Капитан Тольди (Толстой) — ДО

1855.

КАПИТАНЪ ТОЛЬДИ*

Содержаніе этого разсказа заимствовано изъ повѣсти Бальзака.

ОЧЕРКИ СВѢТСКОЙ ЖИЗНИ.

Вмѣсто предисловія, письмо къ редактору «Современника».

Вы дали мнѣ пріютъ въ вашемъ журналѣ, вы первые подали мнѣ руку помощи на новомъ поприщѣ; благодарю васъ! Я очень понимаю, съ какою недовѣрчивостью вы пробѣгали рукопись, подписанную вовсе неизвѣстнымъ именемъ. Ростиславъ?! откуда взялся этотъ Ростиславъ? молодъ онъ или старъ? если онъ среднихъ лѣтъ, то зачѣмъ онъ прежде не принимался за перо?… Зачѣмъ оставлять васъ въ недоумѣніи и въ неизвѣстности на счетъ человѣка, котораго вы такъ благосклонно приняли въ вашъ журналъ? Примите чистосердечное мое признаніе! Вы увидите, что если я человѣкъ новый на беллетристическомъ поприщѣ, то по другой сосѣдней стезѣ я уже довольно пошатался; я открою вамъ причину настоящей моей попытки, и прошу васъ быть мнѣ безпристрастнымъ судьею. Начнемъ съ начала.

Я человѣкъ… какъ бы выразиться?… я человѣкъ, что называется, не въ ударѣ, которому мало, или вовсе ничего не удается! «Какое намъ до этого дѣло» скажете вы. Оно конечно, но потерпите немного. Я еще долженъ вамъ сказать нѣсколько словъ, которыя вовсе также не касаются ни до литературы, ни до искусства; но будьте снисходительны: я все веду къ одной и той же цѣли.

Въ молодости я принялъ тревожное волненіе юныхъ помышленій за жажду практической дѣятельности; я полагалъ, что буду полезнымъ ближнему, и устроивалъ заводы, фабрики, и у себя, и въ чужихъ имѣніяхъ.

Оказалось, что промышленность вовсе мнѣ не подъ стать: не одну тысячу я окунулъ безвозвратно въ бурныя ея волны. Первая неудача!

Дѣла мнѣ какъ-то не даются, или, лучше сказать, мнѣ дѣла не много даютъ, — вѣроятно, также по причинѣ моего настроенія къ идеальному, невещественному… И еще разъ неудача! Между тѣмъ нѣсколько лѣтъ… позвольте умолчать, сколько именно лѣтъ… я былъ музыкантомъ-сочинителемъ; достаточно знать, что я написалъ и напечаталъ болѣе полутораста романсовъ, изъ которыхъ не болѣе одной дюжины приняты подъ покровительство почтеннѣйшей публики (стереотипная фраза), и то изъ числа самыхъ дюжинныхъ; остальные (увы! любимыя мои дѣтищи) преданы вѣчному забвенію.

Я писалъ кантаты, баллады, ораторіи, даже покусился на сочиненіе оперъ! Двѣ изъ нихъ были исполнены, приняты благосклонно, по нѣскольку разъ меня вызывали, и видитъ Богъ, что я никого о томъ не просилъ; но по третьему разу грозныя двери нотнаго архива отворились передъ моими партитурами, и закрыли ихъ навѣки, не хуже гробовой доски. Что было дѣлать? куда дѣваться? а между тѣмъ творчество не угомонялось въ тревожной головѣ.

Писать романсы невозможно: мода на меня прошла; встарину у меня выпрашивали романсовъ, и щедро платили за нихъ, а ныньче съ меня же просятъ придачи къ моей рукописи. Пока я обдумывалъ, къ чему приступить, оставшіяся за расходомъ мелодіи распѣвали у меня въ душѣ и сердцѣ, просились, бѣдныя, на бѣлый свѣтъ, — а пустить ихъ некуда, принять ихъ некому! Однажды я сидѣлъ въ горькой, тяжелой задумчивости… вдругъ мнѣ пришло въ голову, что мелодіи хотя музыкальныя мысли, но не менѣе того все-таки мысли; при обыкновенномъ порядкѣ вещей, онѣ выражаются звуками, — это правда, — "но высказать ихъ можно иначе, " подумалъ я. Нельзя же смѣшать военной мелодіи съ пасторальной; невозможно не отличить пѣсни любви отъ разгульнаго вакхическаго припѣва, напримѣръ. Въ слѣдствіе подобныхъ размышленій и умствованій, я положилъ передъ собою листъ бѣлой бумаги, и обмакнулъ перо въ чернила. Дико мнѣ показалось съ перваго раза имѣть передъ глазами не разграфленную, столь знакомую мнѣ бумагу, а просто бѣлый листъ.

Признаться сказать, что съ начала то-и-дѣло бывало ставлю теноровый ключъ — передъ тѣмъ, какъ говорить мужчинѣ, дискантовый — передъ отвѣтомъ женщины, бекаръ, или отказъ, на мѣсто отрицанія, и такъ далѣе. Но дѣло шло впередъ, перо безъ устали писало, мысли высказывались, періодъ за періодомъ формировались, приключенія приготовлялись по гармоническимъ правиламъ диссонансовъ, музыкальные оттѣнки, мракъ и свѣтъ поперемѣнно выражались, — кажись, довольно ясно. Цѣлыя сутки прописалъ я не умолкая; мелодіи поютъ себѣ, а я ихъ слушаю да пишу; подъ утро я измучился, и заснулъ, поникнувъ на столъ усталою головою.

Просыпаюсь часа черезъ два… о, ужасъ! о, стыдъ!… по пагубной привычкѣ нѣкоторыхъ Русскихъ, я думалъ по-французски, и цѣлую тетрадь исписалъ не на родномъ, а на чужомъ языкѣ. И стыдно и больно мнѣ стало! Куда дѣваться съ такимъ незаконнымъ и уродливымъ порожденіемъ?! Переводитъ не приходится, да и вовсе невозможно; даже и въ музыкѣ думается иначе по-итальянски, какъ по-русски, а бѣдныхъ затворницъ (мелодій) стало жаль! Выпустилъ я ихъ на свѣтъ; онѣ только что разгулялись, а я имъ и порѣзвиться не дамъ. Невозможно! Скрѣпя сердце, продолжалъ, нечего дѣлать; взобрался на французскія ходули, да и отмѣрилъ страницъ сто мелкаго почерка.

Собрались знакомые, пріятели, люди доброжелательные другаго качества, и проч. и проч.

Я поставилъ столъ посреди комнаты, зажегъ свѣчки, положилъ манускриптъ предъ собой, и пошелъ распѣвать кои мелодіи… виноватъ!… и началъ читать свою повѣсть. Присутствующіе переглядывались между собою; каждый боялся, какъ это водится, выразить одобрительное мнѣніе не впопадъ, молчали и съ важностію слушали. Мнѣ становилось неловко и холодно. А вѣтреницамъ моимъ (мелодіямъ) и горя мало: рады, бѣдняжки, воздухомъ подышать. Наконецъ одна милая, добрая слушательница — дай Богъ ей здоровья! — (пожалуста, приглашайте всегда женщинъ при слушаніи новой повѣсти) — одна изъ милыхъ слушательницъ, говорю я, не вытерпѣла, увлеклась, и сказала съ чувствомъ нѣсколько одобрительныхъ словъ. Начался говоръ, поднялись сужденія, пренія; число заступницъ моихъ увеличилось; въ концѣ повѣсти благодѣтельницы мои совершенно одолѣли: онѣ слушали внимательно, улыбались, утирали глазки. Я торжествовалъ! Но.... по окончаніи чтенія, одинъ изъ присутствующихъ взялъ меня за руку, отвелъ въ сторону, и спросилъ хладнокровно: «Скажи, пожалуста, зачѣмъ ты думалъ на одномъ языкѣ, а написалъ на другомъ?» Я отступилъ на нѣсколько шаговъ, и воскликнулъ въ смущеніи: «Помилуй! вся бѣда въ томъ, что я думалъ по-французски.» — «Не можетъ быть! — отвѣчалъ мой пріятель. — У Французовъ мысли имѣютъ природную, непринужденную веселость; шутки имъ, такъ сказать, дѣло врожденное. Въ самыхъ страшныхъ выходкахъ Суліе или Сю просвѣчиваетъ какая-то живость, безпечность, свойственная однимъ Французамъ; они не парятъ, а порхаютъ; замѣть, что французскіе романисты, большая часть по крайней мѣрѣ, почерпаютъ всѣ сравненія изъ міра вещественнаго. Нѣтъ ни одного цвѣтка, который не былъ бы въ паралели со всѣми возможными хорошенькими личиками. Море, рѣки, деревья, — все служило предметомъ сравненія. Морскія волны уподоблялись людскимъ страстямъ, теченія рѣкъ, — спокойной жизни, пальма — стройному стану, луга… ну, я забылъ съ чѣмъ Французы сравнивали луга, но увѣренъ, что и они были въ дѣлѣ. Французы, мой другъ, продолжалъ мой несносный пріятель; — болтаютъ прелестно, неподражаемо, потому что съ давнихъ временъ разговоръ служитъ имъ элементомъ. Но когда жъ ты видалъ, чтобы французскій повѣствователь съ первой строки повѣсти до послѣдней царилъ въ мрачныхъ облакахъ воображенія? тамъ ему ни себя показать, ни на другихъ посмотрѣть невозможно. Повѣрь, что балладная восторженность исключительная принадлежность Германіи»… Но клянусь, что я не думалъ по нѣмецки, прервалъ я съ ужасомъ. — "Ну, такъ по-русски — замѣтилъ пріятель хладнокровно. — Нечего таить грѣха, у насъ-таки есть эта замашка; правда, что она стала, благодаря Бога, выводиться въ послѣднее время… да и тебѣ, мой другъ, совѣтую отъ нея отдѣлаться, " прибавилъ окончательно холодный другъ мой. Я принужденно улыбнулся и остолбенѣлъ. На слѣдующій день я взялъ листъ бѣлой бумаги, и, завернувъ имъ, какъ саваномъ, минутно жившія мои мелодіи, похоронилъ ихъ въ письменномъ столѣ.

Прошла недѣля, другая; сижу я въ креслахъ по цѣлымъ днямъ между фортепіанами и письменнымъ столомъ, и посматриваю грустно то въ одну, то въ другую сторону; новыя затворницы стали постукивать въ сердце и въ голову, а я боюсь обращать на нихъ вниманіе. Закрою глаза, заткну уши и отмалчиваюсь! Наконецъ, отъ борьбы и волненія, я не на шутку занемогъ и слегъ съ постель. Не слажу, чувствую, ей-ей, что на слажу съ мучительнымъ требованіемъ творчества! Я началъ съ того, что удалилъ со стола, стоявшаго близь моей постели, всѣ иностранныя книги, и окружилъ себя сочиненіями Ломоносова, Державина, Карамзина, Пушкина… Жуковскаго я побоялся оставить при себѣ. Цѣлыя ночи я проводилъ въ чтеніи, цѣлыя страницы заучивалъ наизусть, чтобы и французскую и мелодическую дурь выбить изъ головы. Трудно было болѣзненное мое состояніе! Не менѣе того я однажды всталъ, добрался кой-какъ, шатаясь, до стола, и принялся писать по русски — на этотъ разъ. Пріятель мой замѣтилъ мнѣ, что я думалъ по-русски, а писалъ по-французски, что, если вы скажете мнѣ на-оборотъ… право, страшно! Содержаніе моего разсказа, заимствовано… впрочемъ, что говорить? вы увидите!

Вотъ, г. редакторъ, по какому стеченію обстоятельствъ, на старости лѣтъ… нѣтъ! это слишкомъ; въ осеннемъ цвѣтѣ лѣтъ, музыкантъ-сочинитель выступаетъ, со страхомъ, на литературное поприще.

Если его ожидаетъ новая неудача, пожалѣйте, то не поминайте лихомъ.

I.

Въ концѣ лѣта 18.. года, въ окрестностяхъ Петербурга появилось новое, незнакомое лицо; его начали замѣчать поэты въ одно время и на Каменномъ Острову, и въ Павловскомъ, на Елагинскомъ мысѣ (à la pointe) и въ Петергофѣ, въ Царскомъ и у Излера. Иные говорили, что онъ Итальянецъ, другіе что Англичанинъ; многіе увѣряли что онъ Французъ, а большая часть, что онъ чисто Русскій; положительно, что онъ изъяснялся свободно на всѣхъ четырехъ языкахъ. Впрочемъ, наружности его нельзя было назвать привлекательною. Онъ былъ очень небольшаго роста, лице имѣлъ блѣдное, съ желтоватымъ оттѣнкомъ, глаза сѣрые и красноватые; носилъ маленькіе усы и украшалъ подбородокъ эспаніолеткой. Что обращало на него вниманіе, это роскошь его экипажей: онъ появлялся то на сѣрыхъ, то на вороныхъ; верховыя его лошади были чистѣйшей англійской породы. Вскорѣ разнесся слухъ, что онъ фехтуетъ какъ… пожалуй, Давлуи стрѣляетъ изъ пистолета какъ Прево, ѣздитъ верхомъ, какъ кровный жокей. Начали распрашивать, узнавать и добрались, что имя его графъ Гельти, что онъ родился въ Италіи отъ русской матери и Итальянскаго отца, что онъ нынѣ живетъ не на дачѣ, а на Невскомъ Проспектѣ, и занимаетъ совершенно одинъ чуть ли не цѣлый домъ. На Невскомъ, цѣлый домъ! дѣло становилось серіозное. Множество второстепенныхъ франтовъ стали ласково посматривать на графа; но онъ не обращалъ на нихъ вы малѣйшаго вниманія.

Графъ мѣтилъ выше: ему хотѣлось обратить на себя взоры аристократическаго круга. Въ Петербургѣ, какъ и въ прочихъ большихъ столицахъ, вступаютъ въ завѣтный, такъ называемый, высшій кругъ общества или по праву рожденія, или по праву сильнаго.

Но силу показать довольно трудно. Нужно, быть или сильно богатому, или сильно талантливому, или сильно эксцентрическому. Средне-пропорціональное тутъ не принимается въ соображеніе, и вовсе теряется. На осеннихъ скачкахъ въ Царскомъ Селѣ итальянскому графу удалось наконецъ обратить на себя вниманіе и молодой нашей знати. Во-первыхъ, лошадь его выиграла призъ; во-вторыхъ, онъ предлагалъ и держалъ всѣ-возможныя цари: въ-третьихъ, въ вознагражденіе за доставленное ему удовольствіе turf-тріумфа, онъ подарилъ и призъ и самую лошадь скелетообразному своему жокею. Въ слѣдствіе этихъ подвиговъ, ему удалось увезти обѣдать къ себѣ, въ Петербургъ, нѣсколько молодыхъ людей высшаго круга.

Въ шесть часовъ фешенебельные львы, въ фицъ-жакахъ, порядочно запыленныхъ, въ шпорахъ, съ хлыстиками различныхъ сортовъ, вступили на ярко освѣщенную, раздушенную и покрытую богатыми коврами лѣстницу петербургскаго дома графа Гельти. Онъ ихъ ввелъ прямо въ столовую, дубоваго рѣзнаго дерева, около стѣнъ которой стояли огромные, тоже рѣзвые шкафы, съ массивными старинными блюдами, чашами и проч. Многочисленная прислуга, въ простыхъ, но изящныхъ ливреяхъ и въ башмакахъ, молча ожидала гостей. Посреди комнаты стоялъ на шесть кувертовъ столъ, великолѣпно уставленный богемскимъ хрусталемъ; ослѣпительный свѣтъ падающій сверху, освѣщалъ пышное убранство. Въ столовой все носило отпечатокъ богатства, роскоши, вкуса; одно показалось только shoking прихотливой молодежи: полъ столовой былъ обтянутъ пышнымъ разрѣзнымъ бархатомъ ярко-малиноваго цвѣта. Графъ замѣтилъ направленіе черепаховыхъ лорнетовъ, и сказалъ, улыбаясь:

— Извините меня, господа: въ Италіи мы любимъ яркіе цвѣта и мягкую подстилку подъ ногами во время обѣда.

— Оно и лучше, сказалъ одинъ изъ присутствующихъ: — въ случаѣ паденія не ушибешься.

— И помилуйте, графъ! возразилъ хозяинъ: — въ этой столовой не просиживаютъ болѣе шести часовъ, а въ шесть часовъ некогда напиться до упаду.

Денди переглянулись съ одобрительною улыбкою, и сѣли за столъ.

Излишне описывать изысканность обѣда; достаточно сказать, что подавали и черепаховый супъ прямо изъ Англіи, и какія-то Гаврскія рыбы, и артишоки неслыханной величины.

Вина было безъ числа, пальятино было прямо изъ Мадеры, столѣтнее венгерское — изъ Польши, и такъ далѣе. Послѣ обѣда графъ ввелъ гостей въ обширный кабинетъ, украшенный всѣми возможными оружіями новѣйшаго и стариннаго времени. Свѣтъ колоссальнаго разгорѣвшагося камея боролся съ безчисленнымъ множествомъ карселей; нѣсколько изящныхъ статуй красовались по угламъ и посреди комнаты.

Фешенебеля развалились на бархатныхъ диванахъ. Графъ предложилъ имъ неслыханныя двадцати-лѣтнія гаванскій сигары. Молодежь бросала пепелъ сигаръ въ массивныя золотыя пепельницы. На парчевыхъ подушкахъ лежали какія-то розовой шерсти борзыя собаки, съ прозрачными ногтями.... Однимъ словомъ, немудрено, что на слѣдующій день, когда графъ Гельти показался на Невскомъ, сотни глазъ слѣдили за нимъ съ любопытствомъ. Петербургъ весьма капризенъ: иногда попадаютъ въ извѣстность люди Богъ знаетъ изъ за чего; я говорю о публикѣ, о массѣ, а не про знать: это другое дѣло. Я знавалъ господина, который попалъ въ извѣстность за безобразную наружность, другаго — за то, что онъ мастерски тасовалъ карты, третьяго, что онъ отлично передавалъ слышанное… и проч. Если фортуну называютъ капризной женщиной, то столичная извѣстность ужъ навѣрно вѣтряная дѣвушка. Пошалить захочетъ, пожалуй и мы съ вами попадемъ въ извѣстные люди.... оборони Богъ! для инкогнито это весьма неудобно. Графъ Гельти вовсе не раздѣлялъ нашего мнѣнія на этотъ счетъ, потому что на слѣдующій же день онъ задалъ ничто въ родѣ какого-то сарданапальскаго вечера, съ такими причудами, что только и было разговору въ гостиныхъ, что о немъ, и на улицахъ на него указывали пальцемъ.

Вскорѣ разнесся слухъ, что оригинальный графъ купилъ домъ на Сергіевской, и отдѣлываетъ его съ неслыханной роскошью, а въ началѣ зимы начали поговаривать, что гордая, знатная княгиня Бронина, не смотря на то, что она недавно еще увѣряла, что ни въ какихъ родословныхъ не сыщешь именъ графовъ Гельти, отдаетъ за него дочь!

Говорили, судили, критиковали, — можетъ быть, и завидовали; но какъ бы то ни было, а въ февралѣ прелестнѣйшая аристократическая княжна Надежда Бронина переименовалась въ итальянскую графиню.

Дѣйствительно, домъ, дворецъ, или заколдованный замокъ, въ которомъ графъ принялъ молодую свою супругу, былъ баснословнаго великолѣпія.

Тутъ были и оранжерея, или, лучше сказать, цѣлый садъ съ экзотическими растеніями, и помпеевскія залы, и аламбрскія ванны.

Кабинетъ графини былъ совершенствомъ въ своемъ родѣ: бархатъ и кружева — двѣ крайнія противоположности — сплетались фантастическими узорами; дорогія японскія вазы небрежно прикрывались банановыми листьями, Айвазовскаго картины висѣли на крученыхъ золотыхъ шнурахъ.... вездѣ были роскошь, богатство и комфортъ въ высшей степени. Въ волшебномъ этомъ жилищѣ очаровательная графиня любила, наслаждалась жизнью и повелѣвала.

Первые два мѣсяца пронеслись какъ сонъ. Однажды графинѣ вдругъ пришло на умъ, что у нея въ домѣ, въ самомъ центрѣ ея владычества, происходитъ нѣчто неизвѣстное, таинственное. Въ одно утро графиня сидѣла въ кабинетѣ мужа; графъ отпилъ кофе и, развалившись въ покойныхъ креслахъ, предъ мраморнымъ каминомъ, лѣниво курилъ кальянъ.

— Скажи, пожалуста, Жоржъ, сказала вдругъ графиня, что за таинственное лицо капитанъ Тольди? Вотъ два мѣсяца какъ я замужемъ, а мнѣ никогда не случалось съ нимъ встрѣтиться; между тѣмъ Тольди у тебя безпрестанно на языкѣ. Сломается у меня карета, ты приказываешь сказать о томъ Тольди, счетъ платить посылаешь къ Тольди, верховая моя лошадь капризничаетъ — опять отправляются къ Тольди. Что за загадка? кто этотъ капитанъ? Подайте мнѣ Тольди: я хочу его видѣть?

— А что, мой другъ, сказалъ флегматически графъ: — развѣ ты недовольна своимъ хозяйствомъ?

— Слишкомъ довольна, отвѣчала графиня. — По нашему образу жизни намъ недостаточно и пятисотъ тысячъ въ годъ, а у насъ едва двѣсти-пятдесятъ тысячъ ассигнаціями, прибавила она, улыбаясь.

Графиня встала, подошла къ шелковому снурку и маленькою, бѣленькою ручкой твердо позвонила. На звонокъ вошелъ завитой, въ бѣломъ галстухѣ камердинеръ.

— Попросить ко мнѣ капитана Тольди, сказала графиня.

— Ну, много же ты этакъ узнаешь! проговорилъ, смѣясь, графъ.

Любопытство очаровательной графини было возбуждено до величайшей степени. Какъ? хозяйство ея идетъ удивительно, малѣйшія желанія предупреждаются — и всѣмъ этимъ заправляетъ невидимый капитанъ?! Чрезъ нѣсколько минутъ камердинеръ возвратился съ докладомъ.

— Капитанъ извиняется, ваше сіятельство: онъ теперь въ конюшнѣ, и проситъ позволенія переодѣться.

— Что жъ онъ тамъ дѣлалъ? спросила графиня.

— Онъ показывалъ конюху, какъ сѣдлать верховую лошадь вашего сіятельства.

Графиня взглянула на мужа, потомъ на камердинера: ни тотъ, ни другой не улыбались.

— А! онъ сѣдлалъ Зюльму, проговорила графиня. Когда камердинеръ вышелъ, она спросила мужа:

— Что онъ за человѣкъ, твой капитанъ — Русскій или Итальянецъ?

— Итальянецъ, отвѣчалъ графъ лаконически.

Графиня усѣлась въ кресла, пододвинула ихъ къ мужу и съ нетерпѣніемъ спросила:

— Ну, а дальше?

— Ничего болѣе, отвѣчалъ графъ, лукаво улыбаясь: — потерпи немного, сама увидишь.

Прелестна была графиня, признаться сказать, въ эту минуту. Любопытство оживляло еще болѣе обыкновеннаго голубые ея глазки; миленькая ея головка, украшенная бѣлокурыми, пепельнаго цвѣта волосами, съ обильными локонами, граціозно упиралась на стройную ея ручку; она съ нетерпѣніемъ качала своей ножкой, которая выказывалась и пряталась подъ шелковый голубой пенуаръ. Жоржъ съ любопытствомъ слѣдилъ за ея движеніями, и тихо подсмѣивался надъ ея нетерпѣніемъ.

II.

— Вотъ и загадочный Тольди, сказалъ графъ, услыхавъ мужскіе шаги въ предъидущей комнатѣ.

Глазамъ графини предсталъ прекрасный собой мужчина, высокаго роста, съ черными какъ смоль глазами и волосами такого же цвѣта. Онъ былъ въ черномъ сюртукѣ, застегнутый по самый галстухъ, что придавало ему военную осанку; широкіе темно-сѣрые брюки съ черными лампасами довершали его одежду. Большой, открытый лобъ его носилъ отпечатокъ ума и твердости; улыбка его выражала доброту и простодушіе. Въ домашнемъ фактотумѣ, въ поспѣвающемъ вездѣ управляющемъ, графиня воображала увидѣть какого нибудь старичка, сѣдаго, почтеннаго, въ башмакахъ съ пряжками, — и смотрѣла съ недоумѣніемъ на выразительное лицо капитана Тольди, составлявшее такую разительную противоположность съ наружностью некрасиваго графа.

— Здравствуй, Жоржъ! сказалъ капитанъ, запросто кивнувъ головой.

Графинѣ онъ ловко поклонился, и спросилъ ее съ почтеніемъ, чѣмъ онъ можетъ служить.

— Такъ что вы другъ моего мужа? сказала съ улыбкой графиня.

— До самаго гроба! отвѣчалъ Тольди.

Графъ оставилъ кальянъ, и протянулъ ему дружески руки.

— Такъ зачѣмъ же вы здѣсь никогда не бываете? зачѣмъ вы не обѣдаете съ нами? и зачѣмъ вы прячетесь и уклоняетесь отъ заслуженной благодарности?

Графиня говорила съ живостью, но съ совершеннымъ равнодушіемъ; ей казалось неприличнымъ, что человѣкъ такого рода, какъ Тольди, принялъ на себя добровольно столь скромную роль; она подумала, что ужъ не бѣднякъ ли онъ какой нибудь, приходящійся съ-родни графу.

— Видите, графиня, отвѣчалъ очень просто и свободно капитанъ: — я ни какой благодарности не заслуживаю; я другъ Жоржа, и нахожу истинное удовольствіе блюсти за его интересами.

— Ты, вѣроятно, находишь также удовольствіе стоять, а не сидѣть, замѣтилъ, смѣючись, Жоржъ.

Тольди сѣлъ.

— Я теперь припоминаю, сказала графиня: — что я васъ видала изрѣдка, издали, на дворѣ. Но зачѣмъ же, будучи другомъ Жоржа, вы принимаете на себя такую второстепенную обязанность?

— Я совершенно равнодушенъ къ общественному мнѣнію, и живу собственно для себя, или, лучше сказать для васъ двухъ.

— Но я не могу быть равнодушна къ общественному мнѣнію на счетъ друга моего мужа....

— И помилуйте, графиня! распустите слухъ, что я оригиналъ, и дѣло съ концомъ.

Послѣ минутнаго молчанія капитанъ спросилъ:

— Выѣзжаете ли вы сегодня утромъ, графиня?

— Поѣдемте съ нами на Елагинъ, отвѣчала она.

— Какъ прикажете.

Тольди поклонился и вышелъ изъ кабинета.

— Что за добрѣйшее существо! сказалъ Жоржъ, проводя его глазами съ участіемъ.

— Ну, теперь разсказывай мнѣ, какія у васъ сношенія съ капитаномъ, сказала графиня, садясь на ручку, креселъ, занимаемыхъ мужемъ.

— Тольди, душа моя, потомокъ древняго рода въ Италіи, и чуть ли не древнѣе нашего; въ безпрестанныхъ смутахъ нашего отечества отецъ его потерялъ какъ-то все свое состояніе. Я нечаянно встрѣтился съ нимъ въ Миланѣ, оцѣнилъ его умъ, воспитаніе, хорошія качества и подружился съ нимъ. Тольди служилъ нѣкогда въ военной службѣ, гдѣ дошелъ до капитанскаго чина: потомъ побывалъ онъ въ Алжирѣ, гдѣ на-пропалую дрался съ Кабилами.

«Въ то время, когда мы съ нимъ сошлись, не было нигдѣ войны, а Толья ни спалъ, и бредилъ какъ бы ему подраться. Мнѣ нечего было дѣлать: я вспомнилъ Канназъ и предложилъ капитану попробовать счастья. Тольди съ радостью согласился, и мы отправились.

«Вскорѣ мы вступили въ армію волонтерами. Согласись, другъ мой, очень оригинальная мысль Итальянцамъ драться съ горцами, Кавказская война имѣетъ свои, совершенно особый характеръ.

«Ваши русскіе неподражаемые солдаты зайдутъ и какую нибудь трущобу, въ непроходимый лѣсъ; кругомъ вездѣ непріятель, и сколько его, невозможно счесть, а православнымъ и горя мало: идутъ себѣ припѣваючи по тропинкѣ, вдругъ — стой! тропинка пересѣклась, по бокамъ и сзади глушь, а впереди завалы, а за завалами черкесскія шапки и мѣткія ружья. Подумаютъ, случается, минуту-другую да и пошли на провалъ! Что меня всегда удивляло — это ничтожность потери людей послѣ такого рода предпріятій; кажется, всему отряду нужно бы лечь въ подобныхъ обстоятельствахъ, а смотришь только тридцать-сорокъ человѣкъ изъ строю вонъ… Однажды нашъ отрядъ вышелъ изъ лощины, поднялся на гору, и остановился, ожидая приказаній, въ виду опушки лѣса, изъ котораго выглядывали нѣсколько рядовъ заваловъ. Богъ его знаетъ, что причудилось Тольди, только въ сумерки, съ просонокъ, вдругъ онъ пустился къ ближайшему завалу; мы кричимъ ему, зовемъ назадъ — ничего не бывало: бѣжитъ какъ угорѣлый. Я вижу, что дѣло плохо: изрубятъ моего капитана ни за чти; сталъ я упрашивать молодцевъ помочь бѣдѣ, потому что всему отряду невозможно было тронуться безъ приказанія. Набралось охотниковъ человѣкъ двадцать. Мы бросились за Тольди, выручили, благодаря Бога; но изъ двадцати насъ вернулось только пять, считая и Тольди.

«Что тебѣ вздумалось сумашествовать?» допрашивали мы. «Право не знаю, отвѣчалъ онъ съ смущеніемъ: — мнѣ показалось, что кричатъ: „впередъ!“ а назадъ посмотрѣть мнѣ не пришло на умъ.»

«Послѣ этого происшествія я еще болѣе привязался къ Тольди. Знаешь, другъ мой, какъ выручишь человѣка изъ вѣрной погибели, онъ какъ-то становится драгоцѣннѣе.» Графиня обняла одной рукой мужа.

— Какой же ты смѣлый, мой Жоржъ! сказала она ласково.

— Да, я забылъ тебѣ сказать, продолжалъ графъ; — что Тольди, прежде еще описаннаго случая, привязался ко мнѣ душевно, — изъ ничтожнаго, впрочемъ, обстоятельства. Передъ отъѣздомъ нашимъ изъ Италіи, когда его хотѣли посадить въ тюрьму на двадцать тысячъ франковъ долгу; я пришелъ въ то время, какъ полицейскіе брали уже старика изъ дому: я заплатилъ деньги.

Графиня безъ церемоніи просто сѣла на колѣни жъ мужу, и сказала, ласкаясь:

— Благодарствуй, Жоржъ: ты поступилъ благородно!

— Я благородно сорю деньгами — ты хочешь сказать; что жъ, душа моя! червонцы круглые — пусть ихъ катаются.

— Ну ужъ это не совсѣмъ русская пословица, пpeрвала графиня, заливаясь дѣтскимъ смѣхомъ.

— Можетъ быть, сказалъ графъ, также смѣясь: — у меня такая вавилонская башня въ головѣ, что я часто, право, не знаю, на какомъ языкѣ думаю. Но возвратимся къ Тольди… День ото дня я болѣе и болѣе оцѣнялъ благородную, возвышенную дуну моего друга. На бивакахъ, въ опасностяхъ или въ веселомъ кругу товарищей, онъ всегда былъ одинаково смѣлъ, спокоенъ, невозмутимъ; мы его называли горячимъ философомъ, потому что онъ, бывало, когда рѣчь коснется до дружбы, такъ и мечетъ огнемъ, а дойдетъ дѣло до молодецкихъ и нѣжвыхъ проказъ, онъ вамъ читаетъ холодныя нравоученія. По окончаніи экспедиціи, мы уѣхали въ Италію и едва-едва застали въ живыхъ отца Тольди, который скончался на рукахъ своего сына. Много мы перечувствовали горя въ то время съ моимъ другомъ! Только что успѣли схоронить старика, какъ я получилъ извѣстіе изъ Парижа, что матушка моя больна при смерти. Мы поскакали въ Парижъ, и два мѣсаца Тольди раздѣлялъ у смертнаго одра моей матери самыя нѣжныя, неусыпныя попеченія. Матушка скончалась: я остался одинъ на бѣломъ свѣтѣ. Тольди сдѣлался мнѣ необходимымъ: онъ ухаживалъ за иной съ родительскою нѣжностью, Прошло нѣсколько мѣсяцевъ… независимое, большое состояніе, оставленное мнѣ покойницей матушкой, давало мнѣ средства жить богато, открыто. Вскорѣ я сдѣлался центромъ веселой и буйной молодежи; но Тольди отъ насъ удалялся и, казалось, грустилъ. Меня это огорчало, и мнѣ пришло на умъ, что другу моему тяжело становится жить на мой счеть и обязываться молокососу, котораго онъ старѣе шестью или семью годами.

— А который тебѣ годъ, прервала графиня? Я, право, не знаю.

— И нѣтъ никакой нужды знать!

— Но однакоже!…

— Какое тебѣ дѣло, другъ мой! на сердцѣ нѣтъ морщинъ. По разуму и опытности, продолжалъ комически Жоржъ: — мнѣ восемьдесятъ лѣтъ, а по чувству двадцать, — и довольно съ тебя!

Графиня, кажется, не удовольствовалась отвѣтомъ мужа, потому что она приложила розовый свой пальчикъ ко лбу и, казалось, дѣлала вычисленія. Жоржъ нѣжно поцѣловалъ ее, и продолжалъ свой разсказъ.

— Лишь только запала мнѣ въ голову мысль, что Тольди груститъ по милости своей денежной зависимости, а началъ обдумывать, какъ бы помочь горю. Я былъ расточителенъ, безрасчетенъ; нерѣдко случалось мнѣ проигрывать значительныя суммы въ одну ночь. — «Что будетъ въ самомъ дѣлѣ — подумалъ я — съ бѣднымъ моимъ Тольди, если я, помилуй Богъ, раззорюсь?… а чего добраго!» Все это я хорошенько пообдумалъ, да въ одинъ прекрасный день, когда мы сидѣли въ двоемъ послѣ завтрака, покуривая гаванскія сигары, я, послѣ довольно неловкаго, но краснорѣчиваго предисловія, покраснѣвъ до ушей, протянувъ Тольди дружески руку со вложеніемъ билета во сто тысячъ.

Графиня обняла мужа и прижала его къ груди.

— Вотъ спасибо, душа моя! ты чудный у меня мужъ. — Ну, что сказалъ на это капитанъ?

— Педро, продолжалъ графъ: — чрезвычайно поблѣднѣлъ, но не вымолвилъ ни единаго слова.

— А капитана зовутъ Педро!

— Да!… онъ не любитъ, чтобъ его звали Пьетро; Педро долго молчалъ, и наконецъ, возвращая мнѣ билетъ, сказалъ съ грустнымъ выраженіемъ: «Я думалъ, Жоржъ, что между нами вѣчный союзъ, и что мы никогда не разстанемся; что жъ, развѣ я тебѣ надоѣлъ?» — «А коли на то пошло, отвѣчалъ я. — такъ пусть будетъ по твоему; тебѣ же хуже! Если я раззорюсь въ-пухъ, раззоришься и ты со мной вмѣстѣ — вотъ и только». — «Помилуй, Жоржъ! у тебя очень достаточно, чтобы жить прилично твоему положенію въ свѣтѣ; правда, что ты немного расточителенъ, безпеченъ, — ну что жъ! тебѣ нуженъ вѣрный другъ, который занимался бы твоими дѣлами, удерживалъ бы тебя своими совѣтами!» Ты не можешь вообразить себѣ, Надя, съ какимъ чувствомъ выражался Тольди! Въ его голосѣ отзывалось нѣжнѣйшее родительское участіе; въ прямомъ, простодушномъ его взорѣ видна была безконечная, совершенная преданность. Я бросился къ нему на шею, и братски прижалъ его къ сердцу. «Отнынѣ и навсегда, горе и счастье пополамъ», сказалъ я съ увлеченіемъ. Съ этого дня Тольди прибралъ въ руки все наше хозяйство. Дѣло у него пошло на другой ладъ; неутомимый, всезнающій, онъ всюду поспѣвалъ, за всѣмъ смотрѣлъ собственнымъ хозяйскимъ глазомъ. — Его ни какой купецъ не перехитритъ; онъ всякаго жида проведетъ, каждаго барышника заткнетъ за поясъ. Всѣ любуются нашей упряжью, а лошади мнѣ и половины не стоятъ настоящей ихъ цѣны. Педро мѣняетъ, торгуетъ, барышничаетъ. Богъ его знаетъ, какъ онъ дѣлаетъ, а всегда концы съ концами сводитъ. Вотъ этотъ домъ, напримѣръ, онъ купилъ за безцѣнокъ, съ публичнаго торга, и въ два или три мѣсяца превратилъ его въ достойный тебя храмъ, мой милый кумиръ! Повѣришь ли, смѣшно разсказывать, но у него гдѣ-то устроена какая-то оранжерея или парникъ — право, не знаю, какъ это называется — гдѣ онъ выводитъ весною раннія произрастенія; тамъ у него и огурцы, и горошекъ, и спаржа, и артишоки; тамъ же онъ откармливаетъ куръ, гусей…

Графиня разразилась продолжительнымъ хохотомъ.

— Смѣйся, смѣйся, драгоцѣнная моя шалунья, продолжалъ графу — а во милости этихъ пустяковъ мы живемъ, сама ты сознаешься, какъ люди, у которыхъ пятьсотъ тысячъ доходу, а проживаемъ едва ли двѣсти.

— Да, онъ неоцѣненное сокровище, твой Педро! сказала графиня, утирая глазки, увлаженные продолжительнымъ смѣхомъ. — Я, пожалуй, влюблюсь въ него, прибавила она, улыбаясь.

— Шути, душа моя, а я серіозно безпокоился, что, пожалуй, Тольди мой тебѣ не понравится, и огорчался этой мыслью. — Онъ только и живетъ моимъ счастьемъ; онъ гордится моимъ щегольствомъ, богатствомъ, и счастливъ, когда мнѣ завидуютъ; о себѣ же онъ вовсе не заботится: ему не нужны ни экипажи, вы обѣды, ни пиры…

— Да что жъ онъ любитъ наконецъ? прервала графиня.

— Меня! отвѣчалъ просто и съ чувствомъ Жоржъ; — а теперь меня и тебя. — Ты понимаешь, Наденька, что между Тольди и мной не можетъ существовать ни какого преимущества; однако жъ, мнѣ никогда не удавалось уговорить ей жить одинаковой со мной жизнію. Онъ прячется въ своемъ уголкѣ, и довольствуется слѣдить издалека за моими поступками. Повѣришь ли, когда я былъ холостымъ, бывало захочешь пошалить… а что скажетъ Тольди? — подумаю — и остановлюсь во время. — Дружба, возведенная на такую возвышенную степень, чуть ли не выше чувства любви.

Графиня своей ручкою зажала ротъ Жоржу. Онъ поцѣловалъ ее нѣжно.

— Между мной и тобой — и любовь и дружба; но одна любовь взыскательна, а истинная дружба дышитъ самоотверженіемъ. — По твоему описанію, Жоржъ, сказала графиня, подумавъ немного — капитанъ идеалъ совершенства; въ наше время его не сумѣютъ оцѣнить.

— Ты права, Надя, мало людей въ состояніи оцѣнить Тольди. Я его душевно уважаю! и откровенно сознаюсь, что не стою его.

Графиня поцѣловала мужа за его скромность.

— Однако же, пора тебѣ одѣваться, если хочешь ѣхать на Елагинъ, сказалъ ей Жоржъ. — Дни еще не слишкомъ длины, несмотря на раннія весеннія замашки нашего непостояннаго и капризнаго апрѣля.

На Елагинскомъ мысѣ (à la ponte), куда модное общество съѣхалось утромъ подышать преждевременнымъ весеннимъ воздухомъ, всѣ смотрѣли съ удивленіемъ на красавца мужчину, привезеннаго на показъ блистательною графинею. — Капитанъ не зналъ ни души изъ окружающихъ графинину коляску. На обратномъ пути въ городъ графиня потребовала, чтобы Тольди въ этотъ день обѣдалъ за ея столомъ. Самовластное распоряженіе прелестной повелительницы принудило бѣднаго капитана затянуться въ ненавистный ему фракъ. Къ столу графиня одѣлась съ нѣкотораго рода изъисканностью и кокетствомъ, которыя обратили вниманіе самого даже мужа.

— Графъ Тольди, сказала она капитану, входя въ гостиную: — вы поѣдете съ вами послѣ обѣда въ концертъ! (Спектакля не было по случаю поста.)

Графиня выражалась, какъ видите, повелительно, что у женщинъ означаетъ: «попробуйте отказать, какъ разъ поссоримся.»

— Съ удовольствіемъ, отвѣчалъ Тольди: — только пожалуста не называйте меня графомъ: я отъ этого отвыкъ.

— Ну, пожалуй. Не сердитесь: г. капитанъ, и дайте мнѣ руку.

И живая, плѣнительная графиня пошла въ столовую, дружески опираясь на руку Тольди.

За столомъ капитанъ сидѣлъ прямо, неподвижно, слушалъ съ почтеніемъ графиню, которая безъ умолку говорила; отвѣчалъ рѣзко, отрывисто, — словомъ велъ себя такъ безтолково, что почти разсердилъ графиню, которой досадно стало, что ея любезность принимаютъ такъ холодно.

— Что съ тобой, Педро? говорилъ графъ. — Развеселись немного, не дичись, пожалуйста; подумаешь, глядя на тебя, что ты въ гостяхъ. Ты такимъ образомъ разсердишь Надю, и, пожалуй, надоѣшь ей.

Тольди простодушно улыбался, но не перемѣнилъ обращенія.

Когда они вышли изъ столовой, Тольди сказалъ, что обыкновенная жизнь его совсѣмъ иначе устроена, что онъ не привыкъ такъ поздно обѣдать, и, извиняясь, что онъ вялъ и неповоротливъ, признался, что ему просто спать хочется,

— Мое намѣреніе, сухо замѣтила обиженная графиня: — приглашая васъ въ концертъ, было провести вмѣстѣ вечеръ; но вы, пожалуйста, не безпокойте себя…

— Я поѣду съ вами, быстро проговорилъ Педро.

Онъ позвонилъ, и сказалъ вошедшему слугѣ:

— Заложить четырехъ-мѣстную карету, и, обратившись къ графинѣ, прибавилъ съ тонкой улыбкой: — если ужъ вы мнѣ это позволяете, такъ я и самъ не соглашусь оставить васъ вы на минуту въ продолженіе вечера.

Тольди сказалъ это неосторожно, потому что между выраженіемъ послѣдней фразы и обращеніемъ его во время обѣда была слишкомъ разительная противоположность. Графиня быстрымъ и хитрымъ взоромъ окинула Тольди, и задумалась. Капитанъ спохватился, и принялъ прежній холодный видъ. Въ половинѣ концерта онъ съ простодушіемъ сказалъ:

— Вы видите, графиня, что я порядочно скучный собесѣдникъ. Недаромъ я сидѣлъ въ своемъ уголкѣ.

— По правдѣ сказать, капитанъ, вы неразговорчивы.