Три возраста (Толстой) — ДО

Front matter

Три возраста.

Дневникъ наблюденій и воспоминаній

музыканта-литератора

I.

Римъ, 2 Ноября 1832.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Завтра мы оставляемъ Римъ! Мнѣ хотѣлось бы долѣе пожить въ этомъ древнемъ городѣ, насмотрѣться вдоволь на чудеса живописи и ваянія, разсѣянныя по всѣмъ угламъ этого огромнаго храма искусствъ; но что прикажете дѣлать съ неугомоннымъ моимъ спутникомъ, котораго такъ и тянетъ въ Неаполь? Морскіе раки, фузорскія устрицы, фалернское вино мерещатся ему день и ночь. Онъ понукаетъ меня безъ пощады.

Странная вещь, въ самомъ дѣлѣ! отчего я такъ пристрастился къ Александру X… Это не человѣкъ, а xoдячая утроба на двухъ ногахъ, которая смотритъ на весь свѣтъ сквозь желудочную перепонку. Его подслѣповатые, но, впрочемъ, выразительные глаза, толстыя, брылистыя губы, раздутыя ноздри съ красноватыми жилками, — все это выражаетъ непреодолимую его наклонность къ чувственнымъ наслажденіямъ; воображенія у него нѣтъ ни на грошъ, — а не менѣе того я его люблю и даже, стыдно признаться, во многомъ ему подчиняюсь, хотя и не такъ давно съ нимъ сошелся.

Правда, что онъ человѣкъ добрѣйшаго сердца, человѣкъ прямой, правильный, но воззрѣнія его на предметы вообще, на искусство, на міръ изящный — самыя странныя. Онъ увѣряетъ, напримѣръ, что въ Римѣ Corso e via dei barbori ничѣмъ не лучше и не шире Гороховой Улицы, да еще и съ изгибцомъ, прибавляетъ онъ; что Траянова Колонна, которая въ настоящее время врылась въ землю сажени на три противу уровня мостовой, годится (въ сравненіи нынѣшней Александровской колонны) въ зубочистки Минину или Пожарскому; что Тибръ можетъ, пожалуй, исправлять съ успѣхомъ должность мутной Мойки, но что Фонтанкѣ онъ и въ подметки не годится; что Ponte Sant' Angelo ничѣмъ не лучше Прачешнаго Моста, и такъ далѣе. Эти саркастическія сравненія тѣмъ болѣе досадовали меня, что съ перваго взгляда они казались правдоподобными. Corso, дѣйствительно, не широкая улица и даже нѣсколько извилистая; но какой чудной архитектуры дворцы окоймляютъ ее съ обѣихъ сторонъ! Траянова Колонна, правда, нѣсколько приземиста; но какіе прекрасные на пьедесталахъ барельефы! Тибръ, конечно, не широкъ и воды его желты и мутны; но… это Тибръ! и за Тибромъ живутъ Транстеверинки, а кто не видалъ Транстеверинокъ, тетъ не имѣетъ понятія о воплощенной Юнонѣ.

Только однимъ изъ чудесъ Рима Александръ, по видимому, остался доволенъ: это — храмомъ Св. Петра.

Когда мы въ первый разъ подъѣхали къ великолѣпной колоннадѣ, я оборотился къ брюзгливому моему спутнику,

— Надѣюсь, что ты доволенъ? воскликнулъ я, съ восторгомъ.

— Еще бы! отвѣчалъ Александръ: — нельзя не быть довольнымъ: двѣ капли воды Казанскій Соборъ сквозь увеличительное стекло. Чудо какъ хорошо!

— Да, но на Казанской Площади нѣтъ этихъ прекрасныхъ фонтановъ, замѣтилъ я.

— И нѣтъ въ нихъ ни какой надобности! За то у насъ, говорятъ, тутъ будутъ памятники Кутузова и Барклая: это поучительнѣе, а твои фонтаны точь-въ-точь tale quale, находящіеся въ Петергофскомъ Саду.

Когда войдешь въ храмъ Св. Петра, то въ первую минуту не отдаешь себѣ яснаго отчета о его огромности: такъ хорошо соблюдены всѣ пропорціи этого единственнаго въ мірѣ зданія; но, по мѣрѣ того, какъ глазъ привыкаетъ къ необъятной перспективѣ безчисленныхъ пилястровъ, къ недостигаемой высотѣ сводовъ, къ поднебесному куполу, разсудокъ начинаетъ понимать всю громадность окружающихъ насъ предметовъ. Возлѣ первыхъ пилястровъ, по обѣ стороны ихъ, надъ мраморными пріёмниками, въ которыхъ хранятся святая вода, поставлены два ангела. Когда смотришь на нихъ издали отъ наружныхъ дверей, то они кажутся небольшаго, дѣтскаго роста, а подойдя къ нимъ, убѣждаешься, что это — пяти-аршинные гиганты! Мы вошли въ первый разъ въ церковь въ то время, какъ въ одномъ изъ придѣловъ только что кончилось кардинальское служеніе. По обычаю, послѣ службы, кардинала провожаютъ съ церемоніею въ Ватиканъ; за нимъ шли взводъ папской гвардій и толпа народа, примѣрно человѣкъ пятьсотъ или шестьсотъ. Вообразите же, что вся эта довольно значительная толпа людей, проходя чрезъ средину церкви, не наполняла совершенно пространства, заключающагося между двумя рядами среднихъ пилястровъ! Александръ не вѣрилъ своимъ глазамъ, и, кажется, въ первый разъ удивился.

Онъ долго осматривалъ, прищуриваясь, поднимая и поворачивая голову по всѣмъ направленіямъ, и наконецъ промолвилъ сквозь зубы:

— Вишь расхорохорились! зачѣмъ имъ такая громада? Не воображаютъ ли они, что въ Папскихъ Владѣніяхъ шестьдесятъ милліоновъ жителей?

— Но ты забываешь, — сказалъ я, улыбаясь: — что Папа — глава Римско-Католической Церкви.

— Поди, сбирай еще католиковъ со всего свѣта, а пока здѣсь велико, да пусто!

Неугомонный преслѣдователь изящнаго и тутъ нашелъ что похулить! Но, дѣйствительно, я слышалъ отъ самихъ Римлянъ, что Церковь Св. Петра рѣдко-рѣдко наполняется.

Впрочемъ, я не давалъ потачки скептическому моему спутнику: я заставилъ его осмотрѣть всѣ мозаики, всѣ придѣлы, которые каждый не менѣе иной церкви, потащилъ его въ куполъ и даже на самую вершину.

Цѣлую недѣлю мы съ утра до вечера осматривали всѣ достопамятности Рима. Александръ ворчалъ, хаялъ, критиковалъ, но ѣздилъ со мной (здѣсь выпускается длинное описаніе памятниковъ, зданій, церквей, картинъ и проч.). Впечатлѣнія, произведенныя Римомъ на моего пріятеля, я выпускаю, какъ не подходящія къ ходу дѣйствія, долженствовавшаго объяснить вышеупомянутую психологическую задачу.

На другой же день нашего пріѣзда въ Римъ, мы, разумѣется, поставили себѣ первымъ долгомъ взглянуть на остатки древняго Рима и отправились въ Форумъ, — и тутъ меня Александръ совершенно озадачилъ. Во первыхъ, онъ на короткое время какъ бы переродился, ожилъ, стряхнулъ съ себя полу сонную апатію и началъ разсказывать и описывать: гдѣ былъ Капитолій, гдѣ была «la roche tarpéienne» (которой и слѣда не осталось), называлъ безъ помощи «чичероне» храмъ Весты, тріумфальныя арки Сестимія, Тита, Константина и прочіе памятники. Я удивился его познаніямъ мѣстности.

— Да откуда ты это знаешь? какъ распознаешь памятники? Развѣ ты былъ когда-нибудь въ Римѣ?

— Нѣтъ, не былъ! а Саллюстій, а Титъ-Ливій, а Витрувій зачѣмъ? а школьныя скамейки на что? Школьныя скамейки, братъ, великое дѣло: умѣй только на нихъ сидѣть, такъ и высидишь познаній съ три короба!

— Но зачѣмъ же ты мнѣ не говорилъ о твоемъ предпочтеніи къ изученію древней исторіи?

— Во первыхъ, ты у меня не спрашивалъ, а во вторыхъ, я вовсе не предпочитаю древней исторія новѣйшей — напротивъ! А тутъ такъ пришлось къ слову, живо представились года юношества, года мечтаній, порывовъ къ знанію.

И взоръ Александра вдругъ снова потухъ, пріемы его сдѣлались опять виды, лѣнивы… Я долго смотрѣлъ на него въ недоумѣніи, и хотѣлось мнѣ его растолкать, расшевелить. Не знаю, почему, мнѣ стало его жалко: я разчувствовался надъ его участью… какъ вдругъ онъ занесъ такую матеріальную околесицу, что я махнулъ рукой и пересталъ о немъ думать.

II.

Настойчивость Александра превозмогла мое желаніе остаться еще на недѣлю въ Римѣ, и мы, 3 ноября, подъ вечеръ, отправились въ Неаполь.

Въ Велетри остановились мы поужинать.

Александръ никогда не забывалъ великихъ обязанностей самосохраненія: подъ этимъ громкимъ названіемъ онъ подразумѣвалъ чай, завтракъ, обѣдъ, еще чай и ужинъ. Въ гостинницѣ Велетри, которая, въ сравненіи съ римскими гостиницами, то же, что Петербургъ въ сравненіи съ Лебедянью, намъ подали яичницу съ шафраномъ и поджараго гуся, чуть ли не того самаго, который въ дни оны спасъ своимъ крикомъ погибающій Римъ. Во время ужина, въ столовую вошелъ вѣрный мой Аѳанасьичъ. Аѳанасьичъ — для меня лице весьма замѣчательное: со дня моего рожденія до сей минуты, т. е. въ теченіе не съ большимъ двадцати-трехъ лѣтъ, онъ находился и находятся при мнѣ безотлучно. Сначала батюшка приставилъ его въ видѣ надзирателя надъ кормилицею, которая, говорятъ, была бойкая баба, потомъ остался онъ безсмѣннымъ ординарцемъ при нянюшкѣ, а когда изъ женскихъ рукъ я перешелъ на мужское попеченіе, то Аѳанасьичъ приставленъ былъ ко мнѣ въ родѣ дядьки-камердинера и съ тѣхъ поръ прибываетъ въ томъ же почетномъ званіи. Я люблю его отъ души и даже уважаю, потому что, кажется, нѣтъ въ мірѣ усерднѣе и безкорыстно-преданнѣе моего Аѳанасьича. Полагая, что и Аѳанасьичъ упражняется въ одинаковомъ съ нами занятіи, т. е. ужинаетъ, я удивился нечаянному его появленію.

— Что ты, Аѳанасьичъ? не приключилось ли чего нибудь?

— Ничего, батюшка! слава Богу! Я собирался было также поужинать, не христіанскою, Богъ ихъ прости, а здѣшнею похлебкою; но, когда проходилъ я по корридору, меня остановила какая-то нѣмецкая или французская барыня… кто ее знаетъ! Изъ словъ ея, я, однако же, смекнулъ, что ей желательно поговорить съ моимъ мусью, т. е. выходитъ съ вашею милостью: вотъ я и пришелъ вамъ, батюшка, объ этомъ доложить.

Я поспѣшно оттолкнулъ тарелку съ гусемъ, запилъ водою нежирное кушанье и поторопился встать изъ-за стола.

— Ну, куда? вспыхнуло пламечко? проговорилъ Александръ: — что это, въ самомъ дѣлѣ, и поужинать не можешь, какъ подобаетъ порядочному человѣку? Тебѣ коза въ платьѣ пробѣжитъ по улицѣ, а ты ужь и уши навостришь! Всему есть время… постыдился бы Аѳанасьича, — право!

Аѳанасьичъ слушалъ наставленія Александра, и, кажется, лукаво ухмылялся; но я, поправивъ дорожный туалетъ, причесавъ волосы, взглянулъ нѣсколько свысока на оратора, и выбѣжалъ въ корридоръ Чрезъ нѣсколько нумеровъ, при слабомъ освѣщеніи, я замѣтилъ въ дверяхъ одной изъ квартиръ женскую фигуру. Ни мало не сомнѣваясь, что кто именно та дама, которая желаетъ со мною переговорить, я удвоилъ шагъ и вскорѣ очутился подлѣ… увы! очень-очень пожилой дамы, которая, на Французскомъ Языкѣ, съ примѣсью германскаго выговора, объявила мнѣ, что она баварская Графиня П***, отправляющаяся въ Неаполь; узнавъ, что мы — Русскіе, и зная по слухамъ и по опыту нашу любезность и всегдашнюю готовность покровительствовать беззащитнымъ дамамъ, она рѣшилась попросить насъ сопутствовать ей до Неаполя, изъ опасенія непріятныхъ встрѣчъ, могущихъ воспослѣдовать на дорогѣ, пользующейся на этотъ счетъ весьма невыгодною репутаціею.

Хотя мнѣ показалось довольно страннымъ, что графиня объясняется со иною въ дверяхъ, въ корридорѣ, и не приглашаетъ меня воити къ себѣ въ комнату; но я, разумѣется, отвѣчалъ учтиво, что я и спутникъ мой къ ея услугамъ, и что до самого Неаполя мы не будемъ ни опережать ея экипажа, мы отставать отъ него, предоставляя на ея произволъ останавливаться гдѣ и когда ей угодно.

Графиня поблагодарила меня весьма ласково, и я, откланявшись, собирался уже возвратиться въ столовую доужинать, какъ вдругъ за плечами старушки мелькнуло восхитительное видѣніе въ образѣ молоденькой, свѣженькой бѣлокуренькой дѣвушки. Хотя волосы ея были подобраны какими-то неуклюжими, круглыми шпильками, но я тотчасъ замѣтилъ всю прелесть нѣжнаго ея облика.

Я возвратился въ столовую такою твердою, торжествующею поступью, что Александръ, который доѣдалъ усердно потомка римскихъ гусей, обтеръ ротъ салфеткой и, уставивъ на меня испытующій взоръ, спросилъ довольно поспѣшно:

— Что случилось?

— Ничего, отвѣчалъ я, поправляя машинальнымъ движеніемъ галстухъ, — тутъ есть старушка, нѣмецкая графиня, которая проситъ, чтобы мы сопровождали ее до Неаполя, изъ опасенія разбойниковъ.

Александръ расхохотался.

— Какіе тутъ чортъ разбойники! гдѣ она ихъ нашла? Поужинай-ка лучше: это будетъ благоразумнѣе; натощакъ не годится ночью ѣздить.

— У меня прошелъ аппетитъ, возразилъ я, неосторожно.

— А! промычалъ Александръ, и снова уставилъ на меня испытующій взоръ.

Однако же, я позвалъ Аѳанасьича и попросилъ его достать изъ чемодана дорожные пистолеты. Александръ трунилъ и смѣялся надо мною; онъ хотѣлъ непремѣнно вооружить съ ногъ до головы Аѳанасьича, но, за неимѣніемъ другаго оружія, всунулъ ему за пазуху поварской ножъ.

— Смотри же, Аѳанасьичъ, говорилъ онъ, трагическимъ голосомъ: — какъ только услышишь свистокъ, такъ и пырай ножомъ на пропалую, направо и налѣво… только чуръ! не передъ собой, а то, пожалуй, кого нибудь изъ васъ пригвоздишь.

Аѳанасьичъ сидѣлъ въ крытомъ сидѣньѣ позади коляски.

Мнѣ же Александръ предложилъ зарядить пистолеты свѣжими, спѣлыми фигами, которыя поданы были къ десерту, увѣряя, что такая неожиданность озадачитъ мнимыхъ разбойниковъ гораздо болѣе, чѣмъ настоящая пуля.

Я слушалъ, улыбаясь, болтовню Александра, но дѣлалъ свое дѣло, то есть, зарядилъ тщательно пистолеты, велѣлъ зажечь передніе фонари въ коляскѣ, для освѣщенія дороги, и задній, для того, что бы, читая ночью, не заснуть; наконецъ, желая доказать графинѣ, что я вовсе не навязываюсь на ея знакомство, а охраняю только ее въ дорогѣ, велѣлъ ей сказать чрезъ Итальянца прислужника, что мы выѣдемъ изъ Велетри вслѣдъ за ея экипажемъ. Такъ и было исполнено: графинина карета не успѣла отъѣхать отъ подъѣзда гостиницы и ста шаговъ, какъ и мы сѣли въ коляску и мигомъ догналъ ея экипажъ.

Не прошло полу-часа, какъ Александръ, не выпытавъ отъ меня ничего, замолкъ, задремалъ и вскорѣ сладко уснулъ. Я же досталъ изъ сумки только что вышедшій романъ Manzoni «I promessi sposi» и, полу-мечтая и полу-читая, провелъ всю ночь на пролетъ.

Ѣхали мы не то что бы скоро, не то что бы тихо; разбойники на насъ — увы! — не нападали, и къ восходу солнца мы находились посреди страшныхъ лихорадочныхъ понтійскихъ болотъ. Кромѣ тощей зелени, сонныхъ буйволовъ и нѣсколькихъ желтолицыхъ и оборванныхъ пастуховъ я ничего не видалъ. Но вскорѣ все измѣнилось какъ по мановенію волшебнаго жезла. Въ десятомъ часу мы подъѣхали къ Террачино. Солнце стояло уже высоко и обдавало всю природу золотыми пламенными лучами. Кругомъ растительность принимала все болѣе и болѣе знойный, африканскій видъ; появились вереницы огромныхъ кактусовъ, алоевъ. Вдали на голубомъ горизонтѣ показались двѣ, три пальмы. Нельзя себѣ представить ничего стройнѣе, граціознѣе и съ тѣмъ вмѣстѣ величественнѣе этихъ южныхъ красавицъ знойной Африки, въ особенности, когда впервые покажутся онѣ взорамъ сѣвернаго жителя.

Я вскрикнулъ отъ восхищенія и не могъ утерпѣть — разбудилъ Александра, который продолжалъ спать съ самаго вечера. Александръ протеръ глаза, зѣвнулъ разъ, другой, высунулъ голову изъ коляски и проговорилъ нараспѣвъ:

— Привѣтствую тебя, о чудная декорація третьяго акта «Роберта-Дьявола!» Рембо здѣсь на лицо, хотя его тутъ и не нужно, зрѣлая Алиса — недалеко, въ передовой каретѣ, въ Бертрамѣ пока нѣтъ надобности… впрочемъ, я за него; недостаетъ только флейточекъ и гобоевъ, потому что пернатыя что-то лѣниво распѣваютъ.

При словахъ зрѣлая Алиса я невольно улыбнулся и чуть-чуть не проговорился. Восторгъ, наполнявшій мою душу при видѣ дивной, новой для меня природы, побуждалъ меня къ изліянію чувствъ; но я не успѣлъ еще собраться съ духомъ, какъ передовая карета завернула за уголъ и остановилась у гостиницы. Когда мы подъѣхали въ свою очередь къ подъѣзду, графиня съ дочерью успѣли уже пройти въ назначенныя имъ комнаты.

Пока мы чистились, охорашивались, а Александрь упивался какимъ-то снадобьемъ, составленнымъ изъ зеленаго чая съ козьимъ молокомъ, въ нашъ нумеръ постучался l’oste (содержатель гостиницы). Осте нашъ представлялъ совершенный типъ неаполитанскаго уроженца, что, впрочемъ, составляетъ большую рѣдкость въ Папскихъ Владѣніяхъ. Коричневый цвѣтъ лица, ужимки, движенія, выговоръ, — все въ немъ изображало достойнаго сына древней Партенозы. Вотъ образчикъ страннаго языка, на которомъ выражаются почти во всѣхъ гостиницахъ Италіи:

«Eccelenza les dames cou lequale siete veniû, desiderano tratenersi ici un poceo, e propoa gano de far una petite promenata dans la montagna. То есть: милостивый государь или сударь, или ваше сіятельство (выраженіе Eccelenza употребляется Итальянцами во всѣхъ этихъ случаяхъ), дамы, съ которыми вы пріѣхали, желаютъ остановиться здѣсь на нѣкоторое время и предлагаютъ небольшую прогулку на горѣ». Я подчеркнулъ въ приведенной фразѣ французскія, или мнимо французскія слова; ихъ, какъ видите, весьма немного, а между тѣмъ Итальянецъ въ полной увѣренности, что онъ говоритъ съ вами по французски.

— Такъ мы сопровождаемъ двухъ дамъ, а не одну, замѣтилъ Александръ, приподнимая голову и всматриваясь въ выраженіе моего лица.

— Въ глазахъ осте, вѣроятно, ихъ даже и три, потому что онъ считаетъ поголовно, и для него нѣтъ разницы между госпожами и горничными, отвѣчалъ я хладнокровно.

— Вотъ какъ! ну, а эти поголовныя, молоденькія или съ изъянцемъ?

— Вотъ увидишь, отвѣчалъ я, лукаво улыбаясь.

Мы, разумѣется, согласились на предложеніе нашихъ спутницъ и, спустя часъ, вышли на пригорокъ, возвышающійся въ двухъ шагахъ за гостиницею. Живописная картина, представившаяся нашимъ взорамъ, поразила не только меня, — меня, человѣка впечатлительнаго, восторженнаго поклонника всего изящнаго, во, кажется, даже и эпикурейца-Александра

На вершинѣ возвышенія, граціозно прислонившись плечомъ къ стройной пальмѣ, стояла не менѣе стройная бѣлокурая полу-воздушная дѣвушка и смотрѣла вдаль на гладкую поверхность голубаго моря. Вчерашнія неуклюжія папильотки исчезли и замѣнялись изобильными, нѣжными, почти прозрачными локонами. На головѣ дѣвушки не было шляпы, а подвязана была блондовая черная косыночка, которая рѣзко оттѣнялась отъ свѣтло-пепельнаго цвѣта ея волосъ. Ея, ясные голубые глаза сливались съ лазурью небесною. Всѣ черты ея лица — черты правильныя, нѣжныя, эѳирныя — дышали ангельскою чистотою, кротостью и невозмутимымъ спокойствіемъ. Свѣтло-голубое, простенькое платьице и длинный, черный поясъ охватывали гибкій ея станъ. У ногъ дѣвушки сидѣла графиня, утомленная, вѣроятно, всходомъ на возвышеніе, и также всматривалась вдаль, поддерживая рукою украшенную сѣдинами голову, облокотившеюся на колѣни. Почти невозможно себѣ представить что либо граціознѣе картины, открывшейся намъ. Яркое солнце, синее море, лазурный, безпредѣльный сводъ неба, пальмы, кактусы, алои, сильно ароматическая мурава и — вѣнецъ всего — прелестное воздушное существо… Признаюсь, было отчего прійти въ восторгъ и не совсѣмъ впечатлительному человѣку!

Въ то время, какъ мы подходили къ живописной группѣ, я — съ лихорадочнымъ волненіемъ, а Александръ — довольно тихою и твердою поступью, молодая дѣвушка, не знаю по какому поводу, стала на колѣни и нѣжно поцаловала старушку въ лобъ. Появленіе наше привело дѣвушку въ нѣкоторое смущеніе; она быстро встала, взяла брошенный ею на траву раскрытый зонтикъ и скрыла подъ нимъ слегка зардѣвшееся свое личико. Графиня тоже привстала, и представила васъ дочери, назвавъ ее Луизою.

Конечно, я не былъ еще влюбленъ; я не могъ быть влюбленъ въ дѣвушку, которую видѣлъ въ первый разъ; но голосъ мой (смѣшно признаться) дрожалъ, когда я заговорилъ съ молодою графинею.

— Какъ видъ этотъ величественъ! сказалъ я, указывая на даль. — Какъ чудно хороша природа, насъ окружающая !

И голосъ мой былъ взволнованъ, и, кажется, я весь дрожалъ. Не приняла ли меня хорошенькая дѣвушка за сумасшедшаго? Право, я заслуживалъ этого мнѣнія. Мнѣ показалось даже, что M-lle Луиза взглянула на меня съ удивленіемъ, но, впрочемъ, отвѣчала просто и съ какимъ-то невыразимымъ спокойствіемъ, поднявъ голубые свои глазки нѣсколько къ небу:

— О, да! эта чудная картина божественно хороша.

Спустя полчаса, мы опять покачивались въ коляскѣ глазъ на глазъ съ нахмуреннымъ нѣсколько Александромъ. Я молча ожидалъ выговора и дождался.

— Скажи, пожалуйста, отчего это ты мнѣ не объяснилъ вчера вечеромъ, что мы конвоируемъ такое сокровище?

— Я хотѣлъ сдѣлать тебѣ сюрпризъ.

— Ужь полно такъ ли? Нѣтъ, братъ, Алеша, не надуешь! У тебя, сказать откровенно, есть весьма невыгодныя черты въ характерѣ. Ты мнителенъ, недовѣрчивъ и, кажись, немного плутоватъ. Какая нужда была тебѣ скрывать отъ меня, какого рода пташку мы сопровождаемъ? Что бы было посовѣтоваться? анъ нѣтъ! въ гулючки играетъ! Припрячу, говоритъ, себѣ до поры, до времени, оно все вѣрнѣе! Стыдно! ой, стыдно! Не моего, братъ, поля ягодка твоя сильфида. Не подъ стать вашему брату воздушныя ткани такого рода. Вздохнешь неосторожно — пожалуй улетитъ, дотронешься невзначай — того-и-гляди, что порвется. Намъ давай существа покоренастѣе, посолиднѣе. Волочись, другъ Алеша, за твоею райскою птичкою, — волочись на здоровье, только не заволакивайся.

Не знаю отчего, мнѣ стало совѣстно передъ моимъ спутникомъ, и, протянувъ ему руку, я сказалъ, улыбаясь:

— Ну ужь тотчасъ и волочись! развѣ нельзя и безъ того любоваться хорошенькою дѣвушкою?

— Знаемъ мы васъ, господъ мечтателей! вамъ ничего не стоитъ занестись невѣсть куда, а тамъ, смотришь, свалился, да и шею сломалъ въ добавокъ.

Я полагалъ, что ничего не можетъ быть восхитительнѣе растительности и видовъ Террачино, но роскошная южная природа готовила мнѣ новыя наслажденія. Около трехъ часовъ по полудни мы пріѣхали въ Мола ди-Гаато. Экипажи наши подъѣхали подъ крытое крыльце, увѣшанное снизу до верху плющемъ и лозою; насъ ввели въ большую залу, занимающую почти весь нижній этажъ зданія. По одну сторону, въ растворенныя настежъ стеклянныя двери, видны были голубой заливъ и пространная гаэтская бухта, а съ другой — обширный садъ, или, вѣрнѣе сказать, апельсинная и лимонная роща. Оранжевые и желтые плоды, темно-зеленые, глянцовитые листья, нѣжный запахъ цвѣтовъ, благорастворенный, теплый воздухъ, — все это пробуждало очаровательныя и какія-то опьяняющія ощущенія.

Самъ Александръ казался весьма довольнымъ своею участію и распорядился, что бы столъ былъ накрытъ намъ на воздухѣ (вспомните, въ началѣ Ноября), и притомъ съ возможною изящностію. Предоставивъ на произволъ Александра гастрономическія распоряженія, мы пустились съ прелестною Луизою въ рощу — насладиться вдоволь благоуханіемъ и набрать золотыхъ плодовъ.

Я сказалъ: мы пустились; но это выраженіе неточно. Дѣйствительно, я совался какъ угорѣлый и почти прыгалъ отъ радости, счастья, внутренняго волненія; но хотя лице хорошенькой Луизы и сіяло удовольствіемъ, однако же, всѣ ея движенія были плавны, граціозны и даже нѣсколько холодноваты.

Правдивость заставляетъ меня сознаться, что собранные нами апельсины оказались недозрѣлыми, кисловатыми и даже горькими; въ замѣнъ этой неудачи, мы напали на какіе-то лимоны совершенно сладкіе.

Должно также сознаться, что во время обѣда Александръ былъ гораздо любезнѣе меня: онъ говорилъ безпрестанно (что было противно его обыкновенію), и говорилъ хорошо; я же былъ разсѣянъ, молчалъ по большей части и заглядывался то на мимолетное облачко, то на густую померанцовую зелень, то на чудные локоны, съ которыми своенравно заигрывалъ легонькій вѣтерокъ.

— Вашъ спутникъ болѣе похожъ на Русскаго, чѣмъ вы, сказала старушка-графиня, въ концѣ обѣда, обращаясь ко мнѣ.

— Почему вы это находите, графиня? спросилъ я, вспыхнувъ слегка.

— О, не обижайтесь! отвѣчала ласково добрая старушка. — Спутникъ вашъ, мнѣ кажется, человѣкъ болѣе положительный, болѣе степенный, чѣмъ вы. Въ васъ же замѣтны и мечтательность и пылкость, несвойственныя, я полагаю, русскому характеру.

— Извините меня, графиня: молодежь наша большею частью такая же взбалмошная, какъ я, но съ годами это прошитъ. Мой спутникъ и другъ, прибавилъ я (каюсь чистосердечно, съ нѣсколько лукавымъ намѣреніемъ): — постарше меня десятью годами.

Графиня покачала головой.

— Лѣта измѣняютъ, конечно, человѣка, но не перерождаютъ его вовсе.

Наврядъ ли угадалъ Александръ мое недоброе намѣреніе, потому что онъ посмотрѣлъ на меня съ ласковою улыбкою и продолжалъ разговоръ со старушкой.

Послѣ обѣда мы отправились въ лодкѣ съ настоящими неаполитанскими баркаролами (гребцами), въ завѣтныхъ ихъ костюмахъ, одѣтыхъ, или, лучше сказать, разодѣтыхъ, по національному обычаю, т. е. въ коротенькіе, выше колѣнъ, шаровары (остальная часть ноги — какъ ихъ природа создала, только подрумяненная солнцемъ), въ рубашкахъ и съ совершенно открытою грудью, въ красныхъ или коричневыхъ полинялыхъ фригійскихъ колпакахъ.

Предметомъ нашего морскаго путешествія было желаніе взглянуть на подводные остатки Цицероновой виллы (дачи, или загороднаго дома).

Послѣ нѣсколькихъ минуть плаванія, дѣйствительно, гребцы указали намъ на какія-то каменья, обломки колоннъ и фронтоновъ, виднѣющихся на небольшой глубинѣ прозрачныхъ водъ Гаэтскаго залива. Мы съ благоговѣніемъ преклонились передъ развалинами жилища великаго человѣка и отправились обратно къ берегу. Дорогой одинъ изъ гребцовъ наловилъ какихъ-то штукъ, въ родѣ игловатыхъ, коричневыхъ каштановъ. Разрѣзавъ пополамъ загадочную для васъ вещь, Итальянецъ подалъ ее Александру и пригласилъ отвѣдать, приговаривая:

— Probate, Eccelenza, probate niente paupa, é saporito assai! т. е. отвѣдайте; не бойтесь: это очень вкусно.

Дѣйствительно, разрѣзанный каштанъ имѣлъ весьма аппетитный видъ; внутренность его оказалась наполненною мелкою, зернистою, оранжеваго цвѣта икрою. Александръ недолго колебался, отвѣдалъ и нашелъ отлично вкуснымъ новое для него морское яствіе.

Мы также собирались отвѣдать странныхъ каштановъ, какъ съ ужасомъ замѣтили, что пойманные плоды движутся, и узнали, я-то это не что иное, какъ родъ моллюсковъ, извѣстныхъ подъ названіемъ «orancie di mare» (т. е. морскіе апельсины). Молодая графиня упросила, чтобы несчастныхъ животныхъ возвратили въ первобытную ихъ стихію.

Александръ и тутъ оказался и любезнымъ и великодушнымъ: онъ собственными руками спровадилъ моллюсковъ въ море.

«Скоро сказка сказывается, да нескоро дѣло дѣлается», гласитъ пословица. Пока мы рвали апельсины, обѣдали, катались по морю, время быстро пролетало, и, только возвратясь въ гостинницу, мы замѣтили, что уже седьмой часъ по полудни. Проѣхать слишкомъ семьдесятъ верстъ до захожденія солнца не предвидѣлось ни малѣйшей возможности, въѣхать въ Неаполь ночью — не хотѣлось, вслѣдствіе чего рѣшено было, съ общаго совѣта, остаться вечеръ и переночевать въ Молла-ли-Гаэта. И что же могло быть въ самомъ дѣлѣ лучше, удобнѣе и пріятнѣе? Погода была восхитительная, гостиница почти роскошная, общество прекрасное. Александръ совершенно раздѣлилъ мое имѣніе (тѣмъ болѣе, что онъ терпѣть не могъ проводить ночь въ экипажѣ) и даже, въ изъявленіи своего удовольствія, сказалъ одинъ изъ любимыхъ его афоризмовъ:

«Зачѣмъ далеко,

Когда здѣсь хорошо?»

Мы весело помѣстились на террасѣ, выходящей въ померанцовую рощу, и тутъ просидѣли и проговорили до поздней ночи. Съ закатомъ солнца, предупредительный хозяинъ засвѣтилъ на террасѣ алебастровыя лампы античной формы, и время, — драгоцѣнное время, — продолжало летѣть незамѣтно. Пока Александръ, разговаривая и разсуждая со старушкой-графиней, не забывалъ проходить черезъ всѣ фазисы великаго долга самосохраненія, какъ онъ выражался, т. е. занимался чаемъ и ужиномъ, — и расхаживалъ съ M-lle Луизою передъ террасою. Вѣpоятно, что и безмятежная природа Луизы подверглась обаятельному вліянію прелестной южной ночи, потому что она мало по малу дѣлалась сообщительнѣе, и мы вскорѣ разговорились какъ давнишніе, старинные пріятели. Я узналъ, что жизнь Луизы ясна и безоблачна какъ небесный сводъ, насъ осѣняющій, что Луиза лишилась своего отца будучи еще ребенкомъ; что она никогда не разставалась съ нѣжно-любимою матерью, которой она единственная дочь (и, вѣроятно, безпредѣльное утѣшеніе, прибавилъ я отъ себя), что онѣ, т. е., мать и дочь, прожили нѣсколько лѣтъ сряду въ Вѣнѣ, и что Луиза подружилась тамъ съ какою-то юною Итальянкой Кьярою; что теперь эта Кьяра вышла замужъ и проживаетъ въ Неаполѣ, и что наконецъ увѣренность свидѣться вновь съ подругою дѣтства наполняетъ душу Луизы (невинную душу, замѣтилъ я in petto) безконечною радостію.

Восхитительный день, вечеръ, ночь промчались для меня какъ чудный сонъ, и я невольно вздрогнулъ, когда, во второмъ часу, тихій голосъ графини проговорилъ:

— Луиза, другъ мой, пора на ночлегъ.

III.

Справедливо говорятъ Французы: «Les jours se suivent et ne se ressemblent pas», т. е., что день на день не приходится. На слѣдующее утро первымъ моимъ движеніемъ было открыть окно и взглянуть съ особеннымъ чувствомъ удовольствія на вчерашній эдемъ. Но — увы! — какъ все перемѣнилось! Лазуревое небо заволокли сѣрыя облака; частый, мелкій, холодный дождь обливалъ безъ пощады красивыя померанцовыя деревья; глянцовитые ихъ листики жалобно опустились, — поникли невесело золотые плоды. Грустью и холодомъ вѣяло отъ рощи, подъ сѣнью которой вчера еще было такъ тепло и отрадно! Впечатлительный человѣкъ — существо самое неблагоразумное, надо признаться. Сердце мое болѣзненно сжалось, и мнѣ вдругъ въ голову пришла нелѣпая мысль.

«Что, если — подумалъ я — и вчерашнее видѣніе — прелестная Луиза, — что, если и она также перемѣнилась?»

И вообразите себѣ, что я ждалъ появленія ея со страхомъ, и когда она вышла въ общую залу, въ дорожномъ туалетѣ, я взглянулъ на нее недовѣрчиво. О, нѣтъ! Луиза не перемѣнилась, — совершенно нѣтъ! но… на головѣ ея не было живописной, блондовой косыночки, а красовалась дорожная шляпка нѣмецкаго покроя; вмѣсто вчерашнихъ эѳярныхъ локоновъ, съ которыми легкій вѣтерокъ такъ граціозно рѣзвился, подъ нѣмецкою шляпкою виднѣлись прежнія, неуклюжія, круглыя папильотки; гибкій ея станъ прикрывала какая-то темнаго цвѣта мантилья съ бахрамой, и — увы! — на нѣжныхъ, маленькихъ ея ножкахъ надѣты были калоши на толстой подошвѣ. Нѣмка взяла верхъ надъ сильфидою. Я огорчился, однако же привѣтливо поздоровался съ молодой графиней, и милая улыбка, озарявшая свѣжее ея личико, живо напомнила мнѣ вчерашнія впечатлѣнія.

Передъ отъѣздомъ изъ Гаэты, старушка-графиня, прощаясь съ нами, поблагодарила насъ за охранительное спутничество и пригласила навѣстить ее въ Неаполѣ.

Дорога показалась мнѣ скучною и утомительною, несмотря на краснорѣчіе Александра, который былъ въ ударѣ и витійствовалъ безъ умолку о различіи воспитанія русскихъ и нѣмецкихъ дѣвушекъ. Я молчалъ, досадовалъ и сердился на дождь, застилавшій отъ меня предполагаемые живописные виды.

Отъ «Albergo dei poveri» (огромнаго странопріимнаго дома, или госпиталя, безъ врачей, кой-какъ устроеннаго на нѣсколько тысячъ безпріютныхъ) дорога идетъ подъ гору, и, вѣроятно, весь Неаполь долженъ быть видѣнъ отсюда какъ на ладони, — но несносные дождь м туманъ скрывали отъ глазъ великолѣпное зрѣлище. Только отъ самаго «Albergo dei poveri», т. е. верстъ за десять отъ центра города, слышны уже были гулъ и говоръ, происходившіе отъ неумолкаемыхъ криковъ нѣсколькихъ сотъ тысячъ голосистыхъ Неаполитанцевъ.

Въѣздъ вашъ въ Партенопу, гордую царицу Средиземнаго моря, былъ незавидный. На улицахъ грязь, гамъ и толкотня, въ воздухѣ — сырость и неблагоуханіе. По видимому, дома въ Неаполѣ служатъ только ночнымъ пристанищемъ, потому что, несмотря на непогоду, весь житейскій обиходъ, очевидно, происходилъ на открытомъ воздухѣ. Тутъ разстрепанная старуха чесала голову взъерошенной, полу-нагой дѣвчонкѣ; тамъ цирюльникъ брилъ солдата, лукаво подергивая его за носъ; тамъ кухарка жарила на сковородѣ вонючія фритюры (баранину или рыбу въ постномъ маслѣ); тутъ ладзарони, растянувшись на брюхѣ и приподнявъ голову, втягивалъ въ себя безконечно длинныя макароны, и такъ далѣе. Насилу мы протѣснились вдоль Толедской улицы, загроможденный ободранной толпою, акваёлами (подвижныя лавки, въ которыхъ продается свѣжая вода), ворохами апельсиновъ и кокумеровъ (арбузовъ), и проч. и проч. Наконецъ мы добрались до прибрежной улицы Кьая (Chiaja) и остановились въ пресловутой гостинницѣ «Викторія». Я былъ не въ духѣ и, нахлобучивъ фуражку на брови, не снимая плаща, усѣлся въ комнатѣ, намъ отведенной, и озирался вокругъ звѣремъ. Однако же, помѣщеніе наше, по правдѣ сказать, нельзя было похулить. Большая, высокая комната наша выходила на уголъ зданія и снабжена была съ одной стороны чугуннымъ балкономъ (дверь которой, по случаю ненавистнаго дождя, я съ досадою заперъ на ключъ), а съ другой — изящнымъ мраморнымъ каминомъ (который я тотчасъ же велѣлъ затопить). По свойственной противоположности нашихъ воззрѣній на предметы, Александръ очень обрадовался камину и немедленно распорядился касательно обѣда. Я все сидѣлъ закутавшись въ плащь и дулся. Спустя не болѣе полу-часа, посреди комнаты явился богато накрытый столъ; намъ для начала подали чудовищнаго гомара (морскаго рака), маленькихъ креветокъ и огромныхъ фузарскихъ устрицъ. Александръ торжествовалъ; его въ особенности восхищала чувствительность устрицъ.

— Слава Богу, говорилъ онъ, выжимая лимонный сокъ на устрицъ: — что за нашимъ столомъ не присутствуетъ вчерашняя сильфида. Вишь какъ ёжится, прибавлялъ онъ, указывая на устрицу: — прелесть! У Смурова въ кои вѣки нападешь на живущую, а тутъ всѣ животрепещущія, — да какія жирныя! чудо! Спасибо же Плинію: не обманулъ старикашка.

— Да развѣ Плиній писалъ что нибудь о фузарскихъ устрицахъ, сказалъ я, пожимая плечами, въ знакъ сомнѣнія.

— Всенепремѣнно, отвѣчалъ серьёзно Александръ, запивая пуцольскимъ виномъ.

Во время этого интереснаго разговора, я сидѣлъ спиною къ окнамъ и хотя продолжалъ быть не въ духѣ, но, однако же, вкушалъ не безъ нѣкотораго удовольствія «затворницъ жирныхъ и живыхъ», какъ поэтически называетъ Пушкинъ ракообразныхъ животныхъ; вдругъ на желтой стѣнѣ я замѣтилъ отраженіе багроваго свѣта. «Не пожаръ ли?» подумалъ я, быстро повернулся и какъ съумасшедшій бросился на балконъ. Пожара не было, но природа готовилась къ обычному, ко вседневному, но къ торжественному, великолѣпному явленію — къ закату солнца въ Неаполѣ. Смѣло можно поручиться, что кто не видалъ захожденія солнца въ южныхъ странахъ, тотъ не можетъ себѣ составить никакого понятія о величественности этого зрѣлища. Опишу сперва видъ, который представился мнѣ съ балкона «Викторіи».

Сѣрыя облака, покрывавшія небо съ самаго утра, разсѣялись; о дождѣ и помину не было. Съ лѣвой стороны, почти у самого балкона, начиналась зеркальная поверхность прозрачно-лазурнаго залива и простиралась на необъятное пространство.

На горизонтѣ тамъ и сямъ виднѣлись причудливые очерки живописныхъ острововъ Искіи, Прочиды и Низиды. Противъ балкона и въ нѣсколькихъ только шагахъ отъ него тянулся длинный садъ Вилла-Реале, наполненный деревьями, густою темною зеленью и душистыми разнородными цвѣтами.

Немного вправо по направленію Виліа-Реале возвышались безчисленныя, красивыя и разноцвѣтныя зданія, окаймляющія улицу Кьяю. Далѣе виднѣлась излучистая улица, восходящая во внутрь города, расположеннаго амфитеатромъ по всему склону Вомеро.

Когда я выбѣжалъ на балконъ, солнце начинало погружаться въ голубое море. Сначала яркіе его лучи, собранные въ центрѣ и восходящіе къ небосклону, наподобіе острыхъ золотыхъ стрѣлъ, какъ бы упираясь въ поглощающія ихъ воды, приняли багровый цвѣтъ, — и вся природа покрылась пурпуровымъ оттѣнкомъ.

Солнце еще болѣе погрузилось въ море, лучи стали исчезать, и свѣтло-оранжевый свѣтъ разлился мало по малу по поверхности залива, по причудливымъ очеркамъ острововъ, по верхушкамъ деревьевъ и наконецъ легъ длинными, сплошными полосами на зеленую траву и на желтый прибрежный песокъ.

Еще минуту — и свѣтило исчезло въ водахъ; мгновенно изгладился оранжевый отблескъ, и нагорная сторона, отдаленный берегъ и самое море стали окрашиваться съ востока лиловымъ цвѣтомъ, который, темнѣя болѣе и болѣе, быстро приближался къ западу. Торжественное явленіе совершилось — природа почила, — я вдругъ весь синій небосклонъ внезапно озарился миріадами яркихъ звѣздъ!