Механический закон органической природы

Статья первая

I

Быстрое и в последнее время почти параллельное развитие различных отраслей естествознания с каждым днем открывает и уясняет все новые и новые отношения, новые и новые пункты соприкосновения между предметами и целыми порядками явлений, казавшихся еще недавно разделенными между собой китайской стеной. Отсюда с каждым днем все более облегчается возможность широких и плодотворных обобщений — сведение сложного и непонятного к простому и очевидному. Стремление к подобным обобщениям и к подобному сведению составляет, как известно, неустранимый логический закон человеческого ума. Поэтому нам кажется, что защитники отживающей метафизики не совсем правы, уверяя, будто чрезмерная специализация современной науки, ее безустанная гоньба за частностями, мелочами и микроскопическими наблюдениями может оказать вредное влияние на философское образование человечества, запутать его ум в лабиринте подробностей и, отняв у него ясную, строго очерченную и хотя, быть может, неверную, но все-таки целостную систему общего миросозерцания прежних философов, оставить его без всякой системы. Напротив, возможно большая специализация есть самое лучшее и надежное средство к облегчению деятельности обобщающей способности человеческого ума. Чем более специализируются предметы исследования, тем основательнее они изучаются, а чем основательнее они изучаются, тем очевиднее становятся их сходственные признаки, их общие законы. Правда, в настоящее время широкие обобщения еще довольно затруднительны и «системы мира» не могут изготовляться с той легкостью и быстротой, с какой это делалось в предшествующие века. Но причину этого следует искать не в слишком большой, как думает большинство не только метафизиков, но и людей совершенно противоположного им лагеря, а в слишком малой специализации современных наук. Не чрезмерная масса подробностей мешает обобщать явления, а, напротив, — все еще весьма чувствительный недостаток этих подробностей. Напрасно рутинные метафизики, или поверхностные мыслители, или мнимые позитивисты торопят человеческий ум с обобщениями. Он переживает теперь совершенно законный и неизбежный период в истории своего логического развития — период специализации, период научного (опытного) знакомства с частными явлениями окружающей природы, наступивший за предшествующим периодом — эмпирического знакомства, когда простое наблюдение (а не опыт) казалось высшим орудием исследования. В этот первобытный, эоценовый1 период человеческой мысли обобщать предметы было легко, так как простое, не вооруженное техническими средствами наблюдение знакомило с ними очень поверхностно, освещало их только полусветом знания; в потемках же, как говорится, все кошки кажутся серыми. Только с улучшением орудий и методов (последнее, впрочем, едва ли не зависело от первого) исследования этот период легких обобщений — период поэзии в науке незаметно перешел в период специализации, который, без сомнения, окончится в свою очередь периодом обобщений еще более легких и широких, чем был первый период. Начальный и конечный термины истории развития человеческих знаний будут совершенно тождественны по своему характеру, хотя и различны по своим результатам. Когда наступит этот последний период истории человеческих знаний, конечно, этого нельзя теперь предвидеть. Однако если взять во внимание быстрый прогресс человеческих знаний в последнее время, если допустить весьма вероятную возможность новых усовершенствований и открытий в области технических орудий человеческого опыта и наблюдения, которые позволят человеку непосредственно наблюдать то, что теперь так же мало доступно его наблюдению, как было мало доступно наблюдение над небесными телами до открытия телескопа или над миром микроскопических форм органического царства до открытия микроскопа, если, говорим мы, принять все это во внимание, — то едва ли можно думать, будто этот период слишком еще далек. Уже и теперь значительное количество явлений, недавно еще казавшихся непонятными или крайне сложными, сводится к простому и понятному механическому закону движения. Свет, теплота, электричество (и едва ли нельзя сказать теперь того же и о нервной силе2) — все это признается теперь только различными способами движения; большая часть явлений, производимых ими, объясняется механическим способом; молекулярные действия всякого рода признаются результатами простого молекулярного движения частиц. После великих открытий и обобщений Коперника, Галилея, Кеплера, Ньютона, и в особенности теории мироздания Лапласа, умы мыслящих людей вполне подготовлены к механическому объяснению всех разнообразных явлений окружающей нас природы, всей ее жизни, начиная от самых низших и до самых высших форм ее проявления. Но мало того, что образованные люди к этому подготовлены, справедливее сказать что они чувствуют в этом положительную потребность: такое объяснение является теперь одним из неустранимых логических требований человеческого ума в его современном развитии. Потому каждый научный факт, каждое научное обобщение, которое отвечает этому логическому требованию ума, этой живой потребности мыслящих людей, всегда может рассчитывать на радостный прием и заслуженное одобрение. К числу этого рода фактов, безусловно, следует отнести философию биологии Герберта Спенсера, замечательную по богатству и широте своих обобщений. Герберт Спенсер не самостоятельный исследователь, не открыватель новых истин в области биологии, он только искусно пользуется уже более или менее известными фактами, группирует до него сделанные обобщения и, подводя их к общим началам своей, дедуктивно выведенной теории прогресса, сводит все разнообразие явлений органического мира к механическому закону движения. Уже по одному этому его обобщения должны возбуждать живой интерес в массах мыслящих людей, и потому мы думаем, что будет не совсем бесполезно познакомить с ними в возможно простейшей форме ту часть публики, которая почему-либо не расположена ознакомливаться с ними из первых рук. Нужно заметить при этом, что философско-биологические обобщения Спенсера в той форме, в какой они изложены в «Основных началах» 3 и в «Основаниях биологии», по собственному сознанию автора, могут подать повод к недоразумениям и ложным толкованиям. И действительно, в свое время они возбудили весьма оригинальные (чтобы не сказать более) недоразумения в английской н американской литературе. Критики обвиняли Спенсера, с одной стороны, в невозможных научных архаизмах (вроде, например, допущения «жизненного начала», «врожденных стремлений» и т. п.), с другой — укоряли его в материализме. Если первое из этих обвинений еще можно объяснить непониманием, то второе, как справедливо замечает Спенсер, только свидетельствует об их недобросовестности. В самом деле, недостаточно быть только тупым, нужно быть крайне недобросовестным, чтобы от механического объяснения органического мира заключать к материалистическому миросозерцанию вообще автора. Если последнее неизбежно требует первого, то этого никак нельзя сказать наоборот: механическое объяснение органического мира легко мыслимо без материалистического миросозерцания вообще. Спенсер совсем но материалист — это должно быть очевидно для всякого, кто, хотя поверхностно, знаком с общими принципами его философии. В доказательство достаточно привести несколько выдержек из того отрывка, на который он сам указывает одному из своих критиков (критику «North-American Review»4) и который взят им был из его «Основных начал». «Сила, — говорит автор „Оснований биологии“, — природа которой останется навсегда непонятной и пределов которой во времени и пространстве нельзя себе представить, производит в нас известные действия. Эти действия имеют известные родовые сходства, из которых наиболее общие мы группируем под именами Материи, Движения и Силы; между этими действиями существуют сходства связи, наиболее постоянные из которых мы относим к высшей степени достоверным законам. Анализ приводит эти различные роды действия к одному роду действия и эти различные роды единообразия к одному роду единообразия. Высшая цель Науки есть истолкование явлений всякого порядка в смысле различно обусловленных проявлений этого одного рода действия при различно обусловленных видах этого одного рода единообразия. Но когда Наука и сделает это, то она не больше как только осистематизирует наш опыт и нисколько не расширит пределов [нашего опыта]. Мы не больше прежнего будем в состоянии разрешить вопрос, действительно ли единообразия так абсолютно необходимы, как они сделались относительно необходимы для нашей мысли. Высшая возможность, какой мы можем достигнуть, есть истолкование процесса вещей так, как он представляется нашему ограниченному сознанию; но как этот процесс относится к действительному процессу, мы не в состоянии понять, еще менее [в состоянии] узнать». «Истолкование всех явлений в терминах Материи, Движения и Силы есть [ничто более], как приведение наших сложных символов мысли к простейшим символам, и если б уравнение дошло до своих самых низших терминов, то символы останутся все-таки символами. Вследствие этого изложенные на предыдущих страницах (в „Основ. начал.“) рассуждения не представляют никакой опоры ни для одной из противоположных гипотез относительно окончательной природы вещей: задний смысл их столько же материалистический, сколько спиритуалистический, столько же спиритуалистический, сколько материалистический. Всякий довод, говорящий, по-видимому, в пользу одной гипотезы, нейтрализуется столь же хорошим доводом в пользу другой». «Тот, — заключает, наконец, Спенсер, — кто правильно истолковывает учение, заключающееся в этой книге, увидит, что ни который из этих терминов (т. е. дух и материя) не может быть употребляем как конечный. Он увидит, что хотя отношение между субъектом и объектом делает эти антитетические понятия о Духе и Материи для нас необходимыми, но и Дух и Материя должны быть признаны лишь за проявления Неведомой Действительности, которая лежит в основании обоих» («Осн. нач.»). Мы позволили себе привести здесь эти выписки, разумеется, совсем не для того, чтобы защищать Спенсера, так как в подобной защите он едва ли может нуждаться. К тому же ни нас, ни, вероятно, наших читателей нимало не интересует вопрос: материалист Спенсер или нет. Разбирать общие принципы его философии мы тут тоже совершенно но намерены. И потому надеемся, читатель поймет, что если мы сделали эти выписки, то при этом руководились не соображениями насчет интересов самого Спенсера, а имели в виду свои собственные интересы.

II

Но если мы и не намерены говорить здесь о философии Сиен сера вообще, то все-таки мы должны сказать несколько слов о том понятии, которое он придает термину прогресс, играющему такую важную и решительную роль в его общем миросозерцании.

Понятие прогресс, выросшее на почве телеологического миросозерцания, в умах большинства почти всегда соединяется с главнейшими атрибутами этого миросозерцания: с представлениями о конечной цели и о конечном начале5. Нам трудно себе представить понятие прогресса без понятия цели; мы не называем всякого развития вообще, всякого изменения, всякого движения прогрессом, хотя очень часто мы смешиваем эти понятия в разговорном языке. Но чуть только мы начинаем определять себе смысл прогрессивного движения, прогрессивного изменения, прогрессивного развития, мы сейчас же замечаем, что это движение, изменение, развитие понимаются нами как движение, изменение, развитие, во-первых, последовательные, во-вторых, более или менее прямолинейные, в-третьих, направляющиеся к известной цели, которую мы представляем себе в уме. Когда же мы переносим понятие прогресса в область общественных и нравственных наук, то ко всем этим сопутствующим представлениям (о последовательности, целесообразности и т. п.) присоединяется еще представление о некотором совершенстве, улучшении и т. п. Все эти представления так тесно срослись с понятием прогресса, что едва ли ошибемся, если скажем, что в большинстве случаев оно без них даже и немыслимо. Но, представляя в своем уме тот прогресс, о котором говорит Спенсер, мы должны совершенно от них отрешиться. Прогресс Спенсера в применении к биологии есть не более и не менее как только простое движение и передвижение молекулярных частичек органической материи, вызываемое известными действиями внешних сил (свет, тепло, электричество и т. п.), которые в свою очередь испытывают разные видоизменения и превращения под влиянием внутренних сил органической материи, обусловливаемых движением ее частиц. Это-то постоянное движение и передвижение, действие и противодействие силы и материи и порождает и объясняет все разнообразие органического мира. Движение это не имеет никаких определенных задач, ни начала, ни конечной цели; оно вечно и бесконечно; различные степени его скорости чувствуются нами как звук, свет, тепло, электричество, нервность, и мы говорим тогда, что сила движения перешла в силу теплоты, что сила электричества перешла в нервную силу или наоборот. В сущности все это только одна сила, сила движения, проявляющаяся только в различных скоростях и способах колебания или сотрясения молекулярных частиц и атомов материи.

Единственная, постоянная тенденция, присущая этому непрерывному молекулярному движению частиц органических (физиологических) единиц6 и физиологических единиц органического агрегата, обща со всем движением вообще: она состоит в том, что «в каждом агрегате (органических или неорганических единиц — все равно) есть стремление установить равновесие между силами, происходящими от влияния всех единиц на каждую и каждой на всех», а также уравновесить внешние силы, иными словами, постоянно охранять свое подвижное равновесие. Но так как эта цель постоянно достигается и постоянно снова нарушается в каждом частном случае, с каждой частной единицей, на каждой частной стадии органического процесса, так как, говоря проще, самые низшие органические формы столь же хорошо уравновешены или приспособлены к окружающим их внешним условиям, как и самые высшие, — то очевидно, что органический прогресс, понимаемый с этой точки зрения, не может вызывать в уме нашем никакого представления о каком бы то ни было непрерывном усовершенствовании, о какой бы то ни было конечной цели. Конечно, весьма трудно отделить от понятия о прогрессе сросшееся с ним представление о конечной цели, и едва ли сам Спенсер всегда это делает. В одном, например, месте своих «Оснований биологии» (стр. 265, т. I), указывая на преимущества гипотезы прогресса перед гипотезой специальных творений, он выражается таким образом: «Медленным, но верным путем прогресс приводит к возрастанию суммы наслаждений: всякое же зло есть только преходящее явление» и т. д.

Очевидно, что подобная мысль (которая, заметим кстати, проскальзывает и во многих других фразах как «Основных начал», так и «Оснований биологии») совершенно противоречит сущности понятия прогресса, как его определяет сам же Спенсер. Если прогресс и действительно может увеличивать «сумму наслаждений», то это только условно, относительно, и притом в пределах весьма ограниченных, именно: в пределах одной какой-либо определенной группы существ, поставленной в более или менее одинаковые условия существования. В пределах этой группы мы, конечно, можем заметить некоторое более прогрессивное приспособление к внешним условиям существования одного индивидуального организма, одной разновидности, сравнительно с другими индивидуумами, другими разновидностями той же группы. Но если мы станем сравнивать не индивидуумов одной и той же группы, а самые группы, то тут уже мы не заметим никакого прогресса в том смысле, как понимается это слово большинством. Водные животные так же хорошо приспособлены к условиям своего существования, как и сухопутные, млекопитающие, как и птицы, растения, как и животные. Наконец, постоянный антагонизм, который, как мы увидим, существует между самосохранением (т. е. наилучшим приспособлением организма к окружающим его условиям) индивида и самосохранением рода и который вполне признает Спенсер, еще более запутывает и затемнит представление об органическом прогрессе. Потому, чтобы избежать всяких недоразумений, мы, быть может, сделаем лучше, если, оставив в стороне термин прогресс, будем говорить только об органическом процессе.

III

Органический процесс есть процесс образования и развития органических форм. Но прежде чем отыскивать законы, лежащие в основании этого процесса, прежде чем в пашем уме может возникнуть вопрос об образовании органической формы, в нем, естественно, возникает вопрос: что такое органическая форма? Чем она отличается от формы неорганической, от какого-нибудь кристалла? Нельзя отвечать на первый вопрос, не ответив сперва на второй; нельзя понять образование какого-нибудь нечто, если мы не знаем, что такое это нечто, о котором мы хотим говорить.

Вопрос о том, что такое органическая форма, сводится, очевидно, к другому, более общему вопросу: что составляет разграничительную черту между царством органической и царством неорганической природы? Строго говоря, разрешить этот вопрос почти так же трудно, как найти квадратуру круга. В природе одна форма переходит в другую с постепенностью, совершенно неуловимой для нашего наблюдения; природа не знает резких разграничений и определенных классификаций. И то и другое мы создаем сами, процессом логического мышления. Но все наши субъективные классификации и разграничения уже по одному тому не могут соответствовать настоящему положению вещей, что они слишком определенны и слишком грубы для природы.

Самый, конечно, общий и самый верный признак, отличающий органический мир от неорганического, есть жизнь. Но указать на этот признак — еще не значит ответить на вопрос, а только обойти его. Что же такое жизнь? Чем жизнь отличается от не-жизни? Вот к чему в конце концов сводится вопрос о демаркационной линии органической и неорганической природы. Когда мы найдем это отличие жизни от не-жизни, нам уже легко будет понять и самый процесс образования органической формы. Итак, что же такое жизнь?

«Чтобы определить общие характеристические черты, отличающие жизненность от безжизненности, — говорит Спенсер (т. I, стр. 43), — лучше всего сравнить два самых несходных рода жизненности и найти, в чем они сходны».

С этой целью он берет два несходных, в обыденном понятии даже противоположных, рода жизненности — жизнь физическую и жизнь интеллектуальную — и анализирует их существенные признаки. Уподобление есть характеристическая черта физической жизни; умозаключение — жизни интеллектуальной. Но что есть общего между обоими этими процессами? И тот и другой суть прежде всего процессы изменения. Без изменения пища не может быть ни принята в кровь, ни обращена в ткань; без изменения невозможен переход от посылки к заключению. Итак, изменение есть первый и самый неизбежный признак жизни. Но какого же рода эти изменения? Превращение пищи в ткань предполагает жевание, проглатывание, превращение в кашицу, превращение в молочную жидкость, всасывание и т. п.; точно так же умозаключение предполагает длинный ряд изменений сознания. Все эти изменения, как в процессе уподобления, так и в процессе умозаключения, идут одно за другим в последовательном, определенном порядке, и притом, очевидно, так, что за первым изменением неизбежно (разумеется, тут говорится только о нормальном процессе) должно последовать второе, за вторым — третье и т. д. Итак, жизнь есть ряд последовательных изменений. Но уподобление не есть только ряд последовательных изменений, оно включает много действий, совершающихся вместе: так, во время пережевывания желудок занят нищей, уже прежде проглоченной, изливая на нее растворяющие жидкости и расходуя мышечные усилия; пока еще желудок находится в действии, кишки совершают уже свои отправления и т. п. То же самое можно сказать и об умозаключении: каждое из этих психических состояний, последовательный ряд которых его образует, есть состояние сложное, предполагающее одновременное возбуждение многих способностей. Следовательно, жизнь есть ряд не только последовательных, но и одновременных изменений. Далее мы замечаем, что эти изменения разнородны и что они находятся в определенном сочетании, в определенной зависимости одно от другого. Акты пищеварения, как одновременные, так и последовательные, нимало не похожи один на другой; точно так же состояния сознания, заключающиеся во всяком акте умозаключения, не представляют повторений одного и того же. При этом все эти акты, как в том, так и в другом процессе, находятся между собой в таком определенном соотношении, что изменяя один, вы изменяете и другой. И это справедливо относительно всех без исключения жизненных явлений: каждое из них возможно только при существовании всех, и все находятся под влиянием каждого. Таким образом, мы из сравнения общих признаков различных родов жизненности выводим понятие о жизни как «определенном сочетании разнородных изменений, вместе одновременных и последовательных» (т. I, стр. 49). Но очевидно, что подобное определение не дает еще нам никакого ясного представления о жизни. Все в нем собранные признаки можно подметить и в неорганических процессах. Неорганическая форма под влиянием внешних условий точно так же претерпевает изменения, которые при этом бывают и последовательные, и одновременные, и разнородные и часто находятся между собой в сочетании. Например, процесс разложения представляет те же самые характеристические черты, как и процесс уподобления. Правда, в сочетании изменений мертвой, неорганической формы не замечается определенности. Но то же самое можно сказать и о жизненных процессах многих низших животных. Если вы возьмете такое животное, высушите его или заморозите, то ряд изменений будет вами прерван на неопределенное время; когда же вы снова поставите это животное в прежние условия, его жизненные процессы опять начнутся, как будто не было никакого перерыва. То же самое, разумеется, может случиться и естественным порядком, безо всякого вмешательства с вашей стороны. Следовательно, во всех этих случаях процесс изменений живущего тела представляет полную аналогию с процессом изменений разлагающегося, мертвого тела: и тот и другой под влиянием известных условий может быть прерываем и удлиняем на неопределенное время. Но если о процессе жизни мы говорим то же, что и о процессе разложения, то, значит, мы еще не нашли и не определили существенного отличия жизни от не-жизни. А ведь должно же существовать это отличие, ведь никто из нас никогда не смешает мертвого тела с живым. Но как же мы узнаем это отличие? Мы обыкновенно стараемся [узнать], вызывают ли в наблюдаемом нами теле наши собственные действия или перемены в окружающих его внешних условиях какие-нибудь ответные уловимые изменения. Но конечно, и мертвые тела обнаруживают известные изменения при изменениях внешних условий: кусок соды, брошенный в серную кислоту, шипит, смоченная веревка укорачивается и т. п. От живого тела мы ожидаем не только ответного изменения, ответного действия, — мы всегда замечаем в этом ответном действии некоторую приспособленность к действующим на него окружающим условиям, т. е. оно не просто изменяется, а изменяется таким образом, чтобы или избежать, или приноровиться, или изменить действующие на него внешние влияния. Следовательно, между изменениями внешних условий, окружающих данное живое тело, и вызванными ими внутренними изменениями в самом теле всегда существует известная сообразность. Тогда как этого мы никогда не замечаем в изменениях неживого тела. Перемена, произведенная в так называемом неодушевленном предмете каким-либо окружающим действием, не ведет к вторичному изменению в теле, которое предупредило бы вторичную перемену в окружающем. Напротив, в каждом живом теле такие вторичные изменения, предупреждающие новую перемену в окружающем, всегда имеют место. Чтобы сделать это различие удобопонятнее, Спенсер выражает его знаками таким образом: пусть А будет изменение в окружающем, а В какое-нибудь вызванное им изменение в неорганической массе. В этом случае А произведет В и тем дело кончится. Хотя в окружающей среде изменение А сопровождается некоторым изменением а, состоящим в связи с предыдущим, но в неорганической массе не порождается одновременно параллельного последствия, т. е. такого изменения Ь, которое бы находилось в соотношении с изменением а. Если же мы возьмем органическое тело и примем, что изменение А произвело в нем какое-нибудь изменение С, то, пока в окружающей среде А производит а, в живом теле С будет производить изменение с, причем а и с проявят известное согласование во времени, месте или напряженности. «В непрерывном произведении таких согласований или соответственностей и состоит Жизнь, и этим же непрерывным произведением их поддерживается Жизнь» (т. I, стр. 56).

Таким образом, путем индуктивных сравнений и сопоставлений мы отыскали наконец истинный и самый существенный признак жизни, в котором одном вполне выражаются и исчерпываются все прежде найденные нами признаки. Но выведенное таким образом понятие жизни может быть приведено к выражению еще более общему и простейшему. Жизнь, как мы сейчас видим, есть постоянное приспособление внутренних изменений к внешним. Но в чем состоит это приспособление изменений? Очевидно, только в перемене отношений между различными элементами действующей среды и отношениями элементов подвергающегося действию организма. Таким образом, самое полное и широкое определение жизни будет следующее: жизнь есть беспрерывное приспособление внутренних отношений к отношениям внешним. Но чем обусловливается изменение самих отношений внутри и вне тела? Конечно, ближайшим образом, движением частиц материи. Следовательно, обобщая еще более только что приведенное определение, мы находим, что жизнь есть ряд внутренних движений, приспособленных к движениям внешним. Но мы знаем, что внешние движения (свет, тепло и другие условия внешнего существования) порождают точно так же известные движения (т. е. изменения) и в телах неодушевленных, вся разница состоит только в том, что вызываемые таким образом движения не приспособляются к движениям, их вызывающим. Итак, чем же отличается жизнь от не-жизни? И то и другое — движение; только в первом случае это движение приспособлено к движению внешнему, во втором — нет; иными словами, между явлениями органического и неорганического мира вся разница состоит только в различных способах (от которых и зависят различные результаты) молекулярного движения частиц. Следовательно, между органической и неорганической природой разницы едва ли не столько же, как, например, между светом и теплом7. Теперь нам бы следовало перейти к вопросу о причине, обусловливающей указанное нами различие (и притом единственное различие) в движениях частиц органической и неорганической материи. Но прежде чем мы это сделаем, не лишнее будет на частном примере объяснить и подтвердить все указанное здесь о переходе внешних движений, действующих на тело, во внутренние, вызывающие в нем молекулярное перерасположение частиц.

IV

Возьмем какое-нибудь внешнее условие и рассмотрим его действие на какое-нибудь тело, неорганическое н органическое. Пусть это будет хоть свет. Свет, или, говоря точнее, волнообразное движение эфира, изменяет очень многие неорганические тела; его химическим действием, как известно, пользуется фотография, он вызывает соединения некоторых газов и изменяет молекулярное расположение многих кристаллов. Во всех этих случаях волнообразное движение эфира переходит в молекулярное движение атомов материи и перерасполагает их. Но это перерасположение не имеет никакого отношения к поддержанию дальнейшего существования тел, подвергающихся его действию. Частицы тола (неорганического) из одного состояния неподвижного, устойчивого равновесия перешли в другое, столь же устойчивое и неподвижное. Вот и все. Тот же свет, падая на листья растения, производит такие молекулярные изменения, благодаря которым постоянно накопляются все новые и новые материалы для дальнейшего роста растения. Листья, подвергнутые действию волнообразного движения эфира, разлагают углекислоту воздуха и воду и, выделяя кислород, накопляют углерод и водород, из которых главнейшим образом и строятся ткани растения. «Это превращение волнообразных движений эфира в известные неустойчивые молекулярные перераспределения, с нарушением которых накопленные силы освобождаются в новых формах, есть процесс, лежащий в основании] всех органических явлений» (т. I, стр. 20). Если бы мы могли, хотя приблизительно, объяснить себе с помощью законов физики этот процесс перехода внешнего движения в молекулярное движение атомов листьев, то мы бы положили этим твердое основание механического объяснения всех органических процессов вообще, так как все они по сущности своей одинаковы8. Спенсер, пользуясь новейшими исследованиями молекулярной физики, дает этому основному процессу органических явлений вообще следующее объяснение. Атомы известного вещества, в данном случае листьев, воздуха и воды, подвергаясь действию волнообразного движения эфира, перераспределяются и вступают в новые друг с другом соединения, внешним результатом которых оказывается освобождение кислорода из углекислоты и воды и ассимилирование листьями углерода и водорода. Итак, элементы проблемы таковы: атомы нескольких весомых веществ находятся в соединении; соединенные атомы, имея сильное сродство друг с другом (без чего они и не были бы соединены), имеют также некоторое менее сильное сродство с атомами и других сочетаний, окружающих их. Вот эти-то атомы, таким образом соединенные и перемешанные с другими, с которыми при случае они тоже способны соединиться, подвергаются действию волнообразных движений невесомого (т. е. относительно говоря) эфира, движений, различных по своей скорости и длине волны.

Атомы, увлекаемые этим движением, отделяются, выходят из прежних своих соединений и переносятся к другим атомам, с которыми у них было меньшее сродство. Но возникает вопрос: каким же образом движение невесомой материи (эфира) может перемещать атомы весомой материи?

«Открытия Бунзена и Киркгофа, — говорит Спенсер, — относительно поглощения известных светоносных колебаний парами известных веществ вместо с открытиями профессора Тиндаля относительно поглощения теплоты газами очень ясно показывают, что атомы каждого вещества имеют степень вибрации, совпадающую с эфирными волнами известной длины или периодичности. Каждый особый род атомов может быть приведен в качание известным родом эфирных волн, которые поглощаются по мере произведения его качаний, и может своими качаниями породить тот же самый [род] эфирных волн. Отсюда следует, что, несмотря на громадное различие между плотностями эфира и весомой материн, волны первого могут привести атомы второй в движение, если последовательность ударов волн соответствует качаниям атомов. Действие, производимое в этом случае волнами, накопляется, и каждый атом постепенно приобретает известное количество движения, слагающееся из бесчисленного множества бесконечно малых количеств движения.

Заметим далее, что если члены химически сложного атома связаны один с другим [так], что возможно относительное их движение (а это заставляет нас принять новейшая наука), то мы должны допустить, что каждый из этих членов может отдельно колебаться в унисон или созвучно с теми разрядами эфирных волн, которые влияют на них в их свободном состоянии. Между тем как сложный атом как целое будет представлять новую степень качания, определяющуюся его свойствами как целого, его составные части удерживают каждая свою первоначальную степень качания, только несколько измененную взаимным влиянием.

При этих данных мы можем отчасти понять, каким образом солнечные лучи производят химические разложения. Если члены двойного атома находятся в таком отношении к действующим на них волнообразным движениям, что один член приводится ими в состояние усиленного качания, а другой нет, то, естественно, должно возникнуть стремление к разъединению, и это разъединение совершится или не совершится, смотря по [силе] связи и отсутствию или присутствию побочных химических притяжений» (т. I, стр. [20—]21).

Заручившись этими простыми физическими законами" мы теперь почти без затруднения можем понять, каким образом свет производит изменения в листьях растений, т. е. каким образом атомы углерода и водорода выходят из своих прежних соединений с атомами кислорода. Не повторяя, однако, всего сказанного выше в применении к этому частному случаю, мы обратим только внимание читателей на те общие, дедуктивно выведенные здесь условия, которым должна удовлетворять материя для того, чтобы отзываться на внешние движения сообразными внутренними. С физической точки зрения она должна быть составлена из единиц или атомов, отличающихся крайней подвижностью, так как от большей или меньшей подвижности этих составных единиц зависит ее способность видоизменяться и перераспределяться под влиянием либо внешних сил, либо внутренних, вызываемых молекулярным движением частиц. С химической точки зрения ее главнейшие элементы должны находиться в некотором контрасте между собой, так как несходные единицы легче разделяются, чем сходные; далее, атомные соединения должны представлять возможно малую силу сцепления, т. е. атомы должны находиться более или менее в неустойчивом равновесии, при котором внешние силы легко могут изменять их относительные положения и вызывать явления перераспределения материи и силы.

V

Соответствует ли же этим условиям та материя, из которой слагаются организмы?

Самый поверхностный обзор ее главных составных элементов и их сочетаний дает нам возможность ответить на этот вопрос вполне утвердительно.

Из четырех главных элементов (кислород, водород, азот и углерод), различные сочетания которых образуют живые тела, три газообразны, и только один углерод известен в виде твердого тела. Газообразность, следовательно, легкая и быстрая подвижность трех существенных элементов органической материи, очевидно, должна в высочайшей степени благоприятствовать подвижности и изменчивости и самой материи, так как в силу закона неуничтожимости силы9 свойства сложного вещества всегда являются равнодействующими свойств его составных частей. «Рассматривая четыре главные составные части органической материи, — замечает Спенсер, — и с физической, и с химической точки зрения, следует заметить, что три из них имеют сродство, узкое по пределам и слабое по напряжению». Водород соединяется сравнительно с небольшим числом элементов, и обнаруживаемая им химическая энергия почти вовсе не проявляется в пределах органических температур. То же можно сказать и об углероде; в азоте — самом существенном элементе органической ткани — эта химическая индифферентность достигает высочайшей степени. Таким образом, все названные здесь четыре элемента представляют по отношению друг к другу замечательные контрасты: два из них — кислород и азот — совершенно противоположны по своей химической энергии; три (кислород, азот и водород) противоположны четвертому (углероду) по своей молекулярной подвижности.

Рассматривая теперь двойные, тройные и четверные соединения этих элементов, мы замечаем следующий факт: с одной стороны, постепенно уменьшается молекулярная подвижность соединения, с другой — ослабляется сила сцепления атомов. Таким образом, двойное соединение представляет меньшую подвижность сравнительно с подвижностью самых элементов; тройное — еще менее и т. д. Но по мере того как простые атомы агрегируются в более и более сложные соединения, они обнаруживают все меньшую и меньшую механическую силу, иными словами, сложные атомы менее простых способны оставаться без изменения от действия внешних сил. Мы видим в этом случае только простое проявление того известного физического закона, по которому инерция и тяжесть возрастают пропорционально кубам измерений, а сцепление только пропорционально их квадратам. Следовательно, по мере возрастания сложности атома, т. е. по мере увеличения его тяжести и инерции, должна, естественно, уменьшаться сила его самосохранения, или, говоря точнее, сцепления. Кроме того, отсюда еще можно сделать, по мнению Спенсера, и другой вывод. Образование крупных атомных агрегатов из простых элементарных атомов и происходящее вследствие этого уменьшение самосохраняющей силы должны сопровождаться уменьшением тех контрастов в размерах, которым может быть приписана полярность. По мере увеличения этого агрегата действие простого взаимного притяжения естественно несколько увеличивается, через это парализируется действие взаимной полярности отдельных единиц и они стремятся принять более или менее (но, во всяком случае, более, чем в меньшем агрегате, где полярность, парализируя взаимное притяжение, препятствует телу принять сферическую форму равновесия) сферическую форму. Потому кажется понятным, почему такие сложные атомы, как органические, состоящие из девятисот элементарных атомов, всегда стремятся приблизиться к сферической форме равновесия. «Если этот вывод верен, — говорит Спенсер, — то он объясняет нам как химическую недеятельность этих в высшей степени сложных органических веществ, так и их неспособность кристаллизоваться».