)

А. Шкляревскаго.

I.

Около двѣнадцати часовъ, довольно свѣжимъ августовскимъ утромъ, по пассажу на Невскомъ проспектѣ, въ числѣ прочихъ прогуливавшихся, шелъ высокій и стройный господинъ, въ форменномъ пальто военнаго врача, лѣтъ тридцати пяти, красивый собою, но совершенно сѣдой, почти бѣлый, что придавало необыкновенную, своеобразную прелесть его правильнымъ чертамъ и блестящему взгляду. Онъ велъ подъ руку прелестную блондинку, миніатюрнаго роста, съ нѣсколько гордымъ выраженіемъ личика, съ синими, слегка прищуренными глазками и замѣчательно-роскошными волосами пепельнаго цвѣта. Дойдя до средины пассажа, они остановились у магазина, въ которомъ были выставлены карточки разныхъ европейскихъ знаменитостей, и начали ихъ разсматривать. Вѣроятно съ подобною же цѣлію, около этого магазина остановился отставной генералъ, сухощавый старикъ, средняго роста, съ сѣдыми бакенбардами и непріятными сѣро-карими, быстро бѣгавшими глазами, изъ-подъ нависшихъ, густыхъ бровей. Разсмотрѣвъ двѣ-три карточки, старикъ хотѣлъ уже идти далѣе, какъ вдругъ, взглянувъ нечаянно на блондинку, словно оцѣпенѣлъ, отскочилъ на два шага и поднявъ съ изумленнымъ жестомъ руку, устремилъ на нее странный и испуганный взглядъ широко-раскрытыхъ глазъ. Врачъ и его спутница въ это время разговаривали между собою и не замѣчали происходившаго вокругъ нихъ. Между тѣмъ, какъ бы не довѣряя видѣнному, старикъ протеръ глаза, перешелъ на другую сторону и сталъ еще пристальнѣе всматриваться въ блондинку, съ тѣмъ же выраженіемъ изумленія и ужаса. — Такъ, такъ! шепталъ старикъ, ломая пальцы рукъ. — Это она… и сомнѣній не можетъ быть… Алевтина! прибавилъ онъ громко.

При этомъ имени молодая женщина обернулась и вопросительно взглянула на генерала. Вслѣдъ за тѣмъ, она въ страхѣ прижалась къ своему кавалеру, прошептавъ дрожащимъ голосомъ: «Онъ!..»

— Алевтина!.. повторилъ онъ еще разъ.

— Что вамъ угодно? спросилъ его врачъ взволнованнымъ голосомъ. Лицо его стало болѣзненно блѣдно, какъ у мертвеца, безъ всякихъ признаковъ жизни, но черные глаза его ярко сверкали.

— Это — моя жена!.. вскричалъ генералъ.

— Ошибаетесь… возразилъ врачъ, стараясь сохранить какъ можно болѣе хладнокровія. — Это моя жена… Я женатъ на ней десятый годъ.

— А я все таки утверждаю, что это моя жена… Ее зовутъ Алевтина Михайловна.

— Можетъ быть, но я не намѣренъ сообщать имя и отечество своей жены каждому встрѣчному. Вѣроятно, вы введены въ заблужденіе сходствомъ физіономій… Пойдемъ! обратился врачъ къ своей дамѣ.

— Нѣтъ, я васъ не выпущу, милостивый государь, рѣшительно объявилъ старикъ, схвативъ врача за рукавъ пальто. — Господинъ полицейскій офицеръ! пожалуйте сюда!.. крикнулъ онъ, — господа присутствующіе! прошу васъ быть свидѣтелями… Я Захаръ Матвѣевичъ Дребезгинъ…

Состязавшихся обступила густая толпа любопытныхъ. Подошелъ и полицейскій офицеръ. Дребезгинъ сталъ просить о задержаніи врача и дамы, дрожавшей и прильнувшей къ его плечу, съ опущенными отъ стыда глазами.

— Повторяю вамъ, что вы въ заблужденіи… можетъ быть по наружному сходству. Говорю вамъ, что я женатъ уже десять лѣтъ, у меня трое дѣтей. Мы всего три дни какъ пріѣхали въ Петербургъ изъ провинціи, убѣждалъ врачъ.

— А я вамъ говорю, что эта особа все таки моя жена, десять лѣтъ тому назадъ умершая…

Такое заявленіе изумило толпу.

— Г. полицейскій офицеръ! обратится къ нему врачъ, — моей женѣ дурно, пропустите насъ… Развѣ вы не видите, что несчастный помѣшанъ?

Полицейскій офицеръ въ самомъ дѣлѣ хотѣлъ было дать дорогу врачу, но Дребезгинъ стремительно подскочилъ къ дамѣ и, взявъ ее за руку, грозно спросилъ:

— Алевтина! признайся — это ты?.. Не думай, чтобы я оставилъ тебя безъ преслѣдованія… Я докажу, что ты моя жена.

Дама ничего не отвѣчала; она только вскрикнула и упала въ обморокъ. Врачъ внѣ себя бросился приводить ее въ чувство, произнося дрожащимъ голосомъ странныя слова: «онъ убьетъ ее во второй разъ»!.. Это обстоятельство задержало незнакомцевъ въ пассажѣ на нѣкоторое время, въ продолженіи котораго Дребезгинъ успѣлъ убѣдить полицейскихъ властей, что онъ въ здравомъ умѣ, и просилъ: не выпуская полковаго врача, сейчасъ же собрать свѣдѣнія, кто именно онъ и его спутница и гдѣ они квартируютъ. Затѣмъ онъ уѣхалъ въ квартиру оберъ-полицеймейстера просить его помощи въ розыскахъ.

По сдѣланнымъ полиціею дознаніямъ, мужчина, проходившій съ дамой по пассажу, оказался дѣйствительно военнымъ врачомъ, надворнымъ совѣтникомъ Владиміромъ Александровичемъ Заварницкимъ, а дама — его женой Алевтиной Константиновной Заварницкой, по прежней дѣвичьей фамиліи Воскресенской, происходившей изъ купеческаго званія. Заварницкій былъ женатъ на ней девять лѣтъ и три мѣсяца и имѣлъ отъ нея дочь и двухъ сыновей. Семейство это прибыло въ Петербургъ дня за три до происшествія въ пассажѣ и остановилось на Невскомъ проспектѣ, въ скромномъ нумери «Преображенской» гостинницы. Казалось, такія свѣдѣнія должны были поселить въ Дребезгинѣ сомнѣніе относительно тождества личности докторши Заварницкой съ его женою, — но Дребезгинъ твердо стоялъ на своемъ и подалъ прошеніе въ Окружный судъ о разбирательствѣ этого дѣла, ссылаясь на многочисленныхъ свидѣтелей, которые, при очныхъ ставкахъ съ ними надворной совѣтницы Алевтины Константиновны Заварницкой, не преминуть узнать въ ней его покойную жену Алевтину Михайловну Дребезгину, урожденную баронесу Цадебель, похороненную въ такомъ-то году, въ его фамильномъ склепѣ, въ деревнѣ Екатериновкѣ Новогрунтовскаго уѣзда, Черноземской губерніи. Началось слѣдствіе. Заварницкіе были обязаны подпискою о невыѣздѣ изъ Петербурга. Въ слободу Екатериновку былъ командированъ со стороны окружнаго суда особый чиновникъ, который при освидѣтельствованіи фамильнаго склепа Дребезгиныхъ, въприсутствіи мѣстныхъ властей, не нашелъ никакихъ слѣдовъ праха въ гробѣ умершей Алевтины Михайловны Дребезгиной, урожденной баронесы Цадебель… Вскорѣ дальнѣйшее производство этого дѣла было передано по мѣсту совершенія преступленія въ мѣстный Окружной судъ.

II.

Предки Цадебелей были истые уроженцы Лифляндіи, но теперь на прежнее происхожденіе ихъ указывала лишь фамилія, да бѣлокурсые, пепельные волосы и голубые глаза. Баронъ Михаилъ Федоровичъ Цадебель, заслуженный и раненый полковникъ, умеръ въ среднихъ лѣтахъ, черезъ годъ послѣ смерти жены, оставившей ему трехлѣтнюю дочь, Алевтину. Оставшись круглой сиротою, дѣвочка перешла на житье къ своему опекуну, дядѣ, брату матери, статскому совѣтнику Василію Ивановичу Мономахову, человѣку хотя и очень доброму, но въ высшей степени тщеславному. Алевтинѣ, послѣ смерти отца, осталось довольно значительное состояніе, заключавшееся въ двумъ огромныхъ домахъ въ Петербургѣ, въ разномъ движимомъ имуществѣ, въ вещахъ и шестидесяти тысячахъ рублей. Это состояніе давало Алевтинѣ полную возможность получить прекрасное домашнее воспитаніе, но Мономаховъ считалъ приличнѣйшимъ дать образованіе дочери такого заслуженнаго офицера, какъ его шуринъ, не иначе какъ въ Патріотическомъ институтѣ, — и Алевтина въ извѣстные годы была принята въ это заведеніе, гдѣ и кончила полный курсъ; послѣ чего возвратилась въ домъ дяди. У Алевтины было много прекрасныхъ задатковъ: она имѣла горячее, любящее сердце, жаждавшее чувства, симпатизировала всякому горю и страданію; къ этимъ качествамъ присоединялись свѣтлый, природный умъ и тихій характеръ. Молодая головка ея была чужда праздныхъ мечтаній, фантазій и иллюзій. Какъ всякая богатая дѣвушка извѣстнаго круга, она была окружена такою обстановкой, при которой весьма скоро отдѣлалась отъ институтской наивности и, ознакомилась съ дѣйствительной жизнью, по крайней мѣрѣ въ той сферѣ, гдѣ ей пришлось вращаться. На толпу же, которую она видѣла лишь мелькомъ на улицѣ, она усгоила себѣ особенные взгляды, свысока благосклонные, считая себя существомъ противъ нея высшимъ. Впрочемъ, съ однимъ изъ людей этой толпы Алевтинѣ пришлось встрѣчаться чаще, чѣмъ она быть можетъ желала на первыхъ порахъ. Въ то время, когда Алевтина вторично поселилась у дяди, въ этомъ домѣ явилось новое лицо, жившее у Мономахова въ качествѣ домашняго учителя его малолѣтняго сына. Это быль Владиміръ Александровичъ Заварницкій, молодой человѣкъ, лѣтъ двадцати трехъ, недавно кончившій курсъ въ Медико-хирургической академіи. Алевтинѣ Михайловнѣ тогда было всего шестнадцать. Заварницкаго въ домѣ Мономахова всѣ считали за человѣка холоднаго, сухаго и разсудительнаго, а потому относились къ нему весьма довѣрчиво. Сынъ бѣднаго деревенскаго пономаря какой-то дальней губерніи, Заварницкій, съ самаго ранняго дѣтства, сталъ проходить тяжелую школу житейскихъ нуждъ. Десяти-одинадцати лѣтъ, воспитываясь еще въ духовномъ уѣздномъ училищѣ, маленькій Владиміръ Заварницкій, стоя на квартирѣ въ концѣ города у старой солдатки, которой отецъ его выплачивалъ за квартированіе сына два рубля въ мѣсяцъ натурою, т. е мукою, крупою, пшеномъ и пр., — зналъ уже, что значить порою сварить себѣ обѣдъ, выстирать бѣлье, нарубить дровъ и сбѣгать къ сосѣдямъ, наносить воды, чтобы заработать нѣсколько копѣекъ, нужныхъ ему для покупки сальной свѣчи для вечернихъ занятій и необходимыхъ ученическихъ принадлежностей, бумаги, перьевъ и т. п… По окончаніи курса въ семинаріи, гдѣ Заварницкій воспитывался на казенный счетъ въ бурсѣ, онъ задумалъ поступить въ Медико-хирургическую академію и съ этою цѣлью двинулся въ Петербургъ пѣшкомъ, за нѣсколько сотъ верстъ, съ единственною надеждою найти себѣ на первыхъ норахъ въ Петербургѣ пріютъ въ домѣ одного дальняго родственника, служившаго діакономъ въ какой-то приходской церкви. Списываться съ этимъ родственникомъ Заварницкій счелъ неблагоразумнымъ, такъ какъ по письменной просьбѣ діаконъ могъ учтиво отказать въ гостепріимствѣ; явясь же внезапно, онъ ставилъ его въ необходимость дать ему у себя; въ квартирѣ прибѣжище, хотя на нѣсколько дней. Къ счастью его, діаконъ жилъ зажиточно и имѣлъ кучу дѣтей — подростковъ; вслѣдствіе этого, онъ не только не отказалъ своему родственнику въ пріютѣ на первыхъ порахъ, но далъ ему отдѣльную комнату и предложилъ столъ съ тѣмъ, чтобы Заварницкій занимался съ его дѣтьми. Заварницкій прожилъ у него болѣе трехъ лѣтъ, съ каждымъ годомъ постепенно улучшая свое положеніе; онъ успѣвалъ и посѣщать лекціи въ академіи, и заниматься діаконскими дѣтьми, и давать еще частные уроки, — такъ какъ діаконъ, въ отплату за успѣшное занятіе Заварницкаго съ его дѣтьми, вездѣ въ богатыхъ домахъ по приходу рекомендовалъ своего родственника умницей и способнымъ учителемъ. На четвертый годъ Заварницкій перешелъ отъ діакона давать уроки въ домъ одной графини, а оттуда, по рекомендаціи послѣдней, поступилъ наконецъ къ Мономаховымъ. При всемъ томъ, среди постоянныхъ занятій, въ которыхъ проходила его жизнь, молодой человѣкъ не успѣлъ еще присмотрѣться къ быту того общества, куда толкнула его судьба, — и многіе обычаи и порядки въ этомъ домѣ казались Заварницкому крайне тяжелы.

Мѣсто въ домѣ Мономаховыхъ было для него выгодно и онъ дорожилъ имъ. Заварницкій разсчитывалъ, по окончаніи курса въ академіи и по протекціи Мономахова, занять мѣсто врача по своему желанію и имѣть практику.

Съ самаго начала знакомство между Заварницкимъ и Алевтиною ограничивалось лишь поклонами; но красивая наружность молодаго человѣка, не смотря на замѣтную угловатость и застѣнчивость, повидимому производила на нее нѣкоторое впечатлѣніе. Въ первый разъ Алевтина заговорила съ нимъ въ учебной комнатѣ, потомъ изрѣдка встрѣчала его въ саду, когда онъ водилъ гулять ея двоюроднаго брата. Мало по малу молодые люди перестали чуждаться другъ друга, и Алевтина, къ удивленію своему, съ каждымъ днемъ открывала въ своемъ собесѣдникѣ все новыя и новыя достоинства. Вскорѣ видѣть его, говорить съ нимъ стало для нея ежедневною потребностью — хотя и далеко несознаваемою. На Заварницкаго же она съ перваго дня произвела впечатлѣніе поражающее; при красотѣ своей она обладала какой-то особенной, совершенно своеобразной и, вмѣстѣ съ тѣмъ, естественной граціей — и такъ мало походила ею на другихъ, бывавшихъ въ домѣ Мономахова дѣвушекъ, что всякій незнакомый человѣкъ не могъ не увлечься ею съ перваго взгляда. Но, какъ человѣкъ жившій своимъ трудомъ и не глупый, Заварницкій ясно видѣлъ, какая бездна лежитъ между нимъ и Алевтиною, — а потому старался держаться отъ нея въ отдаленіи и даже заставлялъ себя смотрѣть на нее съ невыгодной для нея точки зрѣнія. Однако, все это предубѣжденіе Заварницкаго противъ Алевтины не послужило ни къ чему, — дѣвушка успѣла, безъ всякой хитрости или намѣреннаго плана, уничтожить эти непріязненныя къ ней чувства, единственно силою своей привлекательности и простоты обращенія. Заварницкому, впрочемъ, по крайней его неопытности въ женщинахъ, стало казаться, что онъ имѣетъ дѣло не съ свѣтскою дѣвушкой, а еще съ простодушнымъ ребенкомъ, на котораго еще можно вліять…

Тутъ самонадѣянное воображеніе юноши окончательно разыгрывалось — и онъ невольно поддавался его обольстительнымъ иллюзіямъ…

Въ сущности дѣло было гораздо проще: молодой человѣкъ влюбился со всѣмъ пыломъ непочатаго чувства и какъ это рѣдкое въ наши времена явленіе еще рѣже не находитъ себѣ отзыва въ чистыхъ женственныхъ натурахъ, то и Алевтинѣ молодой человѣкъ нравился все больше и больше. Она невольно обратила вниманіе на его ровность характера и серіозную преданность дѣлу, и нечувствительно сама начала дилать первые шаги къ сближенію, посѣщая будто бы изъ любопытства классную комнату во время уроковъ ея брата… Алевтина была въ томъ періодѣ возраста, когда дѣвушка болѣе всего расположена поддаться обаянію любви. Искра этого чувства безсознательно зажглась въ ней, а постоянное присутствіе Заварницкаго еще болѣе питало и раздувало этотъ огонекъ. Алевтина сама удивлялась порою тому, что если ее и поражали внѣшнимъ лоскомъ и остроуміемъ другіе мужчины, то по прошествіи нѣсколькихъ дней впечатлѣніе это уменьшалось, а потомъ и вовсе изглаживалось; Заварницкаго же она видѣла каждый день и по нѣскольку разъ, а между тѣмъ онъ съ утра до вечера не выходилъ изъ ея головы. Она начала краснѣть при его приближеніи, руки ея стали дрожать касаясь его руки — и, если ей приходилось присутствовать при дѣланныхъ теткою ея репримандахъ Заварницкому, она невыносимо страдала и мѣнялась въ лицѣ. Заварницкій все это видѣлъ, замѣчалъ и чувствовалъ. Пылкая натура молодаго человѣка проснулась: онъ забылъ все свое благоразуміе и разъединяющую его съ любимою дѣвушкою бездну. Послѣ одной изъ подобныхъ сценъ съ мадамъ Мономаховою, при которой Алевтина заявила такое неподдѣльное къ нему чувство, онъ не могъ удержаться, чтобы столкнувшись съ ней tête à tête не поблагодарить ее — и здѣсь съ языка его слетѣло полное признаніе. Въ другое время, при всей любви къ Заварницкому, молодая дѣвушка, по робости своей, не дала бы ему рѣшительнаго отвѣта въ своемъ чувствѣ — или бы замявъ отвѣтъ, или бы отвѣчавъ краскою, замѣшательствомъ, слезами и уходомъ; но, находясь подъ вліяніемъ глубокаго состраданія и сожалѣнія къ молодому человѣку, за безвинно переносимые имъ капризы, она высказала ему роковое: «вы также дороги мнѣ», и на долю Заварницкаго выпалъ ея первый дѣвственный поцалуй… На другой день они оба были въ смущеніи, преимущественно же Заварницкій, проведшій одну изъ самыхъ безпокойныхъ ночей въ своёй жизни. Онъ не принадлежалъ къ числу людей, раскаяваюшихся въ томъ или другомъ необдуманномъ поступкѣ. Если бы въ Петербургѣ ему не пришлось поступить въ академію и найти пріютъ, онъ искалъ бы себѣ какого нибудь другаго занятія, но и погибая, онъ никогда не издавалъ бы безплодныхъ сѣтованій на то, что пошелъ въ такую даль безъ всякаго матеріальнаго обезпеченія…

Къ чести Заварницкаго должно прибавить, что богатство Алевтины Цадебель здѣсь вовсе не играло ни какой роли; напротивъ, оно казалось ему однимъ лишнимъ препятствіемъ къ ихъ супружескому счастію. У людей, подобныхъ Заварницкому, есть свои особенные взгляды на деньги: привыкнувъ съ дѣтства заработывать каждую копѣйку тяжкимъ трудомъ, Заварницкій, не пренебрегалъ деньгами и даже дорожилъ ими, но только въ такомъ случаѣ, если онъ заработалъ ихъ; деньги же, случайно доставшіяся ему, какъ-то оскорбляли его самолюбіе…

Главнымъ препятствіемъ къ счастливому своему браку съ Алевтиной — Заварницкій считалъ ея происхожденіе и среду. Онъ боялся, чтобы Алевтина, по прошествіи извѣстнаго времени, не пожалѣла о ней, и что это могутъ навѣять на нее посторонніе, ея родственники и друзья. Только этого одного вопроса до признанія Алевтинѣ онъ не рѣшилъ. Что касается до матеріальныхъ препятствій къ браку, то ему, какъ и всякому юношѣ, они казались очень ничтожными — и онъ думалъ устранить ихъ безъ всякихъ затрудненій. Ему нужно было лишь одно согласіе Алевтины. И въ самомъ дѣлѣ, о чемъ бы, казалось, ему задумываться? До окончанія полнаго курса въ академіи Заварницкому оставалось немного, по нѣсколькимъ предметамъ онъ уже выдержалъ экзаменъ, а далѣе онъ надѣялся получить мѣсто полковаго врача внѣ Петербурга — и затѣмъ повѣнчаться съ Алевтиною, при содѣйствіи одного своего товарища, молодаго священника, безъ всякихъ предварительныхъ разговоровъ объ этомъ съ Мономаховыми, согласія которыхъ онъ никогда не надѣялся получить. Относительно-же, могущихъ быть, судебныхъ преслѣдованій онъ особенно не тревожился. Убѣдить Алевтину — оставить домъ опекуна и согласиться соединить съ нимъ свою судьбу ему казалось легко. Но это самое и останавливало Заварницкаго и заставило его провести безсонную ночь… Онъ считалъ низкимъ и безчестнымъ воспользоваться простодушіемъ и наивностью молоденькой дѣвушки; онъ желалъ, чтобы она рѣшилась на это вполнѣ зрѣло и сознательно, — а для этого ему, изволите ли видѣть, нужно ее честно познакомить съ жизнію и съ будущей ея обстановкой и обязанностями, какъ жены врача. Но какъ планъ этотъ требовалъ времени, то для выполненія его Заварницкій предположилъ, по окончаніи курса въ академіи, остаться еще на годъ въ домѣ Мономаховыхъ учителемъ и домашнимъ врачомъ.

Золотая юность! у кого не бывало такихъ или подобныхъ завѣтныхъ, затаенныхъ, — но тѣмъ не менѣе — увы! — неисполнимыхъ замысловъ.

III.

Къ выполненію своего плана, Заварницкій приступилъ тотчасъ-же послѣ рѣшенія объ этомъ. Онъ началъ доставленіемъ Алевтинѣ книгъ, первоначально преимущественно беллетристическаго содержанія, въ которыхъ шли трактаты о жизни, — и при бесѣдахъ о нихъ, онъ знакомилъ Алевтину съ своими взглядами и теоріями. Такъ прошло мѣсяца два или три, за которые Заварницкій уже успѣлъ окончить курсъ въ академіи. Вдругъ, внезапно, всѣ планы Заварницкаго были разрушены… Въ числѣ частныхъ посѣтителей Мономаховыхъ былъ Захаръ Матвѣевичъ Дребезгинъ, оказывавшій Алевтинѣ постоянно глубокіе знаки вниманія и уваженія, которые она, ничего не подозрѣвая, принимала съ благодарностью и любезностью. Дребезгинъ въ то время былъ еще не такой старикъ, какимъ мы видѣли его въ пассажѣ, хотя ему и тогда уже было за пятьдесятъ лѣтъ; молодцоватости его много способствовали: корсетъ, носимый имъ, и заграничная краска, которою онъ чернилъ свои волосы, усы и баки. Въ одинъ день, предъ обѣдомъ, Алевтина была приглашена въ кабинетъ M-me Мономаховой. Дѣвушка знала, что тетка ея звала кого нибудь въ свои покои лишь въ особенно важныхъ и экстренныхъ случаяхъ, а потому пошла къ ней не безъ волненія, какъ бы предчувствуя что-то недоброе. Мономахова была полная, дородная и весьма скучная особа, говорившая докторальнымъ тономъ и съ мельчайшими, совершенно ненужными подробностями. Но тѣмъ не менѣе очень не глупая, характерная, державшая въ рукахъ мужа и настойчивая въ своихъ требованіяхъ, когда хотѣла поставить что нибудь по своему желанію. Рѣчь свою къ Алевтинѣ она повела также издалека. Тетка долго распространялась передъ своею племянницею о знатности дома бароновъ Цадебелей, происходящей отъ знаменитыхъ ливонскихъ рыцарей, о положеніи дѣвушки ея круга и званія, о необходимости сдѣлать приличную партію, наконецъ, о родѣ и заслугахъ Дребезгина, и кончила объявленіемъ о сдѣланномъ имъ предложеніи Алевтинѣ. Эта длинная рѣчь, заставившая въ началѣ скучать Алевтину, а въ концѣ краснѣть и блѣднѣть, принесла однако-же своего длиннотою ту пользу, что дѣвушка успѣла приготовиться, что отвѣчать теткѣ.

— Дня чрезъ три, ma tante, робко проговорила дѣвушка, нагнувъ покраснѣвшую головку и теребя кружева носоваго платка, — я скажу вамъ отвѣтъ… Я соображу…

— Со-обра-а-жжу!?… удивленно воскликнула M-me Мономахова, — давно-ли это такія молоденькія дѣвушки, какъ ты, стали соображать?… Кажется, я и твой дядя, безъ воли котораго, по духовному завѣщанію твоего отца, ты не имѣешь права выдти замужъ, — умнѣе и опытнѣе тебя въ этомъ дѣлѣ. Партія съ Дребезгинымъ — такая приличная въ настоящее время, какую трудно и найти… Самъ Богъ, какъ сиротѣ, посылаетъ тебѣ счастіе. Конечно, ты невѣста съ приданымъ, но по своему званію далеко не съ огромнымъ… И ты всего не знаешь: теперь не прошлое время: всѣ дворяне-помѣщики страшно разорены; они проживаютъ, ничего не наживая… Сдѣлай тебѣ предложеніе графъ Улусовъ, князь Вѣжинъ или баронъ фонъ Ригель я бы еще призадумалась, не пойдетъ-ли твое приданое на уплату долговъ… Но Дребезгинъ — это дѣло совершенно другаго рода… Эта медленность очень повредитъ тебѣ въ его глазахъ… Какъ онъ на это еще посмотритъ! Мой совѣтъ сейчасъ-же принять его предложеніе; такъ точно думаетъ и твой дядя…

— Но, тетя!… я умоляю васъ! И молодая дѣвушка бросилась цѣловать пухлыя ручки своей тетки… М-піе Мономахова крайне любила это и смячилась; она даже нашла отвѣтъ племянницы весьма благоразумнымъ.

— Ну, ступай: Богъ съ тобою, вертушка, порѣзвись, но смотри, чтобы чрезъ три дня я могла дать Захару Матвѣевичу твое согласіе.

Но Алевтина пошла не рѣзвиться. Въ сердцѣ своемъ дѣвушка рѣшила непремѣнно отказать въ своей рукѣ Дребезгину, — но она ждала отъ тетки и дяди разныхъ сценъ, непріятностей, не знала какъ избѣжать ихъ, а потому задумала прибѣгнуть къ совѣту Заварницкаго и попросить его научить, какъ ой дѣйствовать. Это и была причина, по которой Алевтина просила у тетки трехдневной отсрочки. Предложеніе Дребезгина, само собою разумѣется, огорчило дѣвушку, но не въ такой степени, въ какой можно было предположить, потому что отношенія ея къ Заварницкому въ то время были въ такомъ положеніи, что она хотя со страхомъ, но не безъ примѣси радости, встрѣтила эту непріятность, какъ кризисъ который выяснить ихъ. Алевтина не понимала: любитъ или нѣтъ ее Заварницкій? Послѣ страстной сцены въ саду, онъ какъ будто перемѣнился и сдѣлался еще серіознѣе. На другой день, встрѣтясь съ нимъ, Алевтина ждала отъ него тѣхъ-же страстныхъ порывовъ — и ломала голову, какъ бы сколько-нибудь удержать ихъ; вмѣсто того, онъ подошелъ къ ней хотя и блѣдный, но довольно спокойный, держа въ рукѣ два небольшихъ томика книгъ, которые предложилъ ей прочесть, ни слова не напоминалъ о вчерашнемъ и повелъ рѣчь о постороннемъ предметѣ, какъ будто между ними ничего не было. Это даже оскорбило дѣвушку… Въ послѣдующія, весьма частыя свиданія съ Алевтиной, Заварницкій бесѣдовалъ съ нею или о книгахъ, или о научныхъ предметахъ, или раскалывалъ ей эпизоды изъ собственной жизни, жизни своихъ товарищей и знакомыхъ — и ни единаго слова о любви!… Бѣдная дѣвушка не знала, что ей и думать о признаніи Заварницкаго.

Какъ всякая женщина, какъ бы она молода ни была, Алевтина пустила въ ходъ и кокетство, но Заварницкій посмотрѣлъ на это странно. Рѣдкій день она не слышала отъ другихъ самой восторженной похвалы своей красотѣ, по Заварницкій какъ бы далъ слово не замѣчать ея… Ни занятія, ни серіозное чтеніе, доставляемое ей Заварницкимъ, не могли отвлечь ее отъ постоянной мысли объ одномъ и томъ же — о разрѣшеніи мучившаго ее вопроса: любима она или нѣтъ?… Чувство ея, поджигаемое препятствіями и самолюбіемъ, достигло полнаго разгара. Оно же крѣпло и у Заварницкаго, хотя отъ другихъ причинъ. Правда, когда Алевтина воодушевлялась чѣмъ нибудь и говорила, она замѣчала, что Заварницкій пожиралъ ее глазами и въ нихъ сверкала страсть. Въ рукѣ своей она чувствовала его руку всегда дрожавшей, то горячую, то холодную какъ ледъ. Она замѣчала, что при прощаніи съ нею, когда они бывали tête â tête, онъ находился въ какомъ-то нервномъ, доходящемъ до неловкости состояніи и порою хотѣлъ что-то сказать, обнять ее даже, но поспѣшно сейчасъ-же уходилъ… Что бы отвѣчала Заварницкому Алевтина, еслибы онъ ей высказалъ свои планы и сдѣлалъ предложеніе, — этого дѣвушка сама не знала и не разсуждала объ этомъ предметѣ; но ей хотѣлось, чтобы Заварницкій сдѣлалъ это предложеніе и желала еще разъ услышать прежнее признаніе.... Заварницкій не дѣлалъ этого, не просилъ поцѣлуя и сталъ избѣгать tête à tête, призывая къ себѣ на защиту въ этихъ случаяхъ — или своего ученика, или зачѣмъ нибудь прислугу…

— Что-то онъ скажетъ мнѣ, когда я ему сообщу предложеніе Дребезгина?… волновалась Алевтина, по выходѣ изъ кабинета тетки, идя съ опущенной головкой и сильно бьющимся сердцемъ въ садъ, единственное мѣсто, гдѣ она могла говорить съ Заварницкимъ на свободѣ. Увидя ее, молодой человѣкъ далъ какое-то занятіе своему ученику, около китайской бесѣдки, и пошелъ навстрѣчу дѣвушки.

— Что съ вами? спросиль ее Заварницкій, замѣтя ея раскраснѣвшееся личико со слѣдами недавнихъ слезъ.

— Мнѣ нужно переговорить съ вами… сообщить новость.

— Сдѣлайте милость! говорите, отвѣтилъ молодой человѣкъ съ участіемъ, смѣшаннымъ съ любопытствомъ.

«Скажу ему все сразу, " блеснуло въ умѣ дѣвушки, — «посмотрю, какое произведетъ это извѣстіе впечатлѣніе на него.»

— Мнѣ Дребезгинъ сдѣлалъ предложеніе, онъ проситъ моей руки…

— Что-о?!.. предложеніе!?… вскричалъ Заварницкій, останавливаясь передъ нею и устремивъ на нее глаза въ величайшемъ изумленіи.

— Меня сейчасъ позвала къ себѣ тетенька и просила отвѣта…

— Я не ожидалъ этого… а долженъ былъ… Но что же вы ей отвѣчали?…

Заварницкій какъ бы превратился въ статую слуху.

— Я отвѣчала ей, что чрезъ три дня непремѣнно сообщу рѣшительный отвѣтъ Дребезгину.

— А! произнесъ съ глубокимъ вздохомъ Заварницкій, прикладывая руку къ горѣвшему лбу. и дѣлая нѣсколько шаговъ по аллеѣ. — Вы очень благоразумная дѣвица… обратился онъ къ Алевтинѣ, — вашъ отвѣтъ дѣлаетъ вамъ честь… Жалко, что вы при этомъ не прибавили: воля старшихъ намъ священна…

— Я хотѣла за это время обдумать, обсудить, говорила растерявшись Алевтина, замѣтя въ словахъ его желчь и иронію.

— Конечно, конечно… перебилъ ее Заварницкій.

— Мнѣ хотѣлорь посовѣтоваться съ вами…

— Мой совѣтъ: что-же? выходите, Дребезгинъ прекрасная партія…

Внезапная новость о предложеніи Дребезгина, а преимущественно отвѣтъ Алевтины, давшій ему поводъ заключить, что она приняла это предложеніе какъ вещь возможную, а не дала тотчасъ же полнѣйшаго отказа, слѣдовательно, онъ обманулся въ ней и она не любила его, — такъ ошеломили и раздражили Заварницкаго, что онъ потерялъ всякое сознаніе своихъ словъ, въ груди его бушевала цѣлая буря злобы, которую онъ изливалъ въ желчныхъ сарказмахъ надъ бѣдной дѣвушкой. Ревность, обманутое чувство, оскорбленное самолюбіе — все заговорило въ немъ сразу. Онъ былъ въ своихъ выраженіяхъ грубъ какъ мальчишка.

— У васъ есть, продолжалъ Заварницкій, — капиталъ, у Дребезгина — имѣніе. Одно къ одному очень хорошо. Заживете припѣваючи. Медовой мѣсяцъ проведете въ имѣніи, а далѣе поѣдете за границу, въ Италію… Вообще, вамъ замужемъ будетъ не скучно…

— Вы оскорбляете меня, промолвила Алевтина, готовая разразиться слезами.

— Знаете что?.. горячо перебилъ ее Заварницкій, — есть понятія, на которыхъ если два человѣка расходятся во взглядахъ, то это показываетъ, что между ними нѣтъ ничего общаго… Есть также вопросы, на которые есть только два честныхъ отвѣта: да или нѣтъ, — какого же нибудь раздумья объ нихъ быть не можетъ… Вы сказали вашей тетенькѣ, что дадите отвѣтъ Дребезгину чрезъ три дня, то есть чтобы она дала вамъ время подумать: быть или не быть вамъ его женою… Этого для меня довольно!… Простите меня за откровенность. Забудьте все, что происходило между нами… Выбросьте изъ головы… Это будетъ вамъ же полезно… Я ошибся, глупо ошибся… Прощайте!…

— Владиміръ!… остановила его дѣвушка, схватывая молодаго человѣка за руку, въ слезахъ, — ты не понялъ меня…

— Алевтина!… послышался голосъ M-me Мономаховой вблизи бесѣдки, прежде чѣмъ Заварницкій успѣлъ придти въ себя отъ неожиданнаго признанія и дать дѣвушкѣ отвѣтъ. Молодые люди поспѣшно отскочили другъ отъ друга.

— M-r Заварницкій!… продолжалъ звать тотъ же голосъ, — пожалуйте сюда…

Заварницкій вышелъ изъ бесѣдки. Мономахова стояла не далеко отъ входа, сильно взволнованная и злобно смотрѣла на молодаго человѣка.

— Вы плохо исполняете ваши обязанности, замѣтила она ему, — дурно смотрите за вашимъ воспитанникомъ… Мальчикъ безъ присмотра лазить по деревьямъ и можетъ сломать себѣ шею. Уведите Коко въ его комнату и не смѣйте мнѣ показываться на глаза, пока не позовутъ васъ…

Заварницкій хотѣлъ что-то отвѣчать ей, но она отвернулась, откинула голову назадъ и величественно пошла въ бесѣдку.

— Я никакъ не ожидала этого отъ тебя, Алевтина, — сказала M-me Мономахова, обращаясь къ своей племянницѣ, когда Заварницкій удалился исполнять отданное ему приказаніе.

— Тетя! вы подслушивали нашъ разговоръ?!…

— Подслушивала?! Ты забываешься, Алевтина! Я вышла въ садъ отыскать тебя, чтобы развлечься, но, подходя къ бесѣдкѣ, услышала голосъ Заварницкаго, который говоритъ, какъ мужики, чрезвычайно громко, упоминаніе фамиліи Дребезгина… а невольно остановилась…

— Тетя! я должна тебѣ признаться, заговорила плачущая Алевтина, подходя къ ш-піе Мономаховой, — что…

— Пожалуйста, оставьте, — поспѣшно остановила ее тетка, — мнѣ вовсе не нужны никакія ваши признанія… Я ничего не слышала… Я недовольна тобою за то, что ты говорила о своихъ семейныхъ дѣлахъ съ человѣкомъ совершенно чуждымъ намъ. Ты должна помнить, кто ты. Но оставимъ разговоръ объ этомъ. Я прощаю тебя, будучи твердо увѣрена, что впередъ ты будешь мнѣ всегда послушна. Ошибки въ молодости бываютъ, но въ жилахъ твоихъ та же рыцарская кровь Цадебелей, что и въ моихъ. Тебѣ нужно озаботиться своимъ туалетомъ къ обѣду. У насъ сегодня будутъ гости и въ то ь числѣ Дребезгинъ. Пойдемъ.

Дорогою къ дому M-me Мономахова занимала свою племянницу разговорами о постороннихъ предметахъ и не дала ей самой сказать слова.

За обѣдомъ у Мономаховыхъ было очень весело; одна только Алевтина сидѣла, свѣсивъ головку — и съ ярко-пылавшими щеками, что дало возможность Дребезгину сказать ей комплиментъ, что она настоящая роза. Заварницкій на обѣдѣ не присутствовалъ; гости конечно и не замѣтили этого. Вечеромъ того же дня въ домѣ Мономаховыхъ происходило двѣ аудіенціи: одна въ кабинетъ M-me Мономаховой съ Дребезгинымъ, которому она сообщила пріятную вѣсть, что племянница ея согласна на его предложеніе, но чтобы онъ сдѣлалъ его формально самой Алевтинѣ чрезъ нѣкоторое время, когда она ему скажетъ, къ каковой отсрочкѣ M-me Мономахова подъискала благовидный предлогъ. Другая аудіенція давалась въ кабинетѣ мужа ея, г. Мономаховымъ — Заварницкому. Послѣднему было объявлено, что услуги его болѣе не нужны въ домѣ Мономаховыхъ, такъ какъ они рѣшили дать сыну другое воспитаніе, болѣе соотвѣтствующее ихъ положенію въ обществѣ, — и для этой цѣли пригласили двухъ учителей, которые съ завтрашняго же утра приступятъ къ своимъ занятіямъ — и одинъ изъ нихъ займетъ ту комнату, въ которой теперь живетъ Заварницкій, а потому онъ чрезвычайно бы обязалъ, если бы очистилъ эту комнату завтра утромъ, какъ можно ранѣе, — такъ что онъ, Мономаховъ, можетъ быть завтра и не успѣетъ попрощаться съ нимъ, а потому дѣлаетъ это сегодня, а M-me Мономахова поручила ему благодарить его и пожелать всего лучшаго. При этомъ Заварницкому вручены были заслуженныя имъ деньги всѣ сполна и самымъ деликатнѣйшимъ образомъ. Прощаясь, Мономаховъ снабдилъ Заварницкаго дружескимъ совѣтомъ: ѣхать поскорѣе изъ Петербурга въ провинцію. «Если для полученія тамъ мѣста, — говорилъ онъ, — вамъ нужно рекомендательное письмо къ кому-либо, отъ меня собственно, или отъ моихъ знакомыхъ, обратитесь прямо ко мнѣ письмомъ по городской почтѣ и вы получите, по городской же почтѣ, все нужное. Поѣдете въ провинцію, присовокупилъ Мономаховъ, провожая своего гостя за дверь, — гляди, годика чрезъ два женитесь на любимой особѣ, обзаведетесь дѣтьми и будете счастливы»…

Изъ кабинета г. Мономахова Заварницкій вошелъ въ свою комнату, надѣлъ пальто и шляпу, приказалъ человѣку убрать всѣ его вещи въ чемоданъ, шкатулку и саквояжъ, и безцѣльно вышелъ на улицу. Онъ понялъ, что двери дома Мономаховыхъ предъ нимъ закрылись навсегда. На утро онъ рано присталъ за своими вещами и ихъ перевезли въ маленькій и грязный трактиръ на Выборгской сторонѣ, вблизи зданія Медико-хирургической академіи…

— Кузина, ты знаешь, отрапортовалъ Алевтинѣ ея кузенъ, — Владиміра Александровича уже у насъ нѣтъ… Уѣхалъ; мнѣ объ этомъ сейчасъ передала мама. Завтра же у меня будетъ другой учитель-гувернеръ… Гадкій Владиміръ Александровичъ и не попрощался, а мнѣ все таки жаль его. Кузина, ты любила Владиміра Александровича? наивно прибавилъ мальчикъ.

— Послушай, Коко, ты навѣрно знаешь, что онъ уѣхалъ?

— Да, я былъ въ его комнатѣ — она пуста… Если хочешь, пойдемъ вмѣстѣ туда, тамъ никого нѣтъ.

Алевтина молча пошла съ кузеномъ; но, вошедши въ бывшую комнату Заварницкаго, она, подъ какимъ-то предлогомъ, выслала мальчика — и опустившись въ кресло, залилась слезами…

Чрезъ день, къ Мономаховымъ, въ эту комнату переселился новый наставникъ Коко, M-r Пивоваровъ, довольно плотный и красивый брюнетъ, мужчина подъ сорокъ лѣтъ, съ кудрявой головой, въ усахъ и эспаньолкѣ, съ лицомъ пожуировавшаго на своемъ вѣку.

Разставшись безъ объясненій и такъ загадочно съ Заварницкимъ, Алевтина не знала чему приписать его внезапное изчезновеніе изъ дома Мономаховыхъ: собственному ли его желанію или приказанію своихъ родныхъ? Сердце ея приписывало причину послѣднему, но въ то же время вспоминались гнѣвныя, твердо произнесенныя молодымъ человѣкомъ слова, что между ними нѣтъ ничего общаго. Узнать же отъ окружающихъ объ отъѣздѣ Заварницкаго не было никакой возможности. Мономахова давала понимать ей, что онъ какъ бы самъ уѣхалъ; а горничная, приставленная къ ней, передавала, что Заварницкій поссорился съ барыней, а потомъ въ кабинетѣ съ бариномъ изъ-за денегъ — и уѣхалъ. Головка ея строила много хитрыхъ плановъ, какъ бы имѣть свѣдѣнія о любимомъ человѣкѣ, но всѣ пути для нея были накрыты. Она рискнула довѣриться горничной и послала ее за справкой въ адресный столъ, но, благодаря безпечности дворника, ей принесли листочекъ, въ которомъ мѣстожительство Заварницкаго значилось по прежнему въ домѣ Мономаховыхъ. Безпокойное состояніе дѣвушки еще усиливалось тревожнымъ ожиданіемъ, что согласно данному теткѣ слову, та не сегодня — завтра попроситъ у нея рѣшительнаго отвѣта Дребезгину, который при ея отказѣ неминуемо вызоветъ потокъ словъ, убѣжденій, упрековъ и разныхъ другихъ непріятностей; однако прошло болѣе трехъ дней, а M-me Мономахова не напоминала своей племянницѣ ни о Дребезгинѣ, ни о данномъ ей обѣщаніи. Но за то, по отъѣздѣ Заварницкаго, между Мономаховыми, въ присутствіи Алевтины, сталъ любимой тэмой разговоръ о печальныхъ послѣдствіяхъ брака людей изъ разной среды и разныхъ понятій, въ особенности о тяжкомъ положеніи молодой женщины изъ высшаго общества, вступившей въ низшій кружокъ… Догадывался ли Пивоваровъ о причинѣ симпатіи Мономаховыхъ къ этой тэмѣ, такъ какъ до него могли дойдти кой-какія сплетни, или, подмѣтивъ конекъ своихъ патроновъ, онъ дѣлалъ это изъ желанія прислужиться, — но только Пивоваровъ принималъ дѣятельное участіе въ этихъ разговорахъ и, зная провинціальную жизнь и бытъ средняго кружка чиновниковъ, мастерски передавалъ всѣ подмѣченныя имъ въ этомъ слою — дурныя стороны, которыя дѣйствительно могли поселить въ головѣ молодой, неопытной и богатой дѣвушки отталкивающее чувство къ такому обществу, среди котораго глохли и дарованіе и добрыя качества. Поэтому Пивоваровъ приводилъ безчисленные примѣры, какъ перемѣнялись до неузнаваемости молодые люди, проживавшіе въ этомъ кругу только нѣсколько лѣтъ. Заварницкій рисовалъ этотъ кругъ еще болѣе мрачными красками, но, взявшись вести дѣло развитія молодой дѣвушки, имѣвшей лишь одни хорошіе задатки. Заварницкій по недостатку времени не успѣлъ указать ей — какъ на хорошія стороны средняго круга, такъ и на то нравственное довольство и счастіе, какое чувствуетъ человѣкъ при честномъ исполненіи взятыхъ имъ на себя обязанностей. Къ сожалѣнію, Алевтина, слушая разсказы дяди, тетки и Пивоварова, вспомнила только мрачныя описанія Заварницкаго — и задумалась…