Александр Николаевич Серов (Толстой) — ДО

I.

Въ отрывкѣ изъ «Воспоминаній», напечатанномъ въ «Русской Старинѣ», 1871 г. (т. III, стр. 421—456) говоря о М. И. Глинкѣ и его эпохѣ, я выразилъ, между прочимъ, опасеніе, чтобы меня не упрекнули за то, что я вывелъ преждевременно на показъ свою личность и заговорилъ о себѣ, какъ о мертвомъ, — опасенія мои, повидимому, были напрасны, такъ какъ отъ многихъ современниковъ описанной мною эпохи получилъ письменные сочувственные отзывы. Вотъ что писалъ мнѣ, напримѣръ, князь Дмитрій Александровичъ Оболенскій, нынѣ вице-президентъ императорскаго русскаго музыкальнаго общества:

«Сейчасъ прочелъ я вашу статью въ „Русской Старинѣ“. Очень радъ ея появленію. Она вѣрно возстановляетъ истину. Я очень хорошо помню эпоху, о которой идетъ рѣчь. Все это происходило именно такъ, какъ вы пишете. Мнѣ тяжело было читать въ Запискахъ Глинки тѣ мѣста, въ которыхъ онъ отзывается о васъ не вполнѣ дружелюбно».

«До появленія «Жизни за Царя», мы знали только романсы: Варламова, Алябьева, Верстовскаго, Гурилева и Ваши, и вся Россія ихъ пѣла. Печальный исходъ съ вашимъ «Birichino» (опера на итальянскомъ текстѣ) мнѣ очень памятенъ........

«Музыкальный разборъ вашъ „Жизни за Царя“ могъ казаться Глинкѣ не довольно строгимъ и глубокимъ, но на массу диллетантовъ онъ подѣйствовалъ сильнѣе и плодотворнѣе, чѣмъ разноглагольствованія другихъ рецензентовъ.. Все это считаю долгомъ справедливости высказать вамъ и кончить словами: „Да не смущается сердце ваше“. Вы въ свое время дѣлали дѣло и продолжаете его дѣлать. Это несомнѣнно».

Я печатаю это письмо для того, чтобы доказать, что въ артистическихъ нашихъ кружкахъ, къ сожалѣнію, существовали и еще существуютъ антагонизмъ и рознь, сильно вредящіе развитію искусства......

Съ невниманіемъ, почти съ пренебреженіемъ, относятся у насъ къ памяти умершихъ нашихъ художниковъ; такъ напримѣръ, объ артистической дѣятельности А. С. Даргомыжскаго не сказано почти ничего путнаго.

Я все выжидалъ, не появится-ли хотя краткій біографическій очеркъ покойнаго А. Н. Сѣрова. У него было много враговъ, но были также и усердные поклонники, которымъ, конечно, извѣстна и критическая, и артистическая дѣятельность покойнаго; но до сихъ шоръ нѣтъ еще ничего, за исключеніемъ краткаго некролога, напечатаннаго въ календарѣ г. Суворина (за 1872 г.) и небольшой статьи, напечатанной въ № 40 «Голоса», въ 1871 г.: подъ заглавіемъ: «Послѣдніе три часа жизни А. Н. Сѣрова».

Вотъ почему я рѣшился сдѣлать новую выписку изъ «Замогильныхъ моихъ записокъ». Чистосердечное, откровенное описаніе долголѣтнихъ моихъ столкновеній и, подъ конецъ его жизни, почти дружныхъ сношеній съ покойнымъ Сѣровымъ, могутъ послужить матеріаломъ для будущей его біографіи.

II

А. Н. Сѣровъ родился 11-го января 1820 г. и скончался 20-го января 1871 г.. Слѣдственно, всей жизни его было только 51-въ годъ и 9 дней.

Мало, очень мало для широкихъ замысловъ, наполнявшихъ его голову!

До 1851 г. въ артистическомъ мірѣ имя Сѣрова вовсе не было извѣстно. Покойный самъ сознавался, что онъ былъ самоучка, что наука музыкальнаго искусства, т. е., теорія и исторія музыки, давались ему туго. Вслѣдствіе этого, не смотря на громадный запасъ познаній и на сознаніе способности творчества, наполнявшаго его душу, А. Н. Сѣровъ не рѣшался до тридцать перваго года своей жизни выступить на артистическое поприще. Какой поучительный примѣръ для скороспѣлыхъ, юныхъ писателей!.....

Съ 1851 г. начали появляться въ различныхъ нашихъ періодическихъ изданіяхъ какъ-то, въ «Современникѣ», въ «Библіотекѣ для чтенія», въ «Пантеонѣ» и «Сынѣ Отечества» — музыкальныя рецензіи, подписанныя неизвѣстнымъ именемъ Сѣрова. Въ то время большинство читателей мало интересовалось спеціально-музыкальными вопросами, и потому на статьи Сѣрова не многіе обратили вниманіе; но мнѣ, какъ спеціалисту по части музыки и музыкальной критики, статьи эти были, конечно, извѣстны и я долго ломалъ себѣ голову, допытываясь: кто это изъ нашихъ музыкальныхъ, повидимому опытныхъ, дѣятелей скрывается подъ псевдонимомъ (какъ я полагалъ) Сѣрова. Однажды я даже выразилъ печатно мое недоумѣніе и это послужило первымъ поводомъ къ неудовольствію противъ меня со стороны Сѣрова; онъ долго не могъ мнѣ простить, что я принялъ его настоящую фамилію за псевдонимъ. Впослѣдствіи я понялъ, какъ непріятно должно было отозваться это предположеніе въ гордой душѣ Сѣрова, сознававшаго уже, что со временемъ онъ прославитъ это имя. Вскорѣ я узналъ, что Сѣровъ озлобленъ противъ меня за эту выходку и грозитъ разгромить меня въ пухъ и прахъ. Дѣйствительно, нѣсколько времени спустя, появилась въ «Москвитянинѣ» 1854 г. ядовитая статья, подписанная Сѣровымъ. въ которой, говоря о моей рецензіи оперы Глинки «Жизнь за Царя», Александръ Николаевичъ вопрошаетъ: «Для кого пишутся подобныя вещи? это просто-на-просто сугубая галиматья, т. е., такого рода галиматья, въ которой ни самъ авторъ, ни читатель ничего не понимаютъ». Тѣмъ не менѣе, смѣло могу похвалиться, что я много помогъ покойному Александру Николаевичу стать твердою ногою на музыкально-критическомъ поприщѣ, предоставивъ ему возможность сосредоточить свою практическую дѣятельность въ спеціальной, по этому предмету, газетѣ.

Вотъ какъ было дѣло. Въ началѣ 1855 г., г. Раппопортъ, тогда еще весьма молодой человѣкъ, задумалъ издавать еженедѣльную газету подъ названіемъ «Музыкальный и Театральный Вѣстникъ». Въ то время разрѣшеніе на изданіе газеты или журнала давалось не легко, и вотъ почему, вѣроятно, г. Раппопортъ обратился ко мнѣ съ просьбою — помочь ему въ этомъ дѣлѣ. Мнѣ удалось исходатайствовать требуемое дозволеніе; по отъ участія въ редакціи газеты я отказался, по недостатку свободнаго времени, указавъ г. Раппопорту на А. Н. Сѣрова, какъ на музыкальнаго критика, обладающаго и бойкимъ перомъ и значительнымъ запасомъ требуемыхъ свѣдѣній и познаній.

Г. Раппопортъ послушался моего совѣта и пригласилъ Сѣрова въ качествѣ постояннаго и главнаго сотрудника. Не прошло трехъ мѣсяцевъ какъ весь нашъ музыкальный міръ заговорилъ о статьяхъ Сѣрова. Титаническая гордость и самонадѣянность, сознаніе собственной силы и отрицаніе всѣхъ существующихъ до него русскихъ критиковъ — проглядывали въ каждой строкѣ А. Н. Сѣрова. Это съ первыхъ же статей придало въ глазахъ тогдашней публики большой авторитетъ Сѣрову.

Вотъ что сказано, между прочимъ, въ статьѣ, озаглавленной: «Музыка и толки о ней», помѣщенной въ 1-мъ No «Музыкальнаго и Театральнаго Вѣстника», вышедшаго въ свѣтъ 1-го января 1856 года.

«У музыкальнаго критика главная цѣль должна заключаться въ томъ, чтобы всѣми доступными средствами дѣйствовать на воспитаніе музыкальнаго вкуса публики. Средства для этой благой цѣли очень разнообразны, напримѣръ, не исключаются даже и сатира, насмѣшки надъ нелѣпостями, надъ заблужденіями ложнаго вкуса; не исключается и жаркая, но благородная полемика съ лицами убѣжденій противоположныхъ».

Программѣ на счетъ «сатиры, насмѣшки и жаркой полемики» Сѣровъ остался вѣренъ до конца; но иногда онъ увлекался и выходилъ изъ предѣловъ спокойной, безпристрастной критики. Желая сразу заявить предъ читателями, что онъ превыше всѣхъ существовавшихъ до него русскихъ музыкальныхъ критиковъ, Александръ Николаевичъ говорилъ, между прочимъ, въ первой же своей статьѣ, что «о музыкѣ у насъ судятъ или совершенные профаны, ничего не смыслящіе въ этомъ дѣлѣ, или музыкальные фельетонисты, которые слегка, на лету успѣли понахватать кое-какихъ свѣдѣній о музыкѣ, самыхъ поверхностныхъ, слыхали и о контрапунктѣ, и о ритмѣ, и о каденціяхъ, и о прочихъ музыкальныхъ премудростяхъ; ни сколько не понимая, для чего пишутся музыкальныя статьи, не догадываясь о серьезной дѣли критики, принимаются эти господа щеголять передъ публикою своими глубокими познаніями, и, въ самомъ дѣлѣ, нѣтъ ничего легче, какъ прослыть знатокомъ передъ незнатоками.»

«Какой же результатъ подобныхъ музыкальныхъ рецензій?» восклицаетъ авторъ. А вотъ какой: «Въ числѣ моихъ знакомыхъ», говоритъ онъ", есть много людей, которые искренно любятъ музыку, хорошо ее знаютъ и по этому самому положили себѣ за правило: никогда не читать ничего, что о музыкѣ пишется, считая все это праздною болтовнею, ни для кого не полезною, и вообще рѣшительными пустяками".

Эта грозная выходка направлена была прямо противъ меня, т. е., противъ Ростислава, потому что въ то время, кромѣ меня, никто не прибѣгалъ къ ученой терминологіи, говоря о музыкѣ. Первую свою статью Александръ Николаевичъ оканчиваетъ слѣдующими словами и пожеланіемъ: «Поле музыкальной критики у насъ въ Россіи почти не начинали воздѣлывать, а поле широкое, богатое… Между тѣмъ, въ русской читающей публикѣ несравненно болѣе истиннаго критическаго смысла, чѣмъ во многихъ другихъ народахъ (напр., во французскомъ); это служитъ доказательствомъ блистательнаго состоянія русской литературной критики, которая во многихъ отношеніяхъ опередила всѣ иностранныя. Почему же не позволить себѣ думать», восклицаетъ авторъ, «что постоянныя, дружныя, добросовѣстныя усилія могутъ, чрезъ нѣсколько лѣтъ, поставить и музыкальную критику въ Россіи на такое же видное и почетное мѣсто?» Дѣйствительно, отчего же и не пожелать, но для этого необходимы, какъ сказано, дружныя, добросовѣстныя усиленія, а ихъ-то у насъ и не оказывалось, да и не оказывается понынѣ. Каждый кружокъ тянетъ въ свою сторону и каждый готовъ утопить своего неединомышленника въ стаканѣ воды.

Поставивъ себя особнякомъ и порѣшивъ, что въ Россіи музыкальной критики до него не существовало, Александръ Николаевичъ приступилъ къ развѣнчанію европейскихъ знаменитостей. Громы его обрушились первоначально на Мейербера, какъ на композитора наиболѣе извѣстнаго и наиболѣе любимаго въ Россіи.

Въ 6-мъ No «Музыкальнаго и Театральнаго Вѣстника» (1856 г.) Александръ Николаевичъ прямо объявляетъ, что онъ не принадлежитъ къ числу жаркихъ поклонниковъ Мейерберовой музыки. «Есть люди, — говоритъ онъ, — которые нисколько не задумавшись, ставятъ Мейербера не только что выше всѣхъ современныхъ композиторовъ, но даже ставятъ просто на ряду съ первѣйшими геніями, на ряду съ Моцартомъ, Бетховеномъ! Такихъ отъявленныхъ мейерберовцевъ, — пишетъ онъ, — еще очень, очень много, и, къ сожалѣнію, даже между людьми, искренно любящими и понимающими музыку. Рѣшившись прямо высказать убѣжденія, совершенно противоположныя; рѣшившись постоянно, при каждомъ случаѣ, „доказывать“ мейерберистамъ, до какой степени они заблуждаются, придавая своему полу-богу слишкомъ много значенія въ искусствѣ, придавая ему качества, которыхъ въ немъ нѣтъ и въ поминѣ; рѣшившись доказать, что пора, наконецъ, разжаловать Мейербера изъ безсмертныхъ геніевъ въ замѣчательные, но преходящіе, эфемерные таланты, — я знаю, что подниму противъ себя цѣлый ураганъ негодованія; тѣмъ не менѣе, я, какъ всегда, буду высказывать свои убѣжденія прямо на чистоту, не стѣсняясь какими-нибудь внѣшними условіями и въ полной увѣренности, что правда возьметъ свое».

Далѣе Сѣровъ говоритъ, что тотъ, кто искренно, въ самомъ дѣлѣ, любитъ музыку, положимъ, Бетховена, тотъ рѣшительно не можетъ восхищаться Мейерберомъ, а если встрѣчается еще много любителей музыки, въ которыхъ горячая любовь къ Бетховену (даже къ послѣднимъ его произведеніямъ) преспокойно помѣщается рядомъ съ фанатическимъ поклоненіемъ къ Мейерберу, то это значитъ только, что музыкальный вкусъ этихъ господъ еще не развитъ, что имъ не угодно отличатъ мишуру отъ золота, разноцвѣтный камешекъ — отъ брилліантовъ…

«Надо хорошенько вникнуть въ стиль, въ манеру Мейербера», — говоритъ Сѣровъ въ 7-мъ No «Музыкальнаго и Театральнаго Вѣстника», — «тогда легко убѣдиться, что весь этотъ стиль не больше, какъ декорація. Ученый контрапунктъ Мейербера не въ самомъ дѣлѣ контрапунктъ, а только будто бы контранунктъ; строгость формы тоже только будто бы строгость; серьезность мысли тоже только для виду. Вообще можно сказать, что онъ морочитъ людей».

Въ заключеніе этого строгаго приговора Сѣровъ утверждаетъ, что у Мейербера все основано на разсчетѣ, что онъ ловкій дипломатъ и что не даромъ же остроумный Гейне постоянно величаетъ его — синьоромъ Джіакомо Макіавелли!

Мнѣ кажется, что въ настоящемъ случаѣ даровитѣйшій нашъ соотечественникъ, покойный А. Н. Сѣровъ, поступалъ также макіавелически. Онъ очень хорошо зналъ, что ничто такъ не увлекаетъ читателей (по крайней мѣрѣ, читателей той эпохи). какъ смѣлое, задорное порицаніе признанныхъ авторитетовъ. Онъ зналъ, что только этимъ способомъ онъ можетъ сразу озадачить, такъ сказать, публику, — и не погнушался прибѣгнуть къ этому средству. Разсчетъ Александра Николаевича оказался вѣрнымъ. О смѣлыхъ выходкахъ его противъ Мейербера всѣ заговорили, а между тѣмъ, я не только убѣжденъ, но и имѣю доказательство, что даровитый авторъ «Рогнѣда» не только не гнушался музыкою Мейербера, но и глубоко ей сочувствовалъ.

Однажды мы присутствовали съ нимъ на представленіи «Роберта». Это было уже въ то время, когда полемическія наши препирательства были въ полномъ разгарѣ; вслѣдствіе этого мы перестали кланяться другъ другу и тщательно избѣгали всякаго сближенія. Въ представленіи, о которомъ идетъ рѣчь, въ партерѣ было довольно пусто; Александръ Ивановичъ сидѣлъ на одномъ изъ боковыхъ креселъ третьяго ряда, а я нѣсколько позади, въ четвертомъ ряду. При исполненіи великолѣпнаго хора пилигримовъ въ 5-мъ дѣйствіи, Сѣровъ вдругъ повернулся въ мою сторону и выразительнымъ жестомъ показалъ, что у него выступила слеза на глазахъ; я укоризненно покачалъ головой. Этимъ и кончилось мимическое наше изліяніе чувствъ. Не подтверждаетъ-ли это справедливость сказанныхъ мною словъ, а именно, что въ данномъ случаѣ покойный Сѣровъ поступалъ макіавелически? Печатно онъ называлъ Мейербера интриганомъ, виртуозомъ, акробатомъ, а въ глубинѣ души сочувствовалъ его музыкѣ.

Я не берусь, конечно, прослѣдить шагъ за шагомъ за дѣятельностью покойнаго Александра Николаевича на поприщѣ музыкальной критики; но для полнѣйшей характеристики критическихъ колебаній даровитаго нашего соотечественника, я приведу высказанное имъ мнѣніе въ 1856 году о Вагнерѣ.

Въ примѣчаніяхъ къ статьѣ Ф. Листа о «Робертѣ», А- Н. Сѣровъ говоритъ, между прочимъ: «Публика наша ничего еще не знаетъ о вопросѣ, который волнуетъ всю учено-музыкальную Германію: о вагнеровскомъ вопросѣ. Вагнеръ задумалъ коренную реформу драматической музыки; онъ хочетъ ее сблизить съ текстомъ до-нельзя, еще гораздо больше, чѣмъ, напримѣръ, въ операхъ Глука, т. е., чтобы въ оперѣ никакъ не слушали музыку, а слушали драму, музыкально выраженную. Идеаломъ для него мелькаетъ древне-греческая трагедія, гдѣ сливались всѣ искусства....... Но такъ какъ для осуществленія этого идеала, и, по мнѣнію самаго Вагнера, еще „долга пѣсня“, то онъ „ad interem“ стремится, по возможности, исправить недостаточность существующей оперной музыки, самъ сочиняя оперы (текстъ и музыку), во многомъ, будто бы, подходящія къ окончательному сліянію искусствъ. Въ теоріяхъ его, конечно. несбыточныхъ въ существѣ, проглядываетъ много и правды, по крайней мѣрѣ, стремленія его проникнуты восторженною любовью къ искусству и къ человѣчеству до самыхъ чудовищныхъ, размѣровъ увлеченій фанатизма. Что же касается до его оперъ, то въ нихъ видно несомнѣнное дарованіе, но (hear! hear!!) вездѣ огромность намѣренія, претензіи, въ постоянной борьбѣ съ безсиліемъ автора, какъ художника, съ неодолѣніемъ технической стороны дѣла. Вотъ почему часто эти оперы, вмѣсто образцовыхъ твореній, какими они кажутся на глаза Листа и другихъ вагнеристовъ, представляются насильственнымъ, вымученнымъ произведеніемъ очень даровитаго, но не доучившагося диллетанта. Общее впечатлѣніе его музыки — несносная скука и какое-то мучительное чувство и неудовлетвореніе».

Далѣе авторъ говоритъ о Вагнеровой мелодіи: «Листъ часто толкуетъ о Вагнеровской мелодіи, какъ о чемъ-то новомъ, оригинальномъ, неслыханно превосходномъ. На дѣлѣ это, увы! не такъ… мелодическая часть въ операхъ Вагнера очень слаба. Большая часть его музыки, болѣе или менѣе драматически вѣрно продекламированная, но, тѣмъ не менѣе, скучная, утомительная мелопея (psalmodie), на грунтѣ вычурной, изысканной, непріятно-оригинальной гармоніи и не менѣе вычурной оркестровки (а la Meyerbeer и а la Berlioz)» и пр., и пр.

Впослѣдствіи — и весьма даже скоро — почтенный Александръ Николаевичъ сдѣлался горячимъ, отъявленнымъ вагнеристомъ и даже многихъ изъ насъ втянулъ въ вагнеризмъ. Извѣстно также, что «Юдиѳь», первая его опера, написана подъ вліяніемъ Вагнерова стиля. Дорого бы далъ, я думаю, покойный, чтобы вышеприведенный его отзывъ о Вагнерѣ не срывался бы у него съ языка; но, по моему мнѣнію, это нисколько не умаляетъ ни таланта, ни значенія въ дѣлѣ музыки покойнаго Александра Николаевича.

Какъ композиторъ, Сѣровъ былъ несравненно выше Сѣрова-критика. Онъ былъ слишкомъ впечатлителенъ, натура у него была слишкомъ страстная, чтобы удержаться отъ увлеченія, а при такихъ условіяхъ, спокойная, безпристрастная критика не мыслима. Вотъ почему я нисколько не удивляюсь, что, два года спустя, въ.той же газетѣ, изъ которой сдѣланы предъидущія выписки, Сѣровъ отзывается уже о Вагнерѣ, какъ о композиторѣ, одаренномъ громаднымъ талантомъ, — и въ томъ же году отправляется въ Германію, чтобъ познакомиться именно съ Вагнеромъ и его твореніями, и возвращается оттуда вагнеристомъ съ головы до ногъ, чему служитъ доказательствомъ какъ первая его опера «Юдиѳь», такъ и послѣдующая его критическая дѣятельность.

Въ этомъ случаѣ высказалась во всей силѣ воспріимчивость и впечатлительность артистической его натуры. Повторяю еще разъ, что этотъ быстрый переходъ отъ совершеннаго отрицанія таланта Вагнера къ фанатическому восхваленію, со стороны покойнаго Александра Николаевича нисколько меня не удивляетъ; но сближеніе этихъ двухъ противуположныхъ мнѣній весьма интересно въ психическомъ отношеніи. Какъ силенъ долженъ былъ быть напоръ художественныхъ впечатлѣніи на душу покойнаго Сѣрова, чтобы измѣнить столь радикально воззрѣнія его на талантъ Вагнера.

III.

Въ началѣ этой выписки изъ «Воспоминаній» была выражена много мысль, что рознь и антагонизмъ, существующіе въ нашихъ артистическихъ кружкахъ, тормозятъ дѣло. Дѣйствительно, при большемъ общеніи между людьми, посвятившими свою жизнь искусству, многіе вопросы, которые теперь разрываются, такъ сказать, на клочки, могли бы быть обсуждены и порѣшены сообща. Но между словомъ и дѣломъ большая разница, и я долженъ признаться, что въ 1856 г. я поступилъ совершенно противоположно тому принципу, о которомъ проповѣдывалъ. При появленіи «новой силы» на поприщѣ музыкальной критики, мнѣ слѣдовало бы постараться сблизиться съ А. Н. Сѣровымъ для обмѣна мыслей и для совмѣстнаго, по возможности, служенія искусству; но я этого не сдѣлалъ по слѣдующимъ причинамъ. Я зналъ, во-первыхъ, что Александръ Николаевичъ питаетъ ко мнѣ сильное неудовольствіе за вышеупомянутое предположеніе на счетъ псевдонима; а во-вторыхъ, къ стыду моему, я долженъ сознаться, что самолюбіе мое было задѣто за живое, не столько собственно статьею Сѣрова, помѣщенной, два года предъ тѣмъ, въ «Москвитянинѣ», сколько высокомѣрнымъ, докторальнымъ тономъ писателя, выступающаго впервые на поприще музыкальнаго критика. Въ то время мнѣнія мои на счетъ музыки пользовались большимъ авторитетомъ и признаюсь, что мнѣ досадно было, что новобранный критикъ говоритъ такъ смѣло, такъ самонадѣянно и такъ громко! Сознаюсь, что это — мелочное самолюбіе, которое, какъ и слѣдовало ожидать, привело только къ пустой полемикѣ.

Съ 1-го января 1856 года съ каждымъ новымъ нумеромъ «Музыкальнаго и Театральнаго Вѣстника» появлялась новая статья А. Н. Сѣрова, въ которой, съ свойственною ему самоувѣренностью, онъ громилъ Мейербера и провозглашалъ приговоры, менѣе или болѣе несправедливые и подлежащіе, какъ видно изъ предъидущихъ выписокъ, апелляціи и измѣненію.

Я это очень хорошо понималъ и тогда уже, но высокомѣрный тонъ Александра Николаевича раздразнилъ меня и, вмѣсто спокойнаго и безпристрастнаго обсужденія предмета, я отзывался о критикахъ Сѣрова съ пренебреженіемъ, удивляясь смѣлости и самонадѣянности, — писалъ я, — новаго пришельца, ничѣмъ еще о себѣ не заявившаго на поприщѣ музыкальной композиціи. Справедливость требуетъ сказать, что Александръ Николаевичъ сначала довольно терпѣливо переносилъ мои колкости, потому что только въ мартѣ мѣсяцѣ рѣшился написать въ 11 No «Музыкальнаго и Театральнаго Вѣстника» длинную статью, озаглавленную «Отвѣтъ Ростиславу».

Въ этой статьѣ, занявшей восемь столбцовъ газеты, онъ возражаетъ на нѣкоторыя изъ сдѣланныхъ мною замѣчаній въ довольно приличномъ и умѣренномъ тонѣ, объясняя читателямъ, почему Ростиславъ стоитъ, какъ-будто бы на сторожѣ, въ отношеніи всего, что онъ печатаетъ.

«Чѣмъ же это объяснить себѣ», восклицаетъ онъ, «что, по случаю меня, г. Ростиславъ гоняется, какъ говорятъ, за каждой мухой съ обухомъ?» — "А вотъ чѣмъ, — отвѣчаетъ Сѣровъ, — одинъ французскій писатель замѣтилъ очень справедливо: «ничто не читается нами съ такимъ вниманіемъ, какъ то, что пишутъ наши враги, наши литературные противники». «Значитъ главный сотрудникъ „Вѣстника“ по части музыкальной (т. е., самъ Сѣровъ) не совсѣмъ въ ладахъ съ музыкальнымъ фельетонистомъ „Сѣверной Пчелы“? Г. Ростиславъ этого самъ не скрываетъ, намекая на „непріязненность“ нашихъ столкновеній. Поводомъ этого столкновенія послужила брошюрка „Разборъ оперы Жизнь за Царя“. Въ свое время я написалъ противъ этой брошюрки критическую статью, въ которой, какъ самъ г. Ростиславъ выражается, я доказывалъ весьма серьезно, что онъ не имѣетъ никакого понятія о теоріи музыки. Мой тогдашній тезисъ приведенъ г. Ростиславомъ не совсѣмъ точно, но г. Ростиславъ однажды навсегда можетъ быть увѣренъ, что если я доказываю что-нибудь печатно, то навѣрное не иначе, какъ съ искреннимъ убѣжденіемъ и всегда весьма серьезно, иначе и писать не сталъ бы. Писать несерьезные, легенькіе фельетоны, мотылькомъ порхающіе съ предмета на предметъ, лишенные всякаго внутренняго содержанія, всего, сколько-нибудь похожаго на дѣльную мысль, нѣчто въ родѣ „une causerie de salon“, и такъ нравиться многимъ читателямъ, — все это, къ сожалѣнію, не по моей части».

Вся статья написана въ этомъ тонѣ, т. е., не безъ ироніи, но прилично и умѣренно; притомъ же редакторъ «Вѣстника» присовокупилъ отъ себя замѣтку, въ которой, поблагодаривъ Ростислава за оказанное къ издаваемой имъ газетѣ вниманіе, говоритъ, между прочимъ: «Что же касается до полемики г. Ростислава съ г. Сѣровымъ, то это ихъ дѣло; познанія ихъ въ трудномъ дѣлѣ критики я вполнѣ цѣню и уважаю, но въ полемикѣ двухъ музыкальныхъ рецензентовъ не принимаю рѣшительно никакого участія. Г. Сѣровъ, какъ постоянный и дѣятельный мой сотрудникъ, имѣлъ полное право требовать отъ меня мѣста въ столбцахъ моего журнала и я счелъ долгомъ напечатать его отвѣтъ г. Ростиславу безъ всякихъ измѣненій. Притомъ, самъ же г. Ростиславъ въ своей статьѣ говоритъ о необходимости полемики въ критикѣ. Я совершенно съ нимъ согласенъ и съ удовольствіемъ готовъ буду помѣстить въ „Музыкальномъ же Вѣстникѣ“ возраженія г. Ростислава, если онъ признаетъ это нужнымъ».

Но, не смотря на умѣренный и приличный тонъ статьи Сѣрова и учтивое предложеніе редактора г. Раппопорта, возраженіе въ «Музыкальный Вѣстникъ» я не посылалъ, а продолжалъ писать въ "Сѣверной Пчелѣ, что послужило поводомъ къ безполезной критической полемикѣ, продолжавшейся нѣсколько лѣтъ. Впрочемъ, одно время между воюющими, г. е., между Сѣровымъ и Ростиславомъ, заключено было перемиріе, которое, однако же, недолго продолжалось. 3-го февраля 1857 года русскій музыкальный міръ и вся мыслящая Россія потерпѣла горькую утрату. Въ этотъ день Михаилъ Ивановичъ Глинка, незабвенный авторъ двухъ образцовыхъ русскихъ оперъ: «Жизнь за Царя» и «Русланъ», скончался въ Берлинѣ. Бренные останки покойнаго привезены были въ Петербургъ и на отпѣваніи, въ Александро-Невской Лаврѣ, собрались, конечно, всѣ почитатели великаго композитора. Тутъ я встрѣтился съ А. Н. Сѣровымъ и, съ свойственною намъ обоимъ впечатлительностью, подали другъ другу руку и поклялись надъ прахомъ великаго художника прекратить на-вѣкъ личныя препирательства и посвятить критическую нашу дѣятельность исключительно на обсужденіе вопросовъ, касающихся до развитія у насъ музыкальнаго искусства. Къ сожалѣнію, пылкій Александръ Николаевичъ не вытерпѣлъ: не прошло трехъ мѣсяцевъ, какъ онъ напечаталъ статью подъ заглавіемъ: «Ѳома Діафореусъ и Ростиславъ», въ которой послѣдній выведенъ въ комическомъ видѣ. Не довольствуясь этимъ, авторъ влагаетъ въ уста Ростислава сознаніе, что онъ будто бы пишетъ критику на современныя композиціи не по убѣжденію, а соображаясь съ салонными требованіями. За симъ послѣдовалъ, разумѣется, вторичный разрывъ и ожесточенная полемика, продолжавшаяся вплоть до 1863 года, т. е., до появленія на сценѣ оперы «Юдиѳь».

Обоюдному нашему раздраженію не мало способствовалъ пріѣздъ Вагнера въ Петербургъ. Въ то время А. Н. Сѣровъ отрекся уже отъ прежнихъ заблужденій (см. выписку изъ 5 No «Музыкальнаго и Театральнаго Вѣстника») и называлъ тупоумными идіотами всѣхъ, которые не приходили въ неописанный восторгъ, слушая музыку Вагнера. Я, съ своей стороны, не слыхавъ еще оперъ Вагнера на сценѣ, относился къ его музыкѣ довольно равнодушно и даже дозволялъ себѣ сомнѣваться въ раціональности и необходимости коренной реформы, проповѣдываемой нѣмецкимъ музыкальнымъ реформаторомъ. Въ началѣ. 1856 года и А. Н. Сѣровъ былъ того же мнѣнія, но теперь онъ выходилъ изъ себя и металъ громы (въ «С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ») противъ невѣжественнаго, по выраженію его, Ростислава.

Предавая забвенію всѣ эти горестныя столкновенія и безполезную полемику, перейду прямо къ 1863 году, т. е., къ той эпохѣ, когда покойный А. Н. Сѣровъ вдругъ воспрянулъ и предсталъ предъ публикою во всеоружіи знающаго, опытнаго и въ высшей степени замѣчательнаго композитора. Но предварительно приведу здѣсь два письма, писанныя, если не ошибаюсь, въ концѣ 1861 года. Въ одномъ изъ нихъ М. А. Балакиревъ, тогда еще молодой человѣкъ, но принадлежавшій уже къ кружку будущихъ нашихъ новаторовъ, сгрупировавшихся послѣ смерти М. И. Глинки вокругъ А. С. Даргомыжскаго, излагаетъ вкратцѣ мнѣніе свое на счетъ 1-го акта оперы «Юдиѳь», препровожденной къ нему на разсмотрѣніе, а въ другомъ А. Н. Сѣровъ задаетъ ему, т. е., г. Балакиреву, заслуженный отпоръ. И то, и другое письмо представляютъ интересный матеріалъ для характеристики тогдашней эпохи относительно музыкальныхъ воззрѣній. Въ то время вышепомянутый кружокъ превозносилъ до небесъ молодаго Балакирева, возлагая на него самыя свѣтлыя надежды, и самъ А. Н. Сѣровъ неоднократно отзывался о немъ въ «Вѣстникѣ» съ большой похвалой.

Вотъ почему, вѣроятно, Александръ Николаевичъ, не смотря на свою гордыню и полное сознаніе собственныхъ художническихъ силъ, рѣшился препроводить къ г. Балакиреву — 1-й актъ партитуры неоконченной еще оперы. Горько же былъ наказанъ покойный Александръ Николаевичъ за оказанное имъ довѣріе къ художественной зрѣлости молодаго Балакирева. Вотъ какъ отозвался Милій Алексѣевичъ о замѣчательномъ произведеніи Сѣрова:

«Посылаю вамъ «Юдиѳь», о которой еще ничего не могу сказать вамъ, во-первыхъ, потому, что я просмотрѣлъ не все, и то кое-какъ, а во вторыхъ, потому, что можно сказать что-нибудь дѣльное только тогда, когда узнаешь всю оперу, — а то это было бы похоже на то, что по Интродукціи судить обо всей Симфоніи.

«Одно можно сказать, что въ оркестрѣ много художественныхъ претензій, но большая часть ихъ не выйдетъ. Массой авторъ владѣетъ плохо, наклоненъ болѣе къ легкой оркестровкѣ. Еще одно могу сказать (замѣчаніе диллетанское, добавляетъ г. Балакиревъ), окончаніе очень красиво, начиная съ такта, гдѣ басы поютъ на с.... къ нимъ прикладываются аккорды другихъ голосовъ la mineur (съ задержкою квинты 9 — цедурнаго аккорда), и, наконецъ, къ этому всему басы — д и а. Это очень красиво. Этими замѣчаніями я и долженъ ограничиться на первый разъ. Весь вашъ М. Балакиревъ».

На этомъ же письмѣ, т. е., на томъ же листкѣ бумаги, Александръ Николаевичъ отвѣтилъ (обращаясь къ М. П. М.) съ слѣдующимъ назиданіемъ:

«На сообщенныя вами, М. П., строчки М. А. Балакирева, по случаю 1-го акта моей „Юдиѳи“, я долженъ бы ограничиться, по настоящему, молчаніемъ, такъ какъ самъ Балакиревъ въ первыхъ же словахъ объяснилъ, что не успѣлъ хорошенько, какъ слѣдуетъ, просмотрѣть доставленную ему партитуру, а познакомился съ нею кое-какъ, слѣдовательно, и мнѣніе свое составилъ, кое-какъ». Таковыя же мнѣнія, какъ извѣстно, не имѣютъ и не должны имѣть ни малѣйшей цѣны. Но, признавая въ М. А. замѣчательную техническую способность къ музыкѣ, я считаю своимъ долгомъ пояснить вамъ, насколько и почему именно, на основаніи его кое-какихъ строчекъ о моемъ 1-мъ актѣ, я отрицаю въ немъ высокое пониманіе сущности музыкальнаго дѣла, т. е., эстетической, художественной стороны музыки.

«Я давно уже доказывалъ вамъ что (по моимъ практическимъ замѣчаніямъ), чѣмъ сильнѣе въ комъ техническое знаніе музыки, тѣмъ, къ сожалѣнію, с_л_а_б_ѣ_е разумѣніе самой сущности дѣла. Шуманъ сказалъ горькую правду: «Нѣтъ на свѣтѣ людей дальше отъ музыки и ея цѣлей, какъ музикусы ex professo». Никогда никому изъ нихъ ни малѣйшаго дѣла нѣтъ — кто поетъ, о чемъ поетъ, въ чемъ положеніе сценическое, въ чемъ драматическая задача; они видятъ только свои флейточки, кларнетики, фаготики, свои аккордики, а тамъ, гдѣ по сюжету и его осуществленію должны выступить слезы, они видятъ, «въ счастливомъ случаѣ», только красивый звукъ, красивое сочетаніе нотъ!!!.. Объ Миліѣ Алексѣевичѣ, признаюсь, до сихъ поръ я былъ гораздо лучшаго мнѣнія, но теперь убѣдился, что и онъ принадлежитъ вполнѣ къ отряду музикусовъ ex professo, готовыхъ омузицировать, при случаѣ, и басни Крылова, и руководство ко Всеобщей Исторіи Кайданова, лишь бы были ноты и аккорды.

«Эти люди могутъ быть порядочными музыкантами въ оркестрѣ, порядочными капельмейстерами (но не б la Wagner, конечно), порядочными педагогами платныхъ и безплатныхъ школъ, но никогда не будутъ истинными цѣнителями художественныхъ произведеній!

«Можно-ли, оглянувъ серьезную партитуру вскользь, не вникнувъ въ содержаніе текста, воспроизведеннаго въ музыкѣ, высмотрѣвъ тамъ аккордъ духовыхъ, а тамъ аккордъ смычковыхъ, — отважиться на такое мнѣніе, на такой приговоръ, что «авторъ массою владѣетъ плохо и больше наклоненъ къ легкой.оркестровкѣ» (хороша легкая оркестровка въ 1-мъ актѣ Юдиѳи!! а главное, къ мѣсту, а propos, точно, въ «Наташѣ» — Вильбоа).

«Критикъ или критикующій „хотя бы по случаю“ долженъ или дать себѣ полный отчетъ въ каждомъ словѣ, или безъ этого не произносить никакого слова (особенно, когда его объ этомъ не спрашивали). Кто же иначе поступаетъ, этимъ самымъ доказываетъ свою неспособность къ истинной критикѣ, свою инкомпетентность въ дѣлѣ искусства, свое чисто ремесленное направленіе. Все это я прилагаю къ сужденію М. А. Балакирева, въ полномъ убѣжденіи, что его приговоръ — чистосердеченъ, иначе и упоминать объ этомъ приговорѣ не подобало. А. Сѣровъ».

Изъ всего вышесказаннаго видно, что покойный Александръ Николаевичъ, сбираясь выступить на судъ публики съ пяти-актной оперой, не пользовался никакой извѣстностью по части композиціи и находился въ разладѣ и съ преобладающею въ то время музыкальною критикою, и съ тѣми музыкальными силами, которыя сгруппировались вокругъ А. С. Даргомыжскаго. Вотъ почему о новой оперѣ, подлежащей скорой постановкѣ на нашей сценѣ, ходили самые разнорѣчивые толки. Иные говорили, что это просто-на-просто сугубая галиматья, а другіе отзывались о ней съ похвалой.

Что касается до моего личнаго мнѣнія, то я тогда не питалъ никакого довѣрія къ композиторскому дарованію самоучки, ничѣмъ себя не ознаменовавшему по части композицій до 43-хъ лѣтняго возраста. По этой причинѣ я долго не искалъ случая ознакомиться. съ новымъ произведеніемъ, но, наконецъ, не вытерпѣлъ и отправился на одну изъ послѣднихъ репетицій. Съ перваго же нумера я понялъ и почувствовалъ, что это произведеніе не новичка, а опытнаго, знающаго и глубокомыслящаго композитора.

Пользуясь темнотою мало освѣщенной залы театра, я избѣгалъ показаться на глаза композитору, не желая никакого съ нимъ сближенія. Я прослушалъ всю оперу до конца съ напряженнымъ вниманіемъ и вернулся домой, по истинѣ, какъ бы въ чаду. Я чувствовалъ, что злоба, накипѣвшая въ душѣ моей противъ задорнаго и часто несправедливаго критика, таяла и исчезала подъ вліяніемъ глубокаго сочувствія, внезапно овладѣвшаго мною къ композитору. Съ горяча я тотчасъ послалъ въ «Сѣверную Пчелу» восторженную замѣтку, не мало озадачившую какъ самого композитора, такъ и весь нашъ музыкальный міръ, слѣдившій за нашими многолѣтними препирательствами.

V.

На другой день послѣ появленія «Юдиѳи» на сценѣ, я приступилъ къ подробному обзору новой оперы. Въ душѣ моей бушевали не совсѣмъ еще улегшіяся страсти — остатки озлобленія противъ долголѣтняго литературнаго противника и какое-то недоумѣніе: я никакъ не могъ понять, какимъ это чудомъ сорока-трехъ-лѣтній самоучка, не испробовавъ предварительно своей силы въ менѣе обширныхъ композиціяхъ, вдругъ воспрянулъ, какъ сказано выше, во всеоружіи опытнаго композитора. Первую статью о «Юдиѳи» я началъ слѣдующею напыщенною фразою: «Выпью до дна горько-сладкую чашу; до конца исполню тяжко-пріятный долгъ и погружусь въ самую глубь новой оперы».

Дѣйствительно, положеніе мое было довольно затруднительно; во мнѣ боролись два совершенно противоположныя чувства: съ одной — стороны, враждебное расположеніе къ личности композитора, а съ другой — непреодолимое влеченіе къ его музыкѣ.

«Чтобы дать окончательно точное понятіе о трудности предстоящей намъ задачи, — писалъ я, — мы приведемъ здѣсь небольшую выписку изъ послѣдней статьи г. Сѣрова, написанной не по убѣжденію, — нѣтъ! потому что онъ очень хорошо зналъ, что мы не совсѣмъ сочувствуемъ Вагнеру, не по недостатку пониманія, или, такъ сказать, музыкальнаго чутья, а написанной единственно съ цѣлью уязвить и сокрушить до основанія всѣхъ своихъ противниковъ.

«Почему, — пишетъ онъ, говоря лично обо мнѣ („С.-Петербургскія Вѣдомости“ 1863 г., № 52-й), — почему не предположить, что у насъ какой-нибудь борзописецъ изъ самыхъ неопасныхъ, способный довольно вѣрно оцѣнить, напримѣръ, оперу К. П. Вильбоа (забывая съ намѣреніемъ сотни подробнѣйшихъ разборовъ, сдѣланныхъ мною), наговоривъ о вагнеровской музыкѣ бездну диковинокъ (менѣе ядовитыхъ, чѣмъ тѣ, которыя высказывалъ Сѣровъ въ 5-мъ No „Вѣстника“), назоветъ, напримѣръ, прелюдію къ „Лоэнгрину“ балетной музыкой, а прелюдію къ „Тристану“ — кошмаромъ. Бумага все терпитъ! Не полемизировать съ подобными господами хотѣлъ я, — это была бы профанація, когда рѣчь идетъ о Вагнерѣ, — а только заявить публикѣ мнѣ желалось, что тупоумію и пустословію музыкальныхъ нашихъ фельетонистовъ широкое раздолье по случаю концертовъ Вагнера» и проч., и проч.

«Какъ видите, что ни слово — то ругательство, ничѣмъ не заслуженный щипокъ и преднамѣренное искаженіе истины. Скажите: можетъ-ли столько злобы и неправды совмѣститься въ одной и той же душѣ, съ чистою идеею о художествѣ? Съ несчастью, можетъ, и мы докажемъ это сколько возможно осязательно, не смотря на аттестатъ тупоумія и совершенной неспособности въ дѣлѣ музыкальной критики, выданный намъ г. Сѣровымъ».

Засимъ я приступилъ къ подробному разбору «Юдиѳи». Прослѣдивъ шагъ за шагомъ съ искреннимъ сочувствіемъ каждое проявленіе музыкально-поэтической мысли автора, я не скрылъ, что новое произведеніе написано подъ вліяніемъ реформы, произведенной Вагнеромъ, но указалъ, почему именно я болѣе сочувствую нововведеніямъ Сѣрова въ лирической драмѣ, чѣмъ нѣкоторымъ изъ реформъ Вагнера.

Въ заключеніе подробной рецензіи (въ пяти обширныхъ статьяхъ), я представилъ общій выводъ сдѣланныхъ мною изысканій въ слѣдующихъ словахъ:

«Не предаваясь преувеличеннымъ похваламъ, мы скажемъ, однако-жъ, что г. Сѣровъ — з_а_м_ѣ_ч_а_т_е_л_ь_н_ы_й мыслитель въ дѣлѣ композиціи, строго обдумывающій колоритъ и характеръ сочиняемой имъ музыки. Намъ кажется даже, что въ этомъ произведеніи достоинство это рельефнѣе всего выступаетъ впередъ. Г. Сѣровъ точно такъ, какъ и Вагнеръ, отвергаетъ содѣйствіе такъ-называемой в_и_р_т_у_о_з_н_о_с_т_и въ пѣвцахъ; онъ требуетъ отъ исполнителей драматическаго искусства превосходной декламаціи и выраженія, и въ этомъ отношеніи и Вагнеръ, и Сѣровъ совершенно правы. Сѣровъ, какъ и Вагнеръ, избѣгаетъ плавной, хорошо развитой мелодіи, изъ опасенія напасть на избитыя формы, и поэтому (часто) предпочитаетъ въ пѣніи декламацію и нѣчто въ родѣ мелопеи или кадансированной рѣчи. Въ этомъ отношеніи и тотъ, и другой рѣшительно не правы. Нѣтъ никакой надобности писать кабалеты на итальянскій манеръ, разнаго рода польки, рондо или вставлять какой-нибудь галопадъ (какъ это случалось въ старину въ итальянскихъ операхъ) въ минуту драматическую. Но мелодія ясная, чистая, твердаго очертанія есть положительно дщерь вдохновенія; одна она придаетъ жизнь, т. е., плоть и кровь, такъ сказать, музыкальному произведенію, точно также, какъ только м_ы_с_л_ь можетъ одушевить литературное произведеніе» и проч. Оркестровку Сѣрова я призналъ тогда интересною, т. е., живописною и разнообразною, но доказывалъ, что она не всегда достигаетъ того эффекта, на который разсчитывалъ композиторъ. О гармонической постройкѣ «Юдиѳи» и о нѣкоторыхъ гармоническихъ вольностяхъ или лисенціяхъ я не говорилъ, по нежеланію утруждать читателей музыкальною терминологіею, въ чемъ меня неоднократно уже упрекали".