Записки

ОЧЕРКИ РУССКОЙ ИСТОРИИ.

Примечания к «Histoire philosophique et politique de Russie» par Enneaux et Chennechot. 5 volumes. Paris. 1835.

Статья эта посвящается любезному другу

ИВАНУ ИВАНОВИЧУ ПУЩИНУ.

ТОБОЛЬСК

16-го февраля 1853 г.

Фонвизин М. А. Записки Михаила Александровича Фонвизина. — РС, 1884, т. 42, № 4, с. 31-66; № 5, с. 281—302.

Сканирование — Михаил Вознесенский

Оцифровка и редактирование — Юрий Шуваев

ЗАПИСКИ МИХАИЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА ФОНВИЗИНА.

Составитель печатаемых здесь Записок, отставной генерал-маиор Михаил Александрович Фонвизин, родной племянник знаменитаго писателя Дениса Ивановича, ветеран отечественной войны, был человек обширнаго ума и образования, постоянно погруженный в занятия наукой и литературой.

Живя в Сибири, куда был удален по соприкосновенности к событиям 1826 г., М. А. Фонвизин особенно сблизился с Ив. Ив. Пущиным и ему-то вручил печатаемую здесь рукопись, тщательно переписанную и автором своеручно исправленную.

По возвращении Фонвизина в Европейскую Россию, где он и умер 30 апреля 1854 года в селе Марьине, близь города Бронниц, в Московской губернии, И. И. Пущин подарил манускрипт своему другу, с которым сошелся в г. Ялуторовске, золотопромышленнику Петру Зиновьеву, сыну тайн. советника Василия Николаевича Зиновьева, свояка кн. Г. Г. Орлова.

Ред. «Русской Старины», в свою очередь, получила эту же рукопись от Василия Петровича Зиновьева, которому и приносит глубочайшую благодарность.

Некоторыя из сочинений М. А. Фонвизина уже печатались в «Русской Старине» (см., напр., в изд. 1881 г., том XXXI, стр. 503—530). Настоящия его Записки, представляющия обзор всей русской истории по 1826-й год, известны любителям историческаго чтения по многочисленным извлечениям из них, являвшимся в разных монографиях, преимущественно из новейшей отечественной истории, — известны и по изданию, исполненному по плохому списку в 1859 году. За всем тем в таком специальном издании, какова «Русская Старина», на страницах которой соединен самый разнообразный материал к изучению и освещению прошлаго России с различных точек зрения, полезно дать место, хотя и одностороннему, труду М. А. Фонвизина.

Ред.

«Во первых бо известнее взыскуется истина — соборным сословием, нежели единым лицем. Древнее пословие есть греческое: другие помыслы мудрейшие суть, паче первых; то кольми паче помыслы многие, о едином деле разсуждающие, мудрейшие будут, паче единаго…

«А яко известие в познании, тако и сила в определении дела большая зде есть: понеже вящше ко уверению и повиновению преклоняет приговор соборный, нежели единоличный указ».

Духовный регламент императора Петра 1-го. Полное Собрание Законов Росийской Империи с 1649 г. Том VI, стр. 316.

Доброму Петру Васильевичу Зиновьеву вверяется эта рукопись друга моего, Михаила Александровича Фонвизина.

Иван Пущин.

Ялуторовск26-го декабря 1854 г.

I.

История России Енно и Шеншо. — Карамзин. — Левек.

Написавшие эту русскую историю два француза, не зная нашего языка, не могли изучать ее в источниках: летописях и других исторических памятниках, а имели пред глазами только французский перевод истории Карамзина и истории Левека, который впрочем хорошо знал русский язык, читал в подлиннике наши летописи и пользовался нашими древними отечественными памятниками. Но в его время многое ныне обнародованное валялось еще в архивах и монастырях, покрытое вековою пылью, и вовсе было неизвестно занимающимся нашею историей и древностями, Карамзин первый разрабатывать начал эти источники с знанием дела и собрал много до него неизвестных сведений и актов, в примечаниях к своей истории занимающих половину его книги. Это главная его заслуга: по его следам трудились многие любители русских древностей: Ермолаев, Калайдович, Строев, Погодин и общество любителей истории и древностей при московском университете. Канцлер граф Н. П. Румянцев покровительствовал эти изыскания и на свой счет напечатал собрание древних грамот, Софийский временник и исторические труды Калайдовича и Строева. Наконец археографическая коммисия, учрежденная правительством, и которой открыты все государственные и монастырские архивы, в продолжении своего тринадцати летняго существования (1853 г.), собрала множество до того неизвестных актов исторических, дипломатических и юридических, отечественных и иностранных, и печатает их также, как и полный свод древних наших летописей. Всем этим богатством не могли пользоваться гг. Енно и Шеншо по незнанию по русски, и книга, ими изданная, не может назваться историей. Это скорее записки или комментарии на историю Карамзина, в которых, сравнивая его повествование с историей Левека, обличаются слабость философскаго взгляда на события и недостаток логики в суждениях нашего историографа. Авторы доказывают, что там, где Карамзин разноречит с Левеком, Левек заслуживает более вероятия, представляя события естественнее, нежели как их представлял Карамзин, который судил о них и писал совсем превратно.

Между тем в книге гг. Енно и Шеншо не видно враждебнаго расположения к России и русским, которым отличаются по большей части сочинения иностранцев о нашем отечестве. Они, например, заметили в нашей древней истории, что в средние века русские были на высшей степени гражданственности, нежели остальная Европа — разумеется до нашествия монголов, — что древния республики Новгород, Псков и Вятка наслаждались политическою свободою, — что в других областях России народ стоял за права свои, когда угрожала им власть, — что общественныя, или муниципальныя учреждения и вольности были в древней России во всей силе, когда еще Западная Европа оставалась под игом феодализма.

Наши историки, особенно Карамзин, скупы на этого рода подробности: говорят о них слегка, или вовсе пропускают проявления в России политической свободы и те учреждения, которыя ей благоприятствовали. Русские историки, напротив, везде стараются выставлять превосходство абсолютизма, и восхваляют какую-то блаженную патриархальность…

Но так ли это в действительности? Верно-ли представляют историки жизнь русскаго народа во времена, почитаемыя ими варварскими? — Не был ли тогда народ свободнее? — Крепостное рабство земледельцев, в те времена общее всей западной Европе, в России до XVII столетия не существовало: все русские были вольные люди.

Г-жа Сталь сказала где-то, что в жизни народов, свободе во всех ея видах (политической, гражданской, личной) неоспоримо принадлежит законное право давности перед самовластием. (C’est le despotisme qui est nouveau, et la liberte qui est ancienne). Эта мысль гениальной писательницы верна относительно европейскаго человечества, и подтверждается древнею и даже среднею историей России, которая только в новейшия времена (с Петра Великаго) стала классическою почвою абсолютизма.

Прочитав историю Енно и Шеншо мне пришло на мысль представить краткое обозрение всех проявлений политической жизни в нашем отечестве: начну эту перечень с самаго начала его существования.

II.

Общинный быт древней Руси. — Вольныя общины. — Великий Новгород. — Нашествие монголов. — Иван Калита, 1328—1340 гг. — Начало единовластия. — Дмитрий Донской, 1363—1389 гг. — Иоанн III, 1462—1505 гг. — Государственный собор. — Иоанн Грозный. 1533—1584 гг. — Василий Шуйский. — Михаил Федорович, 1613—1645. — Влияние бояр. — Патриарх Филарет. — Алексей Михайлович, 1645—1676 гг. — Феодор Алексеевич, 1676—1682 гг. — Уничтожение местничества.

Безпристрастная история свидетельствует, что древняя Русь не знала ни рабства политическаго, ни рабства гражданскаго: то и другое прививалось к ней постепенно и насильственно вследствие несчастных обстоятельств.

Предки наши славяне были, как и их соседи германцы, народ полудикий, но свободный, и в общественном быту славян преобладала стихия демократическая — общинная.

Западныя славянския племена, искони разъединенныя, не могли в средние века устоять против напора германцев (со времени Карла Великаго), более их воинственных, и были ими покорены. Восточная половина славянскаго мира, Польша и Русь, оставались независимыми: первая, по соседству с германскими государствами, усвоила их феодальное, аристократическое устройство, благоприятствующее если не большинству народа, то сословиям и лицам, и это самое, обезпечивая их права и вольности, также содержало в себе семена будущаго политическаго развитая. Русь осталась верною коренной, славянской стихии: свободному общинному устройству, основанному на началах чисто демократических.

Несомненное тому доказательство представляют древния вольныя общины: Новгородская, Псковская и Хлыновская (Вятка), в которых славянский элемент развился своеобразно.

В этих народных державах под сению политической и гражданской свободы основались демократическия учреждения, под которыми оне были независимы и благоденствовали. Богатства притекали в Новгород чрез деятельную и живую торговлю с одной стороны с ганзейскими немцами, с другой с азиятцами. Владения Новгорода занимали северную Россию до каменнаго пояса. Эти страны были покорены отважными дружинами охотников и промышленников новгородских.

Часто упоминаемая в летописях поговорка: великий Новгород Государь наш! не есть фикция, а показывает ясно, что источник всякой власти находился тогда в народе, который собирался на вече по призыву знаменитаго вечеваго колокола для разсуждения об общественных делах. Все общинные начальники: посадники, тысяцкие, бояре, предводители войска, даже владыки новгородские избирались народным вечем, которое обладало полнотою законодательной власти. Князья новгородские, всегда из потомков Рюриковых призываемые, а также и сменяемые вечем, были только исполнители его определений. Подобное общинное устройство существовало в Пскове и Хлынове, сначала зависевших от Новгорода. В Хлынове не бывало князей. Но и в прочих областях древней Руси, в которых княжили князья великие и удельные из рода Рюрикова, долго сохранялось общинное устройство. Во всех древних городах собирались народныя веча для разсуждения о делах общественных — часто по приговору веча изгонялись сами князья — на место их призывались другие на княжение, и вече действовало на всей своей воле. Так бывало в Киеве, Чернигове, Галиче — даже в Владимире на Клязьме, Ростове и др. Посадники, тысяцкие, старосты повсюду были избираемы народом.

Нашествие монголов, превративших в пустыню целыя области южной и средней Руси, и почти двух вековое владычество Орды не вдруг и не вовсе уничтожили общинный быт русских городов. Набеги татар были временные, и они уходили в свои улусы, раззорив и ограбив какую-нибудь область. Эти бедствия не касались Новгорода и Пскова, которые откупались, платя ордынскую дань, сохраняли свои общинныя учреждения и обогащались торговлею.

«Остальная Русь», говорит Карамзин: «упитанная кровью, осыпанная пеплом, сделалась жилищем рабов ханских, а государи ея трепетали от баскаков». Русские князья пресмыкались в Орде; возвращались оттуда грозными, суровыми повелителями, и на подданных вымещали свое унижение.

Московский князь Иван Калита, в летописях названный собирателем земли русской, был, по воле хана, собирателем ордынской дани, не только с своего малаго княжества, но и со всех прочих. Вымогая эту дань со всей Руси как поставленный на то и уполномоченный ханом, Калита собирал с народа гораздо более денег, нежели сколько платил хану, — что и было источником богатства, доставлявшаго ему покровительство в Орде. Преемники Калиты действовали в его духе, раболепствовали ханам и подкупали их вельмож. Этой политикой они снискали первенство между прочими однородными с ними князьями и были объявлены великими. В продолжении столетия скупая или отнимая силою смежныя с их владением княжества, они значительно распространили свою область — приучили прочих князей повиноваться себе, и таким образом в их роде постепенно утвердилось единовластие, которое не замедлило превратиться в абсолютизм.

Во всех русских городах прежняя общинная свобода заменилась княжеским произволом — народ не собирался уже на вечах, не распоряжался в собственных делах своих, и вольныя общинныя учреждения сохранились только до времени в Новгороде, Пскове и Хлынове.

Димитрий Донской в Москве своею властию установил смертную казнь и отнял у народа право избрания тысяцких и прочих общинных чиновников. Последнему московскому тысяцкому Вельяминову-Зернову повелел он отрубить голову. В том же духе действовали преемники Димитрия Донскаго: сын его Василий Дмитриевич и внук Василий Темный. Русь сделалась московским государством.

Вел. кн. Иван Васильевич III, соединив под своею державою прочия русския княжества и свергнув иго татарское, был уже государем самовластным. Он и сын его Василий Иванович, покорив оружием Новгород, Псков и Хлынов, уничтожили их общинныя права и вольности и увезли в Москву, как трофеи, колокола, сзывавшие на вече свободных граждан Новгорода и Пскова.

Но дух свободы живуч в народах, которых он когда-нибудь одушевлял. Не вовсе замер он и в наших предках. С XVI века история указывает на частыя созывания государственнаго собора или великой земской думы, которая составлялась из архиереев, бояр и выборных людей от дворян 1-й, 2-й и 3-й статьи, от гостей, купцов и иногородных помещиков. В этой думе заседало в разныя времена от 350 до 500 членов, с которыми правительство совещалось о важнейших земских делах.

Царь Иван Васильевич Грозный собирал в 1549 г, избранных представителей России в Москве, и с лобнаго места приносил пред ними покаяние в худом правлении, извиняясь своею неопытною молодостию, которою воспользовались безсовестные вельможи и угнетали народ. Вперед обещал он правый суд и расправу.

Тот же царь в следующем 1550 году сзывал опять собор для разсмотрения и утверждения судебника и для введения во все суды присяжных, называемых целовальниками (потому что, давая присягу, они целовали крест), как то было в Новгороде. В третий раз Грозный собирал земскую думу из 339 выборных людей в 1556 году, требовал ея совета: мириться-ли, или воевать с польским королем Сигизмундом. Дума, по зрелом разсуждении, решила продолжать войну и стараться овладеть Ригой для безопасности Юрьева (Дерпта), Нарвы, Новгорода и для пользы торговли.

По смерти Ивана Грознаго верховная боярская дума немедленно созвала думу земскую для совещания об устройстве государства и исправления зла, нанесеннаго ему долговременным тиранством умершаго царя.

В 1595 году, когда смертию царя Феодора Ивановича пресекся род Рюриков, созвана была земская дума для избрания царя: в ней кроме архиереев и бояр было до 500 выборных людей от разных сословий, и дума нарекла царем шурина умершаго Феодора — боярина Бориса Феодоровича Годунова.

В смутное время после убиения Лже-Дмитрия, князь Василий Иванович Шуйский избран и возведен на царство не земскою думою, а боярами и народом московским. Верховная боярская дума взяла однако с него запись, которую он утвердил клятвою: он обязывался, 1) что не будет казнить никого смертию без суда боярскаго истиннаго, праваго; 2) что будет всегда требовать улик прямых, ясных, с очей на очи; 3) не будет отбирать без суда ничьих имуществ. Князь Василий Васильевич Голицын и князь Иван Семенович Куракин были тогда из первых в боярской думе, которые настоятельно требовали ограничения самодержавия. Но как Василий Шуйский не был, подобно Годунову, избран на царство земскою думою, то многие сомневались в законности его избрания и это споспешествовало скорому его низвержению.

Призывая польскаго королевича Владислава на престол московский, бояре, бывшие тогда под влиянием победителя польскаго, гетмана Жолкевскаго, предложили условия, которыя гетман принял, и в исполнении их королевичем присягнул. Этою записью сверх статей, которыя обязывался исполнять Василий Шуйский, Владислава заставляли: 1) принять православную греко-восточную веру, 2) что исправление и дополнение судебника будет зависеть, во первых от царя, потом от думы боярской, в согласии с земскою думою.

После освобождения Москвы от поляков в 1613 году созвана была в столицу великая земская дума для избрания царя. После продолжительных прений, выбор пал на шестнадцати-летняго юношу Михаила Феодоровича Романова.

Иностранные писатели, и в числе их известный швед Штраленберг, долго остававшийся в России в плену, в своем описании московскаго государства уверяют, что по достоверным собранным ими сведениям об избрании на царство Михаила Федоровича Романова земская дума взяла с него запись, подобную тем, которыми хотели ограничить власть Василия Шуйскаго и королевича Владислава, и Михаил утвердил эту запись клятвою. Это обстоятельство, о котором умолчал историограф Карамзин, подтверждается книгою известнаго подьячаго Григория Кошихина, (недавно напечатанной). Кошихин свидетельствует, что «как прежние цари от Ивана Васильевича обираны на царство, и на них иманы были письма, чтоб им быть не жестоким, и не опальчивым, без суда и без вины не казнити ни за что, и мыслити о всяких делах с боярами и думными людьми собча, и без ведомости их тайно и явно никаких дел не делати. А нынешняго царя (Алексия Михайловича) обрали, а письма на себя недал никакого… А отец его блаженной памяти царь Михаил Феодорович, хотя самодержцем писался, однако без боярскаго совета не мог делать ничего».

Это подтверждается и самою формулою, которою начинались все правительственные акты того времени: бояре приговорили, царь приказал. Не очевидно-ли, что тогда власть была в руках московской аристократии.

Но влияние бояр на молодаго и кроткаго Михаила Феодоровича скоро встретило противодействие в возвратившемся из польскаго плена отце его, митрополите Филарете Никитиче, который возведен был в сан патриарха. Он, соцарствуя с сыном, строгостию смирил московских бояр и укрепил самодержавие. Современники отзывались, что «патриарх Филарет Никитич божественное писание от части разумел; нравом опальчив и мнителен, и власть имел такую, что сам царь его боялся. Бояр и других сановников сильно томил заточениями безвозвратными, и иными наказаниями… всякими делами царскими и ратными владел».

Но и властолюбивый патриарх Филарет Никитич, согласно с старинным обычаем, во всех важных и чрезвычайных случаях сзывал великую земскую думу, предлагал ей вопросы о важнейших делах, выслушивал мнения народных представителей и сообразовал с ними правительственныя действия свои.

При нем земская дума собиралась в 1621 году и по ея приговору объявлена война польскому королю Владиславу. Другой раз, в 1642 году, земская дума разсуждала о завоевании казаками турецкаго города Азова и о том, воспользоваться-ли этим завоеванием и оказать-ли казакам помощь против турок.

В царствование Алексия Михаиловича земской думе предложено было на разсуждение: принять-ли России гетмана Богдана Хмельницкаго, с единоверною нам Малоросией, утесняемою поляками, под свое покровительство. Дума изъявила согласие на то, и приговорила защитить Малороссию. Это было в 1654 году.

Опять царь созывал земскую думу для выслушания Уложения, сделания на него замечаний и исправлений. Дума разсуждала об этом и утвердила Уложение, которое потому и названо соборным (1649 г.).

При царе Феодоре Алексеевиче государственный собор, состоящий из патриарха, архиереев, бояр, думных людей, дворян, по предложению царя, разсуждал о вредном для государства местничестве и определил упразднить его и сжечь разрядныя книги. Это было в 1681 году.

III.

Петр I, 1682—1725 гг. — Тайная канцелярия. — Учреждение сената. — Указы. — Подчинение церкви светской власти. — Подражание Европе.

Бытие в России государственнаго собора, или земской думы, имеет характер чисто европейский — никогда ничего подобнаго не бывало у народов Азии, оцепенелых в своей тысячелетней неподвижности. Это такая же институция, как государственные чины (Etats generaux), которые собирались во Франции, или английские парламенты. Конечно, нисколько нельзя сравнивать тогдашняго состояния России, к которой, в двухвековое бедственное рабство под игом Орды, не только прилипло много дикой татарщины, но даже проникло в ея обычаи и нравы, с современным ей просвещением и образованностию тогдашних европейских государств. Но и в самой Англии, этой образцовой стране законосвободных установлений, разве парламенты ея при королях рода Тюдоров были на той высоте, какой достигли впоследствии времени? Известно, как раболепствовал английский парламент пред кровожадным тираном Генрихом VIII, как одобрял его самовластие и жестокости? Не угождал-ли парламент во всем и его дочери королеве Елисавете? Но все-таки англичане обязаны своим парламентам той мудрой конституционной системе, которая создала могущество и славу Англии, и в наше время предохранила ее от тех насильственных переворотов и потрясений, которые колеблятъ европейския государства.

Если бы и в России земская дума собиралась чаще и в известные определенные сроки, то кто знает — может быть Россия, в силу общаго закона человеческой усовершаемости, с правильной системой представительства, наслаждалась бы теперь законосвободными постановлениями…

При Петре Великом уже более не собиралась земская дума — это хотя слабое выражение народной самобытности. Дума могла быть препятствием в задуманных Петром Великим преобразованиях. Но и в этом деле гениальный царь не столько обращал внимание на внутреннее благосостояние народа, сколько на развитие исполинскаго могущества своей империи. В этом он точно успел, приготовив ей то огромное значение, которое ныне приобрела Россия в политической системе Европы.

Но русский народ сделался-ли от того счастливее? Улучшилось-ли сколько-нибудь его нравственное, или даже материальное положение? Большинство его осталось в таком же состоянии, в каком было за 200 лет.

Если Петр старался вводить в Россию европейскую цивилизацию, то его прельщала более ея внешняя сторона. Дух же этой цивилизации — дух законной свободы и гражданственности был ему, деспоту, чужд и даже противен. Мечтая перевоспитать своих подданных, он не думал вдохнуть в них высокое чувство человеческаго достоинства, без котораго нет ни истинной нравственности, ни добродетели. Ему нужны были способныя орудия для материальных улучшений, по образцам, виденным им за границей: для регулярных войск, флота, для украшения городов, построения крепостей, гаваней, судоходных каналов, дорог, мостов, для заведения фабрик и проч. Он особенно и дорожил людьми специальными, для которых наука становится почти ремеслом; но люди истинно образованные, осмысленные, действующие не из рабскаго страха, а по чувству долга и разумнаго убеждения — такие люди не могли нравиться Петру, а скорее должны были ему казаться свидетелями безпокойными и даже опасными для его железнаго самовластия, не одобряющими тех тиранических действий, которыя он слишком часто позволял себе. «Петр Великий», говорит Карамзин, «любя воображение и некоторую свободу ума человеческаго, должен был прибегнуть ко всем ужасам самовластия, для обуздания своих, впрочем столь верных подданных. Тайная канцелярия в Преображенском: пытки и казни служили средством нашего славнаго преобразования государственнаго. Многие гибли за одну честь русских кафтанов и бород».

Учреждением высшаго трибунала с громким названием сената с подведомственными ему коллегиями по всем отраслям управления, Петр Великий заменил прежнюю боярскую думу и приказы, которыми самовластно управляли малограмотные бояре под влиянием безсовестных и корыстолюбивых дьяков. Этим действительно сообщил он администрации более правильный ход, и вообще улучшил ее тем, что коллегии могли действовать независимо от произвола лиц. Но нисколько не улучшилось управление областное и городовое. Хотя Петр и разделил свою огромную державу на губернии, состоявшия из провинций и уездов; но правители и воеводы в областях и городах продолжали действовать самоуправно и самовластно, как и при прежних царях, по совершенному отсутствию правильнаго над ними контроля, и по несуществованию местных муниципальных учреждений, которыя могли бы удерживать в границах произвол воевод и обнаруживать их злоупотребления.

Как полководец, создавший свою армию, Петр победами над шведами стяжал безсмертную славу, возвеличил Россию — на севере и западе, расширил ея пределы, завоеванием части Финляндии и Прибалтийских областей. Заведенный им флот содействовал его успехам в войне с шведами.

Но в деле законодательства Петр Великий едва ли не уступал отцу своему, который по крайней мере оставил России Уложение — кодекс, и по сие время имеющий силу. Петр не издал даже закона о престолонаследии, что при преемниках его было поводом к тем дворцовым переворотам, в которых гвардия, как преторианцы римские, располагала троном. В его время в некоторых западных государствах крепостное состояние земледельцев уже не существовало — в других принимались меры для исправления этого зла, которое в России, к несчастию, ввелось с недавняго времени и было во всей силе. Петр не обратил на это внимания и не только ничего не сделал для освобождения крепостных, но поверстав их с полными кабальными холопами в первую ревизию, он усугубил еще тяготившее их рабство.

Безчисленное множество имянных указов: выражение чрезмерной деятельности Петра, при отсутствии всякой системы, породили в законодательстве величайшую запутанность и при преемниках его, все продолжавших выдавать указы, оно сделалось самым нестройным хаосом. «Из этого арсенала ябеды, как замечает один остроумный писатель прошедшаго века, — для всякой тяжбы можно подобрать по два указа, из которых по одному отдать, а по другому отнять ту же самую вещь неоспоримо повелевается».

В нынешнее только царствование (т. е. царствование императора Николая Павловича изданием свода законов этот вековой хаос распутан и законодательство приведено в порядок.

До Петра Великаго русская церковь, сохраняя свои каноническия права, была независима. Он и на церковь наложил свою железную руку. Упразднением патриаршества и учреждением синода Петр безусловно подчинил и церковь своему произволу. Ему была по сердцу так называемая территориальная система реформации, в силу которой всякий владетельный государь признавался природным епископом и главою церкви в своей земле. Петр хотя формально и не провозгласил себя главою православной грекороссийской церкви, но по формуле установленной им присяги для членов синода и архиереев при их возведении в сан, он существенно сделался ея главою: синод взошел в чреду прочих административных учреждений и стал безусловно зависеть от произвола царя. Светский и часто военный чиновник под странным названием обер-прокурора святейшаго правительствующаго синода именем государя полновластно действует в этом церковном соборе и полновластно управляет духовенством. Этим Петр унизил и церковь, и ея пастырей: архиереи наши, с тех пор в полной зависимости от (светской) власти, доходят в своих проповедях до самаго пошлаго ласкательства и лести царедворцев. Более всего дорожа милостию и благоволением, пастыри церкви не смеют исполнять главную обязанность своего сана: учить и обличать грех, даже в сильных земли. Карамзин, говоря об этом, замечает, что с Петра Великаго «наши первосвятители были только угодниками царей и на кафедрах языком библейским произносили им слова похвальныя».

Карамзин упрекает Преобразователя России, что он, презирая свой народ и увлеченный пристрастием ко всему иноземному, повредил нашей народности, и привил нам страсть подражать всему чужому. Не дерзнем ставить это в вину Петру Великому. Знакомя русских с Европой и заимствуя ея обычаи, он извлек Россию из того мертвеннаго состояния неподвижности, в которое она была погружена, так долго оставаясь под татарским владычеством, а этим самым сделал он для нас возможным истинный прогресс. Петр точно привил нам страсть подражать европейцам; это подражание бывает часто и не впопад, и имеет свои смешныя стороны. Но перенимая у европейцев внешния формы общественной жизни, обычаи и моды их, мы может быть научимся подражать им и в более существенном: в достижении благ истинной цивилизации: свободы, равенства и безразличия всех перед законом и обезпечения прав всех и каждаго.

IV.

Екатерина I, 1725—1727 гг. — Менщиков. — Верховный тайный совет. — Петр II, 1727—1730 гг. — Долгорукие. — Падение Меншикова. — Анна Иоанновна, 1730—1740 гг. — Заботы верховнаго совета о конституции. — Остерман. — Гр. Ягужинский. — Адрес московскаго дворянства. — Салтыков. — Бирон. — Миних. — Анна Леопольдовна. — Лесток. — Елисавета Петровна, 1741 −1761 гг — Гр. Петр Ив. Шувалов. — Петр III, 1761—1762 гг.

В последние годы Петра Великаго при дворе и в сенате составились две партии: одна благоприятствовала Екатерине и состояла из преданных ей лиц: князя Меншикова, герцога Голштейнскаго, мужа ея дочери Анны Петровны, посланника голштейнскаго Бассевича и всех почти генералов из иностранцев; другая партия держала сторону малолетнаго сына несчастнаго царевича Алексея Петровича, Петра; его приверженцы были русские вельможи: князья Голицыны, Долгорукие, Куракины, Репнин, Апраксин, Лопухины, Головины, Нарышкины и еще некоторые. Одни из них, любители старины времени допетровскаго, желали ея возстановления, другие же, из молодаго поколения, более образованные и осмысленные знакомством с Европой, тяготились уже самодержавием и замышляли ограничить его собранием государственных чинов и сенатом.

Когда Петр был на одре смертном, все державшие сторону внука его, малолетнаго царевича Петра, хотели возвести его на трон, а те из них, которые думали об ограничении верховной власти, надеялись при перемене царствования привести в исполнение свои предположения. Петр Великий испустил дух, и в самыя эти минуты в сенате совещались о возведении на престол царевича и об изменении самаго образа правления. Но князь Меншиков успел предупредить замыслы своих противников: он начальствовал гвардейскими и армейскими полками в Петербурге; собрал ко дворцу те из них, в преданности и повиновении которых был уверен, и провозгласил Екатерину царствующею императрицею будто бы по воле умирающаго ея супруга. Войско немедленно присягнуло Екатерине, а затем и сенат, запуганный Меншиковым, и все сословия. Князь Меншиков, именем Екатерины, стал полновластно править Россией, но не смотря на его могущество и подозрительность, те из сенаторов, которые желали изменения в образе правления, не покинули своих намерений: об этом свидетельствует французский дипломатический агент при русском дворе Кампредон в депеше к своему министерству — вот собственныя слова его: «Большая часть русских вельмож стараются умерить деспотическую власть императрицы, что и есть уже предзнаменование скораго упадка этой власти. Они ждут только, чтоб царевич Петр Алексеевич пришел в возраст, и тогда, возведя его на трон, недовольные настоящим порядком вельможи надеются получить большее участие в правлении, устроив его по образцу английскаго».

Для достижения этой цели, говорит Кампредон, сенаторы успели уговорить императрицу, под предлогом сообщения ея правительству более силы и единства, учредить тайный верховный совет, поставленный в правительственной иерархии выше самаго сената. Верховный совет в случае смерти императрицы или достижения совершеннолетия царевича отрока Петра Алексеевича, котораго она духовным завещанием нарекла своим преемником, может легко укрепиться присоединением к себе новых единомысленных членов и, сосредоточив в руках своих всю правительственную власть, произвести перемену в самой форме правления: упразднить неограниченное самовластие.

Екатерина I умирает в 1727 году — полновластный князь Меншиков возводит 14-тилетняго отрока царевича Петра II на престол — замышляет женить его на своей дочери и, как опекун его, царствует самовластно. Но проходит несколько месяцев и сильный вельможа, не предчувствуя скораго падения, вдруг низложен дворцовой интригой. Князья Долгорукие успели, чрез 16-тилетняго царскаго любимца князя Ивана Долгорукаго, не только удалить от двора могущественнаго и гордаго Меншикова, но и отправить его в ссылку в Сибирь в Березов, где он, лишенный чинов и звания, умирает ссыльным. Власти и влиянию Менщикова наследовали Долгорукие и первым делом их было возстановление значения тайнаго верховнаго совета с большими еще против прежняго правами. Долгорукие, для упрочения своего влияния на царя-юношу, вздумали женить его на родной сестре царскаго любимца, князя Ивана Долгорукаго, которая и наречена была царскою невестой, но смерть императора пресекла властолюбивые планы и надежды рода Долгоруких.

В 1730 году, после трехлетняго царствования, скончался Петр II, и тайный верховный совет (тогда из 8-ми членов) определил предложить российскую корону вдовствующей герцогине курляндской Анне Ивановне, дочери брата Петра Великаго, Ивана Алексеевича, но с условиями, ограничивающими самодержавие аристократическими институциями.

Эти условия, представленныя герцогине курляндской в Митаве, чрез уполномоченнаго от тайнаго верховнаго совета, были ею приняты, утверждены собственноручною ея подписью и состояли из следующих статей:

1) Чтобы императрица Анна правила государством по определениям верховнаго совета.

2) Чтобы одною своею властью не объявляла войны и не заключала мира.

3) Не налагала по своему произволу новых податей и налогов.

4) Не раздавала важнейших государственных должностей без согласия верховнаго совета.

5) Не наказывала никого из дворян без явных улик и законнаго суда.

6) Не конфисковала ничьих имений, не располагала произвольно государственными имуществами и не дарила их.

7) Не вступала в супружество и не назначала себе преемника без согласия и приговора верховнаго совета.

8) Чтобы не брала с собою в Россию своего любимца Бирона.

Члены верховнаго совета, постановившие эти условия, были: князья Голицыны, Дмитрий Михайлович и брат его, Михаил Михайлович, фельдмаршал Петра Великаго, князья Долгорукие: Василий Лукич, Василий Владимирович и Алексей Владимирович, отец любимца императора Петра II — Алексей Григорьевич и Михаил Владимирович.

Вице-канцлер Остерман, заключивший при Петре Великом Нейштадтский мир с Швецией, принадлежал противной немецкой партии, заседал в верховном совете, но уклонялся от его последних действий, сказываясь больным.

Верховный совет намеревался созвать государственные чины для окончательнаго утверждения Уложения, ограничивающаго верховную власть, и для утверждения новаго образа правления. Князь Дмитрий Михайлович Голицын, от лица совета, отнесся к статскому советнику Фрику, посланному еще Петром Великим в Швецию для изучения тамошних финансовых установлений, с поручением доставить верховному совету подробныя сведения о шведской конституции и представить предположения о введении ея в Россию с приспособлением этой конституции к русскому государству.

Верховный совет с самаго начала сделал важную ошибку: не сообщил синоду своих действий, не пригласил его к совещанию о замышляемой перемене в образе правления и не испросил его согласия и благословения на эту важную государственную меру. Этим возбудил он негодование высшаго духовенства, которое сблизилось с противной совету партией. Между тем главные ея действователи граф Ягужинский и Остерман успели вступить в тайныя сношения с герцогиней курляндской, уверяли ее в своей преданности и готовности противодействовать верховному совету и уничтожить вынужденныя у ней условия, ограничивающия самодержавие. Эта интрига не укрылась от верховнаго совета, который, перехватив одно из писем Ягужинскаго к герцогине, снял с него орден Андрея Первозваннаго и арестовал его.

Когда разнеслась весть о смерти императора, об избрании герцогини курляндской на царство и о действиях верховнаго совета, в Москву собралось множество дворян. Большая часть из них не одобряли олигархическия притязания совета и хотя желали ограничения верховной власти, но оскорблялись тем, что верховный совет не созвал депутатов от дворянства и, не спрося их согласия на избрание императрицы, поступил в этом деле самопроизвольно. Дворяне московские и иногородные держали вседневно собрания, в которых разсуждали об изменении в образе правления и свои предположения на счет этого важнаго дела представили верховному совету, требуя от него созвания государственных чинов.

Между тем императрица Анна Ивановна, подписав предложенныя ей условия, прибыла из Митавы в Москву. Дворянство поспешило испросить дозволение представить ей, чрез избранных из среды своей депутатов, адрес, на что и последовало соизволение императрицы. В этом акте, изъявляя чувства верноподданнической благодарности за принятие условий, предложенных государыне верховным советом, дворянство просило ее созвать избранных от своего сословия депутатов, для разсуждения вместе с верховным советом, которому оно уже представило свои мнения и предположения, о введении в России лучшаго образа правления по точном окончательном утверждении правил, которым власть должна следовать для блага отечества и счастия народа русскаго.